Жанр: Электронное издание
Tureck13
... себе
хахаля, а он из рейса на два дня раньше приехал.
- В квартире никто не жил после десятого?
- Никто. Только сегодня вот Умар тоже по объявлению зашел. Вы не
думайте, я его без регистрации тут и на сутки бы не оставила, он сказал,
что регистрация уже вечером будет. А я даже не успела прибраться после
Игоря.
- Он случайно вещи какие-нибудь не забыл? - спросил Грязнов. -
Расческа какая-нибудь за батарею не завалилась?
- Ничего не забыл и все-все за собой убрал, мне только вот и осталось,
что половики пропылесосить и постельное белье поменять.
Эксперты уже закончили, отпечатков набралось как минимум пятнадцать
разных комплектов, еще чьи-то волоски, чей-то образец почерка в качестве
разгаданного кроссворда и даже следы чьих-то зубов на пластиковой пробке
из-под шампанского, которая валялась под диваном. Квартира была маленькая,
мебели - два шкафа, диван, телевизор, так что осмотр много времени не
занял. Тайников и следов хранения взрывчатых веществ, естественно, никаких.
- Все правильно, - констатировал Турецкий. - Бомбу он здесь не делал,
у него для этого наверняка специальная лаборатория была. Эта хаза у него
для Цветовой конкретно предназначалась, на холостяцкую квартиру вполне
похоже. Чтобы не так убого было, наверняка по мелочи приукрасил вазами,
картинами, ракушками, кораллами всякими-разными, форму с якорями в шкаф
повесил.
- Ну и что? - равнодушно спросил Грязнов.
- А то. За неполных две недели окрутил даму настолько, что она ему
выдала все, что знала, про Чеботарева.
Черный. 15 сентября, 10.25
В телефонном справочнике Балабановых было много, Балабановых Д.
меньше, но все равно много. Возможность того, что нужный человек вообще
больше не живет в Москве, Черный отмел сразу и несколько часов обзванивал
адресные столы, наркологические и психдиспансеры (если несчастный
действительно спился, то должен состоять на учете) - безрезультатно. В
большинстве мест его просто посылали подальше, ибо такую информацию они
кому попало не дают, а там, где ему удалось уболтать девочек на телефоне -
он так проникновенно расписывал собственную всепоглощающую тревогу за отца
(брата, сына), - поискать соответствующие данные, как раз такого Балабанова
и не значилось.
Пришлось вернуться к длинному списку частных абонентов и смириться с
тем, что на поиски, возможно, уйдет не один день. Однако фортуна совершенно
неожиданно преподнесла ему подарок - шестой Балабанов Д. при упоминании о
Кулиниче и Митиной проявил повышенный интерес. А когда Черный заикнулся,
что пишет книгу, в которой желает "вскрыть и заклеймить", Балабанов Д.
пригласил немедленно его навестить.
Хоть в чем-то повезло. Помру в хорошем настроении, невесело пошутил
про себя Черный, выскакивая из квартиры.
Балабанов жил на улице Октябрьской в Марьиной Роще.
Черный поймал такси. На свой джип без тщательного и долгого осмотра он
теперь садиться боялся - мало ли что могли в нем спрятать под капотом или
еще где-нибудь. Попросил водителя остановиться у ларька и купил две бутылки
"Посольской", одну на всякий случай спрятал во внутренний карман куртки -
кто его знает, сколько нужно алкоголику, чтобы войти в состояние
дружелюбной откровенности, и тем более неизвестно, сколько ему нужно, чтобы
окончательно вырубиться.
