Жанр: Электронное издание
Advokt13
...ающие механизмы, мало что понимая.
- Володя, вы выйдите на минутку, - попросил Бухгалтер. - Мы проверим
оборудование в деле.
Володя пожал плечами и удалился.
- Значит так, я надеюсь, вы прихватили с собой детектор купюр?
Чеченцы кивнули.
- Молодцы, - похвалил Бухгалтер. - Основательные люди. Попробую
удовлетворить ваше любопытство.
Бухгалтер покрутил ручки настроек, пощелкал тумблерами.
- Отвернитесь, - попросил он. - Мне так спокойнее будет. Я тоже
человек основательный.
Вагик скосил глаза и заметил, как Бухгалтер вставил в какую-то машину
несколько металлических пластинок.
"Клише", - догадался он. Такие пластинки он видел в фильмах о
фальшивомонетчиках.
- Можно смотреть. Андрюша, там за тобой выключатель, погаси свет. Я
вставлю бумагу.
Телохранитель щелкнул выключателем. Горела лампочка только на лотке
большого ризографа.
- Ну, ловите, - сказал Бухгалтер. - Андрюша, можно включать свет.
Аппараты зажужжали, запищали, дернулись многочисленные стрелки на них.
И из лотка ризографа выползла пятисотрублевая купюра.
Чеченцы невольно шагнули вперед.
Но Бухгалтер опередил их, взял купюру, посмотрел на свет и только
после этого подал Старику.
Детектор проглотил ее, как родную.
- Еще, - сказал Амир.
- Но - последнюю, - вздохнул Бухгалтер.
Вторая купюра выползла чуть быстрее.
На этот раз ее схватил Мурза. Бумажка была горячей.
- Ага, - утробно выдохнул он.
Детектор снова даже не пикнул.
И в этот момент в дверь застучали.
- Иван Ливанович, все, хватит! - умоляющим голосом просил Володя.
- Действительно, - развел руками Иван Ливанович. - Пора и честь знать,
господа. Не дай бог...
- Еще, - сказал Старик.
- Иван Ливанович, я вас прошу...
- Господа, имейте совесть!
- Еще, - сказали чеченцы хором.
- Нет-нет! - замахал руками Бухгалтер. - На первый раз достаточно.
- Еще.
- Не буду. Все.
- Не, ты понял? - зло улыбнулся соплеменникам Шамиль.
- Еще, - шагнул вперед Мурза и сунул руку в карман.
- Вот же зануды! Володя! Еще минутку! - разозлился Бухгалтер. - Мы
быстро.
Он снова нажал что нужно, снова все загудело и зажужжало - и выползла
купюра.
- Все! Больше ни одной. За показ деньги платят.
Бухгалтер стал поспешно выключать аппаратуру.
На этот раз чеченцы остались довольны.
Володя оказался упрямым как осел.
- Нет, деньги вперед, - твердил он чеченцам, хотя они уже и упрашивали
его, и угрожали и даже доставали пистолеты.
- Деньги платите, забирайте все. Денег нет - ничего не получите.
Бухгалтер в спор не влезал.
Чеченцы горячились около часа, а потом, кряхтя, стали раскрывать свои
чемоданчики и выкладывать доллары.
- Куда доставить? - спросил Володя.
- Мы сами заберем, - сказали чеченцы. - Три машины хватит?
- Вполне.
Чеченцы оставили в подвале Вагика, а сами поехали организовывать
машины для перевозки оборудования, бумаги, краски и прочего, подыскивать
помещение для работы. Бухгалтер уехал с ними, а телохранитель его остался.
Вагику предложили чай или кофе. Он предпочел кофе и через пять минут
спал непробудным сном. Его уложили в комнатке, крепко заперли.
Володя побежал вставлять в ризограф новые купюры (из нехитрого
аппарата вылезали вставленные туда заранее самые настоящие деньги, которые
с успехом и выдавались за фальшивые). Прибежал охранник.
- Чип, там Нина Николаевна.