Дмитрий Андреевич, как он сам отрекомендовался, жил со старушкой
мамой, которую он незамедлительно сплавил погулять. А сам, напялив
сломанные очки, пристально изучил загранпаспорт Черного и его визитную
карточку. В комнату не пригласил, провел на крошечную, убогую, но вполне
чистую кухню. Был Дмитрий Андреевич болезненно худ и небрит, щеголял перед
гостем в старой тельняшке, а вместо правой ноги из обтрепанной штанины у
него торчала резинка протеза. Зато с реакцией у него было все в порядке:
завидев бутылку, отточенными движениями наметал из холодильника квашеной
капусты, огурцов и сала и, свернув пробку, не глядя налил ровно по
полстакана:
- За знакомство.
Черный едва пригубил теплой "Посольской" и, неопределенно махнув на
живот, объяснил:
- Врачи запрещают.
Балабанов не возражал, хлопнул свою дозу, зажевал сплющенным, явно
бочковым огурцом и блаженно вздохнул.
- Так говорите, книгу про Серого пишете? Почитать дадите?
- Подарю столько экземпляров, сколько сможете прочитать, - туманно
пообещал Черный и включил диктофон.
Балабанов налил себе еще, но пить не стал:
- Спрашивайте.
- Вы рассказывайте все, что сможете вспомнить, меня интересуют любые
детали.
- Вспомнить я могу все. В красках и подробностях. Такое и со склерозом
не забудешь, а склероза у меня еще нет. И еще у меня нет ноги, пенсии, жены
и здоровья, а все благодаря господину Кулиничу. С чего начать-то?
- С начала, - предложил Черный.
Балабанов опрокинул в глотку стакан, потянулся к батарее, там у него
россыпью сушилась "Прима", и, раздумывая, долго перебирал сигареты. Наконец
прикурил от газовой горелки и, прикрыв глаза, откинулся на спинку стула.
- Начиналось все как раз очень неплохо. Обыкновенно. В школу вместе
ходили, за девками бегали, хулиганили по-мелкому. Оба особыми успехами в
школе не блистали, но ничего, как-то в вузах оказались. Я в военное пошел,
с физкультурой у меня всегда было на высшем уровне - разряд был по бегу, в
хоккей я неплохо играл, а Кулинича родители на экономический устроили.
Тогда мы почти не сталкивались. Родители все еще по соседству жили,
потому виделись, конечно, иногда, но у него свои друзья образовались, у
меня свои. Я по-прежнему по спортивной линии шел, в хоккейной команде ЦСКА
играл, во втором, правда, составе, но в Москве остался, по военным городкам
ездить не пришлось. А Кулинич в институте вдруг за ум взялся, закончил с
красным дипломом, в аспирантуру пошел, в комсомольских активистах ходил.
Но это все как бы присказка. Самое интересное началось году в
семьдесят восьмом или даже в семьдесят девятом. Зимой. Вот. - Тут он
замолчал так надолго, что Черному пришлось напомнить:
- И что же произошло зимой?
- Меня сбила машина. Дорога была скользкая, гололед, я шел на зеленый
свет, как и полагается, а "Волга" не смогла притормозить у светофора, ее
понесло, и меня слегка задело. Самое удивительное, что поздно уже было и ни
одной машины, ни одного прохожего вокруг. То есть мы вот так на пустом
месте умудрились встретиться. Выскочила из "Волги" девушка и давай меня
уговаривать ехать немедленно в "Скорую", или ко мне домой, или куда мне
надо, только не в милицию. Она, дескать, права дома оставила и все такое. В
"Скорую" мне было без надобности, ну прокатился по льду на заднице, так я
это каждый день на тренировке по многу раз делаю. Но девушка была уж очень
хорошенькая. - Балабанов болезненно поморщился и мелкими глотками, как бы
запивая горечь, выпил водку. - Ей тогда двадцать четыре было, а на вид -
восемнадцать, не больше. Я, конечно, изобразил из себя тяжко раненного и
приказал везти меня домой, мать как раз была на дежурстве.
В общем, переспали мы той же ночью. Она мне компенсировала мои
"тяжкие" последствия аварии. А я возомнил бог знает что, тогда как-то не
принято было вот так, без всяких там ухаживаний, незнакомые люди - и вдруг
сразу в постель. Решил: любовь с первого взгляда. Свидание назначил. Она,
конечно, не пришла. На этом могло бы все и кончиться, но не кончилось.
Зашел я как-то к Кулиничу на работу, не помню уже зачем, но зашел. А
он тогда обитался в Институте нефти и газа. Стою, жду его в холле - и вижу
эту самую Марину. Выходит она из той же "Волги" и шагает прямо мне
навстречу, улыбается как ни в чем не бывало, о здоровье спрашивает. Я
обрадовался, как слон. Решил, что это уже точно судьба нас снова столкнула.
Тут спускается Кулинич, я их познакомил, оказалось, она тоже здесь учится в
аспирантуре, но они до сих пор не встречались. Кулинич сразу на нее глаз
положил, а она на него ноль внимания. Ха, глаз положил! Это даже смешно.
Глаза-то у него разные.
- В каком смысле?
- В буквальном. Один серый, а другой - коричневый. Смотрит на тебя
так, словно двумя рентгеновскими лучами насквозь пронизывает. Женщин это
всегда очень впечатляло. В общем, стоит он и зыркает на Марину своими
разными глазами. Тут ей вдруг заниматься отчего-то перехотелось, и мы
поехали развлекаться втроем. Как Серый за ней увивался! А она стала вдруг
моей девушкой.
Дмитрий Андреевич выцедил остатки водки в свой стакан, выпил, снова
закурил, наполняя маленькую кухоньку откровенно зловонным дымом. Он был уже
изрядно пьян, но говорил все еще вполне связно. И что больше всего поражало
Черного, абсолютно нормально говорил, без фени и каких бы то ни было
лингвистических паразитов, что было странно и удивительно, учитывая, что он
в прошлом военный спортсмен, да еще отсидевший многие годы в колонии.
- Теперь на свидания она ходила исправно, - продолжал тем временем
Балабанов, уже не ожидая от гостя наводящих вопросов и какой-либо реакции
на рассказ, - даже не опаздывала. Я, как честный человек, каждый раз
предлагал ей руку и сердце, а она каждый раз уверяла меня, что сейчас это
немодно. Но спали мы уже постоянно, и я как дурак надеялся, что вот-вот она
забеременеет и тогда уж точно никуда от меня не денется. Вообще, сейчас я
понимаю, что вся эта "любовь" была какая-то странная. Но тогда мне так не
казалось... Она ведь никогда ничего о себе не рассказывала, домой не
приглашала, со своими друзьями не знакомила.
Примерно на третьем месяце наших отношений я выяснил, что она вдова. И
еще много всяких подробностей. Когда она сказала, что ее папа - генерал, я
пришел в ужас и решил, что, наверное, он не желает ее брака с военным, тем
более с каким-то жалким старлеем. Потом оказалось, что он не просто
генерал, а генерал КГБ, что было еще хуже, но папа при этом совсем даже не
деспот и за дочь решать ничего не намерен. Особенно после того, как умер ее
первый муж, который тоже был не шахтер и не плотник, а известный советский
кинорежиссер. Вышла она за него в девятнадцать, а ему при этом было далеко
за сорок.
Дмитрий Андреевич снова замолчал и снова тяпнул водки.
- Выяснял я все это долго. Собирал буквально по крупицам. Вылавливал
из каких-то случайных фраз. Мне тогда так казалось - случайных. Она то
вдруг рассказывала, как жила еще девочкой в ФРГ, когда отец работал в
посольстве, как там все не так, как у нас, но и у нас некоторые живут не
хуже. То начинала мечтать о вилле на Средиземном море. Ну мечтать не
вредно, я это и воспринимал исключительно как мечты, а оказалось, это не
мечты, а конкретные планы, которые я, если претендую на нее, должен
осуществить. Окончательно это вылилось в предложение: ее папа устраивает
меня на хорошую должность, где, если работать с умом, можно зарабатывать не
по советским меркам, и если все у меня получится, тогда можно будет
поговорить и о руке, и о сердце, и о детях, может быть.