- За час успеем? - спросил Чип телохранителя Бухгалтера.
- Должны, - ответил Сынок.
- Впусти, - кивнул Чип охраннику.
Вошли пятеро угрюмых азербайджанцев и одна подвижная дама, которая тут
же обратилась к Чипу:
- Володя, я, как обещала. За списочком. Вы приготовили?
- У вас система Бэ Цэ двенадцать-двенадцать?
- Нет, у нас Игрек Бета двадцать четыре-ноль семь.
- А да... Бэ Цэ - это документы. У вас, кажется, посложнее что-то.
- Посложнее, - хитро улыбнулась дама и подмигнула азербайджанцам.
- Пройдемте.
- Так, господа, деньги, надеюсь, при себе? - обернулась к
азербайджанцам дама. - Если мы только на экскурсию, то нечего людей и
беспокоить. Они и так всего боятся.
И новая компания пошла смотреть, как из ризографа вылезают "фальшивые"
купюры.
Всего таких падких до легкой наживы компаний в этот день побывало в
подвальчике аж пять.
Глава 41. ЧИСТОПЛЮЙ.
Гордеев привычно прислонил карточку к электромагнитному датчику и
вошел в офис. "Эрикссон" впустил адвоката, как всегда обдав его запахом
ксерокса и озона. Сослуживцы, не отрывая седалищ от сидений, приветствовали
его, блестя лысинами и очками. Прошуршала ресепшионистка со следами
неопределенного торжества в лице. За столом Ирины Пастуховой сидела новая
девушка - низенькая, коротконогая, уродливой и добродетельной наружности,
кажется, ирландка. По офису уже ползли слухи о крахе Пастуховой - кто-то,
оказывается, видел ее в "Патруле", кого-то вызывали к следователю, и,
разумеется, добрые вести не лежат на месте - девяносто процентов офиса были
уже в курсе событий. В то же время - странно - были люди, которые пребывали
в полнейшем неведении. Во-первых, это были честные служаки, не завязавшие
приятельских контактов с сотрудниками, а оттого лишенные информаторов.
Во-вторых - иностранцы. Гордеев был убежден, что Владимир Дмитриевич,
самодовольно склонивший сытую физиономию над бумагами, был не осведомлен о
повороте в судьбе своей бывшей подчиненной. В тайниках души Гордеев
надеялся, что когда-нибудь Ирина освободится от заточения и победно
вернется в "Эрикссон". Как бы то ни было, Юрий Петрович был мечтателем, но
мечтателем трезвым. Даже если ему и удастся выпутать Ирину, он понимал, что
она вряд ли вернется в "Эрикссон", ставший для нее символом зла и клеветы.
К сожалению, полностью отдаться раздумьям об Ирине, о том, как помочь
ей, у Юрия Петровича не было возможности. Толчея разных дел - вздорных,
пустых - занимала немалую часть его времени. Второе место после Ирининого
дела занимало дело депутата Кобрина, с которым еще предстояло повозиться.
Надо заметить, что депутат проявлял все большую и большую активность, все
большее любопытство о том, как движутся его дела, - это и понятно, Аркадий
Самойлович был человек нервный, не выносящий и малого дискомфорта в своей
полной благ жизни государственного деятеля. Статья в "Новом экспрессе",
очевидно, была не так уж безобидна, и развернутая газетой кампания уже
получила огласку. Во всяком случае, волнение Аркадия Самойловича возрастало
день ото дня.
Едва расположившись за рабочим столом, Гордеев был как раз отвлечен от
дел звонком депутата. В голосе Кобрина слышалась начальственная
значительность и некоторое превосходство, из чего Юрий Петрович заключил,
что Кобрин разговаривает на чужом слуху.
- Юрий Петрович? - высоким поставленным голосом воззвал Кобрин в
трубке.
- Да, Аркадий Самойлович.
- Меня интересует, насколько вы продвинулись в деле? Как долго мне еще
ходить оклеветанным?
Кобрин делал попытку говорить иронически, но чувствовалось, что он
волнуется.