Балабанов прервался и просительно взглянул на Черного:
- Допивать будешь?
Черный отрицательно покачал головой и, поколебавшись, достал вторую
бутылку. Дмитрий Андреевич принял добавку с благодарностью, но порцию
Черного тоже допил, чтоб не выдыхалось, и продолжил:
- Наверное, слишком медленно я думал над ее предложением. Глуп был, не
понимал, зачем ей деньги - муж оставил ей квартиру, дачу, машину, тысячи на
сберкнижке, зачем нужно еще? Она мои сомнения не оценила и ушла.
- К Кулиничу.
- Естественно. Он ждал - и дождался. Ему она тоже поставила условие:
"Если хочешь жениться на мне, то должен быть богат, и богат не по-советски,
а по-настоящему". И Кулинич, в отличие от меня, не раздумывал, он вообще
как свихнулся на почве безумной любви и ревности. Диссертацию он, конечно,
защитил, но тут же свою псевдонаучную деятельность бросил и перешел на
работу в Госкомспорт. Может, и был Серый когда-то хорошим и правильным, но
жизнь его согнула по-своему. Оч-чень замысловатым образом.
С поддержкой будущего свекра он быстро рос и дорос в конце концов до
помощника председателя. А Госкомспорт по тем временам ворочал огромными
деньгами: строительство, ремонт и обслуживание спортивных сооружений - от
детских спортивных школ до больших стадионов, поездки за рубеж, валютные
премии за победы на международных соревнованиях. В общем, украсть было что,
да и взятки давали - тоже было за что. Наличие и величина взятки иногда
были единственными аргументами при решении, кого назначить на должность
главного тренера или директора стадиона.
А я кусал локти и пытался уговорить себя забыть и Митину, и друга
детства Кулинича. Но не получалось. Она ведь, собственно, и не порвала со
мной окончательно. Как бы оставила шанс. В общем, я оказался в том же
Госкомспорте, мне накинули очередное звание и посадили в отдел,
курировавший спортивные клубы армии. И года два мы исправно наживали
несметные богатства. У Кулинича, естественно, оказалось денег больше, они
поженились. Надо было, конечно, валить из Госкомспорта, я себя уже на всю
жизнь обеспечил, да еще время началось такое опасное. Брежнев - знаете,
наверное, такого деятеля - умер. Андропов начал какой-то порядок наводить.
Но слишком слаба человеческая сущность перед искушениями, денег же никогда
много не бывает, а там, казалось, так все схвачено, такие покровители на
самом верху. В общем, конец мой был быстрым и бесславным.
Прогорели мы в восемьдесят третьем на афере с машинами, продали десять
"Волг", полагавшихся отличившимся спортсменам, кавказским торгашам. Папа
Митиной не смог или не захотел помочь. Был громкий процесс в военном суде
Московского гарнизона, я же был офицер. За мошенничество, взяточничество и
злоупотребление служебным положением нам дали по восемь лет с конфискацией.
И началась новая моя жизнь...
Черному все это было, конечно, очень интересно, но ужасно скучно,
поскольку его больше интересовало не пыльное прошлое, а нынешние отношения
Митиной и Кулинича. Вывернулся он из-под нее, отмотав срок? Сумел доказать,
кто в доме хозяин? Избил ее хоть раз по старой русской традиции? Или она до
сих пор об него ноги вытирает?
Однако Балабанов вдруг мгновенно раскис, пустил слезу и, размазывая ее
по щетине, заявил:
- Не могу. Завтра приходи. Растравил душу, теперь за себя не отвечаю,
могу и... не знаю, что могу сделать. Завтра давай.
Турецкий. 15 сентября, 14.50
Мысль о том, что Гусев жил практически рядом с ним, можно сказать на
расстоянии выстрела из винтовки, и, выйдя на балкон, Турецкий даже мог,
наверное, наблюдать за киллером в бинокль, если бы, конечно, догадывался об
этом, пробудила в Турецком зверский аппетит и острое желание заехать домой
пообедать. Но, как всегда не вовремя, позвонил Меркулов и порадовал, что
наконец-то разрешили доступ к телу господина Чеботарева.
- А на два часа раньше нельзя было? - возмущался Турецкий. - В ЦКБ я
уже сегодня был, а сейчас я хочу есть.
- Купи себе булочку, - посоветовал Меркулов. - А потом навести Степан
Степаныча. Пожалуйста. Считай это моей личной просьбой.
Турецкий тем не менее заехал домой, похлебал супа в одиночестве -
Ирины и Нинки не было, подумав, поджарил себе еще кусок мяса, не торопясь
съел. Вышел на улицу, купил все-таки булочку, съел и ее и только потом с
чувством глубокого удовлетворения поехал в ЦКБ. Господину Степан Степанычу
подождать полезно - он заставил себя ждать гораздо дольше.
Чеботарева по-прежнему сторожил батальон охраны, но Турецкого
пропустили теперь без всяких препирательств. Раненый в халате поверх пижамы
был уже не в постели - сидел себе в кресле, попивал чай, почитывал газету.
Лицо у него, конечно, было то еще, Турецкий с трудом удержался, чтобы не
заржать. Взрывом Степан Степанычу начисто опалило брови, ресницы и все то
немногое, что было у него выше лба. Остальное он, видимо, сбрил для
симметрии. И теперь по прошествии пяти дней идейный лидер "Единения" имел
совершенно глобусообразную голову с материковыми пятнами загара и ожогов и
островками пластыря, дополняли картину чахлые кустики начавших заново расти
бровей.
Не дождавшись приветствия, Турецкий уселся в кресло напротив и выдал
Чеботареву портрет подрывника:
- Вам знаком этот человек?
Степан Степанович, нехотя отложив газету, долго его рассматривал:
- Никогда раньше не видел.
- У вас есть подозрения, кто мог вас "заказать" и почему?
- Это все чьи-то злобные происки, - отмахнулся Чеботарев, как будто
его не убить собирались, а машину поцарапали или под дверью нагадили. - Я
же честный человек, кто-нибудь хоть раз поймал Чеботарева за руку? Не было
такого никогда. Пытались всякие любители компромата. Даже уверяли, что у
них есть против меня чемоданы документов. Все это чушь собачья, потому что
ничего такого не было. И нет. И не найдут.
- О чем вы хотели поговорить с Романовым в день покушения? - продолжал
задавать "важняк" давно уж припасенные вопросы.
- А какое это имеет отношение к следствию? Никакого не имеет. Я хотел
с ним обсудить политический момент. Стратегию "Единения" на предстоящих
выборах.
Н-да, сотрудничеством тут и не пахнет, хмыкнул про себя Турецкий. До
разговора, значит, Степан Степаныч снизошли только ради послать на фиг.
Ладно, наше дело маленькое - мы спросим, а там хотите - отвечайте, хотите -
нет.
- Как вы относитесь к выдвижению Уколова в претенденты на пост главы
движения?
- Нормальный демократический процесс, - глубокомысленно изрек
Чеботарев после некоторой паузы. - Вы видели, чтобы я рвался к власти,
расталкивая, понимаешь, всех локтями, или держался за нее зубами? Кто вам
сказал, что я стремлюсь захватить в нашем движении единоличную власть? У
нас коллегиальное руководство, как и положено в нормальной политической
партии. Это же вам не армия. У нас каждый знает свою задачу и занимается
своим делом. Уколов - грамотный человек, и ему найдется место в руководстве
движения.
- Но речь же идет о месте лидера, - настаивал Турецкий. - О том, кто
будет под первым номером в избирательном бюллетене.
- Под первым номером будет тот, за кого проголосуют избиратели на
выборах.