- Пока нечем вас порадовать, - отозвался Гордеев. - Я встретился с
редактором. Мне было показалось, что он готов пойти на уступки, но,
кажется, пока еще не время. Я пробовал говорить с ним о вариантах договора,
но он ни в какую. Кажется, он предпочитает роль обличителя.
- О каком обличении вы говорите? - возмутился собеседник. - Мы можем
говорить только о факте безоглядной клеветы, о возмутительной провокации...
Гордеев укрепился в подозрении, что рядом с Кобриным кто-то есть,
возможно, не близкий к делу, но все же не посторонний. Оставалось
недоумевать, почему Кобрин выбрал для звонка такое неудачное время.
- Конечно, - тускло согласился Гордеев, - мы с вами понимаем, что
редакция не права, но так или иначе мне дали понять, что располагают
убедительными документами о вашей причастности... Я еще не пробовал
говорить о возможности компенсации...
- Вот! - гневно прервал его Кобрин. - Вот она, человеческая природа,
они не знают, что им предпочесть - быть им тщеславными или жадными! Все эти
народные обличители на одно лицо - либо продаются за деньги, либо за
почести!
Гордеев про себя подумал, что и Аркадий Самойлович немногим отличается
от своих недругов, но, как вежливый человек, конечно же промолчал.
- Я не знаю, что может сделать честный человек, сталкиваясь с
узкоэгоистическими интересами определенной группы писак...
Кобрин вышел на привычную риторическую тропу и приготовился долго и с
упоением говорить.
- Аркадий Самойлович, - остановил его Гордеев, - мне кажется, что вы
несколько стеснены в разговоре. Может быть, нам было бы удобнее
встретиться?
- Да, да, - согласился порывисто Кобрин, - именно встретиться.
Конечно, такие темы не обсуждаются по телефону. Но вы знаете, Юрий
Петрович, что я весьма занят. Клянусь, у меня нет и мига свободного. Как ни
возвышенно это звучит, за мной интересы российских граждан - моих
избирателей...
- Кажется, я мог бы с вами встретиться после обеда, около часу, -
сказал Гордеев, листая ежедневник.
- Да, да, после часу. Я согласен. Где?
- Или нет, - сделав пометку в записях, продолжил Гордеев, - вернее
всего, в два. Да, в два я могу быть точно, без опоздания.
- Да, да, - все очевиднее волнуясь, промолвил занятой депутат, - в
два. Я отменю кое-какие дела.
- А лучше всего в четыре, - заключил Гордеев, припомнив необходимость
быть на сегодняшнем брифинге в "Эрикссоне". Да, в четыре.
- Хорошо, хорошо, - соглашался на все готовый Кобрин, - в четыре так в
четыре. Ах, эта нелепица, ерунда меня необыкновенно раздражает. Вместо того
чтобы думать о важных делах, приходится копаться в грязи. Это так противно,
это так низко...
Кажется, Кобрин совсем заврался. Гордеев уговорился встретиться с
депутатом в четыре часа на его территории, в здании Государственной думы.
Гордеев привык не раздражаться на своих клиентов. Некогда у него был
приятель - психиатр. Гордеев навестил друга, и тот, желая показать молодому
юристу быт и нравы психиатрической клиники, повел его по коридору между
палат. Среди неброских картин безумия (отделение было для тихих) Юрию
Петровичу запомнилась одна - из палаты выбежал всклокоченный маленький
человечек средних лет и, указывая на друга-врача пальцем, закричал: "Дурак,
дурак, глядите, дурак!" Психиатр, интеллигентный человек, любитель немецкой
философии, сам житейский философ, вдруг побагровел лицом и заорал на
пациента: "Сам дурак!" Кажется, именно тогда у Гордеева возникло убеждение
в том, что задача истинного профессионала - парить над пустыми амбициями
этого мира, не позволяя увлечь себя тщеславию и гневу. Как ни раздражал его
Кобрин со своим бесконечным лживым гражданским пафосом, Гордеев помнил, что
Кобрин его клиент, возможно, действительно неплохой человек на своем месте.