- То есть вы не считаете, что это действия, направленные против вас и
инспирированные Пичугиным? Известно же, кто стоит за Уколовым.
Чеботарев остался непрошибаемо равнодушен.
- Я уже говорил. Могу повторить. Выборы руководителя движения - это
нормальный демократический процесс. И я не согласен, что за Уколовым кто-то
стоит, у нас в "Единении" нет марионеток.
- А что вы можете сказать по поводу Бэнк оф Трейтон?
- А что надо говорить?
- Но ваше имя часто упоминается в этой связи. Это каким-то образом
могло послужить причиной покушения?
- Бэнк оф Трейтон вообще от начала до конца взят американской прессой
с потолка. Им нужно делать сенсации, вот они ее и сделали. Направленную
против России в первую очередь, а потом уже против Чеботарева. И это уже не
первая сенсация в западной прессе, направленная против России. И против
Чеботарева. Я знаю, - не без пафоса заявил он, - многим на Западе не
нравится, что Россия - великая держава, но все равно придется им с этим
считаться.
- Вы можете сообщить хоть какие-то сведения, от которых мы могли бы
оттолкнуться в расследовании? - сделал Турецкий последнюю попытку
разговорить Чеботарева.
Как и все предыдущие, попытка оказалась неудачной.
- Вам поручили вести следствие, вы и ведите. Я что, выставляю
претензии, что вы что-то делаете не так, как надо? - Чеботарев снова взялся
за газету. - Я в вашу работу не лезу. Занимайтесь своим делом, а я сам
разберусь, кто меня "заказал" и за что меня "заказал".
- Ладно, дело ваше. Хотя, конечно, и мое тоже это дело. И последний
момент. Пусть ваша служба безопасности будет о всех ваших планах по
передвижению как в городе, так и за его пределами сообщать мне
заблаговременно. Оревуар.
Ну и флаг вам в руки, досадливо сплюнул Турецкий, выбравшись за ворота
ЦКБ. Желаете, чтоб добили?! Ради бога. Одним говнюком меньше будет. Но если
вы, дражайший Степан Степанович, сами весь этот цирк устроили, а теперь
собираетесь нашими руками своих закадычных врагов потрошить... То фиг вам!
И не мечтайте даже.
Без четверти семь Турецкого вызвал Меркулов:
- Реддвей просил тебя прибыть на угол Денисовского переулка и
Доброслободской, это в Лефортове. Сказал, чтобы ты приехал на служебной
машине и сразу ее отпустил. Пойдешь по правой стороне в направлении
Большого Демидовского переулка, увидишь пластиковый навес...
- Он на улицу вообще выглядывал, когда мне свидание назначал?! -
Турецкий подошел к окну: лило как из ушата, и это еще слабо сказано, гром
гремел даже не отдельными раскатами, а непрерывной канонадой. - Выбрал
момент в шпионов играть! Тоже мне водолаз! У меня даже зонтика с собой нет.
- Не брюзжи. Сказано же: встреча под навесом. - Меркулов извлек зонт
из шкафа и торжественно вручил Турецкому.
- А мне непосредственно он, значит, позвонить не мог - конспирация! -
Турецкий недовольно покрутил зонт в руках. - Догадался, что я его пошлю
подальше, и решил обратиться через тебя. Вот задница!
Полные туфли воды он зачерпнул еще во дворе Генпрокуратуры, когда
садился в машину, поэтому в Лефортове смело шлепал по лужам, не глядя под
ноги. Из-за грозы было совершенно темно, и нужный навес он едва не
проскочил. Нырнув под него, первым делом прикрылся зонтиком как щитом по
примеру Реддвея. Прямо напротив них на мостовой было целое озеро,
проезжающие машины щедро окатывали прохожих, все старались побыстрее
проскочить мимо.
Турецкий вытащил из-за пазухи фляжку с коньяком, нарочно медленно
отвинтил крышку, чтобы подразнить Реддвея, сделал неторопливый глоток и
только потом протянул ему.
- Ну что стряслось? Ты сегодня где собирался весь день торчать?
- В аудиторской комиссии МВФ, - буркнул Реддвей.
- И там решили, что гуляние в темноте по лужам способствует отысканию
пропавших десяти миллиардов? Или пятнадцати, сколько там?
Коньяк на Турецкого не подействовал, по крайней мере сразу, его
передернуло от холода. Реддвей, тоже основательно промокший, на холод
внимания не обращал и вернул флягу, едва пригубив.
- За мной следят. Квалифицированно. Я их ни разу не засек. Пишут
разговоры и докладывают Симпсону.
- Тогда откуда ты знаешь, что следят, раз не засек?
- Я испачкал ему костюм и, пока он чистил брюки, устроил
экспресс-обыск. Нашел отчет обо всех своих передвижениях. Ему помогает
кто-то из посольства, а может, у него здесь целая команда.
- Тем лучше. Значит, он нас на кого-нибудь выведет. - Турецкий еще раз
приложился к фляге и вынул из кармана мобильный телефон в полиэтиленовом
пакете. - Нужно предупредить Дениса Грязнова, что Симпсона могут
прикрывать.
- Спрячь! - потребовал Реддвей. - Тебя наверняка тоже прослушивают. -
Он посмотрел на часы. - Пойдем. Симпсон здесь рядом, во Внешбанке,
заседание аудиторской комиссии закончится максимум через пять минут. Нужно
успеть найти твоего Дениса.
Турецкий с Реддвеем вынырнули из-под навеса под дождь, рысцой добежали
до угла и увидели толпу на крыльце Внешбанка. Некоторые уже успели
рассесться по машинам. Реддвей остановился и выругался по-английски.
- Опоздали! Вон Симпсон отъезжает!
В этот момент из переулка вылетел микроавтобус, ударил в бок
"Жигули"-"шестерку", пристроившуюся за "фордом" Симпсона, и прижал ее к
бордюру. "Жигуль" заглох. Турецкий тоже выругался, потому что узнал
выскочившего из него водителя:
- А, Денискин паренек! Отъездился!
Он кинулся к военному грузовику, остановившемуся у светофора (других
машин поблизости, как назло, не было), вскочил на подножку, распахнул
дверцу и показал удостоверение сопровождающему офицеру -
подполковнику-связисту:
- За тем коричневым "фордом"!
Подполковник, поколебавшись секунду, кивнул:
- Садитесь в будку. Скорее, а то уйдет!
Пока они разговаривали, Реддвей обежал фургон сзади и уже протиснулся
внутрь, Турецкий запрыгнул на ходу. В будке было темно, грязно, тесно,
нестерпимо воняло бензином и еще бог весть какой дрянью. В стены были
вмонтированы многочисленные приборы с рядами массивных тумблеров, посредине
металлический стол, возле окон с обоих бортов - металлические лавки. Хотя
проезжая часть была в идеальном состоянии после недавнего ремонта, кузов
трясло и ежесекундно подбрасывало, как на раздолбанном проселке. Реддвей
одной рукой ухватился за выступ приборной стойки, другой намертво вцепился
в лавку.
- Военная тайна, - он кивнул на тумблеры. - Куда это мы едем, ты
понимаешь?
Турецкий осторожно приподнялся и прильнул к заляпанному грязью стеклу.
- По-моему, по Садовому кольцу, по Садово-Черногрязской.
Реддвей заволновался:
- А если Симпсон свернет куда-нибудь в центр, где движение грузовиков
запрещено?!
- Черт его знает! - Турецкий пожал плечами. - Автомобиль военный, им
закон не писан. По идее они вообще не имели права нас подбирать. Может,
позвонить Грязнову, запросить поддержки? И вылезем отсюда, а то меня сейчас
стошнит
...Закладка в соц.сетях