Потом, Кобрин платил ему (Гордеев вздохнул), а профессия адвоката
предполагает необходимость становиться на субъективную точку зрения. По
сути дела, адвокату платят не за то, чтобы он дознался истины, а за то, что
он видит дело с той стороны, с какой хотелось бы клиенту. Ну, например:
негодяй-племянник захочет отсудить у совершенно правой и добродетельной
тетки большие деньги. Он платит знаменитому адвокату немалую, хотя и
меньшую, сумму, и дело выиграно! И все и в зале и в печати готовы будут
признать - гениальный адвокат. Разумеется, Гордеев избегал дел подобного
толка. Но за годы адвокатской практики он убедился совершенно, что
абсолютно невинных людей не существует, что в конечном итоге любое
возмездие, в какой бы форме оно ни настигло человека, можно рассматривать
как заслуженную кару судьбы. Всякий невинный сам в себе, как любой человек,
носил вину - пусть не выявленную. Но и сам Гордеев был человеком. И он
понимал, что достаточно лишь поменять точку зрения, чтобы увидеть мир
совсем иным, с совсем другими представлениями о добре и зле, о темном и
светлом. Примечательно, что всякий наш поступок мы для себя можем объяснить
и оправдать, внутренне смириться с ним, во всяком случае, или, даже жестоко
казнясь своим проступком, тем не менее жить, не питаясь тюремной баландой и
не накладывая на себя руки. Иными словами, мы ведем себя как психологи,
рассматривая собственную душу такой, какая она есть. Если же нам доводится
прослышать про тяжкие преступления других людей, даже не про тяжкие -
просто про необычное поведение или про обычные грешки, мы меняем точку
зрения. Психология забывается, и ее место заступает этика, то есть наука о
человеке, каким он должен быть. И разумеется, реальный человек оказывается
несказанно меньше нравственного идеала, созданного общественными
представлениями, и подлежит осуждению. Вряд ли кому-то из нас захочется
оправдать маньяка и насильника фактом его тяжелого детства, психической
травмы, разрушившей его личность. Мы видим только следствие этой травмы и
судим не причину, а следствие. Так мы и не адвокаты. В обязанности
квалифицированного адвоката входит проникнуть в мир своего клиента,
обнаружить в нем ту опору, с которой мир увидится его глазами, и убедить
общественность в том, что подследственный - такой же член общества, как и
все.
Эти философские размышления занимали довольно небольшую долю в
сознании Гордеева. Каналы его мысли были заполнены текущими делами разного
рода. Кажется, он параллельно думал и о Кобрине, и об Ирине, и о брифинге в
"Эрикссоне" и наружно при этом оставался спокойным и грустным человеком.
Отлучившись с работы (у Гордеева был прием в консультации, но он
попросил коллегу его заменить), адвокат направился к зданию Госдумы. Ему
удалось припарковаться в переулке прямо напротив здания Думы.
Юрий Петрович поднялся на указанный этаж в кабинет Кобрина.
Депутат ждал Гордеева в кресле, нервно скрестив пухлые ноги.
- Ну что? - спросил парламентский деятель.
Вопрос этот был бессмысленным, но нуждался в ответе. Гордеев присел
рядом и размеренным, утешающим голосом изложил последние события.
- Вот так вот, Аркадий Самойлович, - подытожил он, - из встречи с
юрисконсультом газеты я вынес только одно. У редакции есть пакет
документов, на их взгляд, не подлежащих сомнению в подлинности.
Договориться они не хотят.
- Как то есть не хотят? - возопил Кобрин. - Значит, обозначьте им
такие условия, чтобы они не могли отказаться.
Гордеев вздохнул.
- Аркадий Самойлович, вы мне не дали таких широких полномочий.
Кобрин насупленно замолчал.
- Ну ладно, - сказал он мрачно, - чего они хотят?
- Я не знаю. Не похоже, чтобы они готовы были на торг.
- Все готовы на торг! - закричал друг народа. - Это вопрос суммы. Есть
такие деньги, против которых никто не может устоять. Есть деньги, которые
сломают любую порядочность, а вы говорите - неспособны на торг! Глупости.
- Вам виднее, - сухо вставил Гордеев.
- Да, Юрий Петрович! - взвился депутат. - Да, мне виднее! Я на своем
месте повидал немало, смею вас уверить. Очень немало, - он погрозил в
пространство жирным пальцем. - И будьте уверены, Юрий Петрович, не встретил
еще человека, который не назвал бы точную сумму, за которую его можно было
бы купить. Точную, Юрий Петрович! Разумеется, в случае торгов цены будут
завышены, чтобы потом сбавить на треть и ударить по рукам. У каждого есть
свой прейскурант. Каждый вам назовет цену за мелкую пакость, за клевету, за
лжесвидетельство, за кражу. Даже за убийство.
Гордеев посмотрел на депутата. Кобрин ответно метнул злобный взгляд
из-под нахмуренных бровей. Его мясистый, зарозовевший лоб покрыла испарина,
на крыльях носа обозначились капли пота.
- Да, убийство, - перевел дыхание Кобрин.
- Как странно, - сказал Гордеев, - как раз сегодня я сказал, что
такими вещами не занимаюсь.
- Не верю, Юрий Петрович. Хотя и не хочу вас обижать - скажу: не верю.
Гордеев с унынием наблюдал этого перепуганного и исходящего желчью
человека. Как все-таки значимо простое, мещанское спокойствие, простое
благополучие. Еще недавно этот большой, самоуверенный человек, видимо,
искренне считал, что он является опорой государственности, морали, а теперь
злобно выкрикивал аморальные лозунги и призывал мироздание в свидетели
своей правоты. Гордееву захотелось свернуть этот разговор, и он просто
сказал:
- О чем я могу с ними договариваться?
Кобрин отдышался.
- Для того чтобы вернуть доброе имя, я готов поступиться многим. У
меня достаточно средств, чтобы восстановить справедливость - во всяком
случае, в частном вопросе. Я попросил бы вас прояснить конъюнктуру. Я
любезно прошу вас немедленно - немедленно, Юрий Петрович, - отправиться в
редакцию. Дело не терпит отлагательства. Если они заводят разговор о суде,
значит, они ждут суда. Они хотят дешевой сенсации, раздавив меня. Не
выйдет! - опять грозно и со страхом в то же время потряс он пальцем. - Я
уже сказал, Юрий Петрович, что для своего имени я не жалею денег. Можете
торговаться в пределах ста тысяч. Долларов.
Их глаза встретились.
"Откуда у вас такие деньги?" - спрашивал взгляд Гордеева.
"Вам должно быть известно только то, что они у меня есть", - отвечали
ему кобринские глаза.
- Я торговаться не буду, - с достоинством сказал Гордеев. - Я только
узнаю, возможен ли такой вариант разрешения конфликта. Если возможен только
такой вариант - мне придется с вами раскланяться, Аркадий Самойлович. Этим
могут заняться люди и с меньшей квалификацией. Но во всяком случае, я
позвоню вам немедленно, как только получу ответ.
- Чистоплюй, - прошипел Кобрин, когда за Гордеевым закрылась дверь.
- ...Хрюша, Степашка, Каркуша, Чебурашка, Гена, Карлсон, Лейла,
Фатима, Зухра, Хафиза, Зульфия, Фарида, Зарина, Гюльчатай... Гюльчатай! Где
Гюльчатай?!
Гюльчатай в строю опять не было. Сынок выругался про себя и пошел
искать этого косоглазого придурка. Исмаил построил остальных и приказал
грузиться в вагон.
Гюльчатай сидел в кустах неподалеку и с неподдельным интересом
рассматривал молодого воробушка, только что вылетевшего из гнезда.
Воробушек с не меньшим интересом рассматривал круглую желтую физиономию
Гюльчатая.
- Ты чего тут делаешь?! - Сынок толкнул парня в спину, отчего тот чуть
не упал. Воробушек испугался и перепорхнул на ближайшее дерево.
- Я руськи не понимай, извинэт, больси не будай, Гульсатай тут, -
залепетал мальчишка, вскочив на ноги.
- А я по-вашему не понимай! - ругнулся Сынок. - Марш в вагон. У себя,
блин, всех воробьев поели, теперь на наших насмотреться не могут.
Запрыгнув в вагон последним, уже когда состав лязгнул стыками, Сынок
закрыл тяжелую деревянную дверь. Состав начал набирать ход.
- Ну что, накатим? - Исмаил достал из сумки флягу со спиртом и кружку.
- Попозже. - Сынок залез на штабель ящиков под самый потолок, к
окошку. - Как только границу переедем.
- Ну как знаешь, - пожал плечами Исмаил и сунул флягу обратно. - Эй,
желтопузые, сплясали бы хоть, что ли.
Желтопузыми были вьетнамцы. Или кампучийцы, кто их разберет. Кажется,
там были и те и другие. Но и те и другие были незаконными эмигрантами.
Правдами и неправдами они пересекали несколько границ, на товарных поездах,
на баржах с углем, на электричках, на попутках, просто пешком добирались до
Москвы, чтоб оттуда через Украину, через Белоруссию, через Польшу попасть в
Западную Европу, чтобы там, вдали от голодной родины, найти хоть
какую-нибудь работу, которая сможет прокормить их и их многочисленные
семейства, оставшиеся дома.
Этот желтый ручеек потек с Востока на Запад, как только границы России
стали прозрачными и дырявыми. И течение этого ручейка от Амура до самой
Вислы было поделено на участки. На каждом участке действовали проводники,
которые предоставляли младшим братьям "крышу", провозили их через
милицейские кордоны, через границу, если она была на участке проводника,
устраивали им ночлег и кормежку на стоянках. Все это делалось, естественно,
не из чувства интернациональной солидарности. За все брались деньги, причем
чем сложнее был участок, тем большая сумма.
Участок Москва - Гомель был самым сложным, поэтому и стоил он по
пятьсот долларов с носа. "С носика", - как сказала Мата, когда предложила
Сынку и Исмаилу прокатиться туда и обратно. Ну и они, естественно,
согласились. Им причиталась половина суммы плюс комиссионные за доставку
людей оттуда. Оттуда они тоже должны были привезти народ. Не ехать же
порожняком. Но до Белоруссии надо было еще доехать. А пока они сопровождали
восемьдесят перепуганных, вечно настороженных азиатов. Поначалу их было
восемьдесят пять, но пятерых повязали еще где-то под Астраханью. Так, по
крайней мере, сказал предыдущий проводник.
В сумке Сынок вез восемьдесят паспортов. Во всех паспортах была одна и
та же фотография и одно имя - Ман Ли. Мужчине на фотографии было лет
пятьдесят, хотя никому из группы не было больше тридцати. Эти эмигранты
наивно полагали, что все азиаты для европейцев на одно лицо, а поскольку
имя Ли самое распространенное в Китае, то с них и взятки гладки. Когда
Сынок с Исмаилом решили выяснить, как же звать этих узкоглазых на самом
деле, имена их оказались трудноотличимыми друг от друга - Сям, Нам, Вам,
Люм, Нгуэн и так далее. Поэтому Сынок, не задумываясь, на время следования
дал каждому из них другое имя. Те запомнили и даже могли повторить каждый
свое.
Поездка предполагалась длительная, но не очень опасная. Было у нее две
цели. Задание от Маты, которая, как теперь понимал Сынок, курировала именно
эмигрантский бизнес, они получили, во-первых, как расторопные, проверенные
и трудолюбивые члены братства, а во-вторых, задание предполагало долгое
отсутствие в Москве, что делалось в целях безопасности. После аферы с
фальшивомонетчиками по столице рыскали обманутые чеченские,
азербайджанские, грузинские, даже латышские мафиозные ищейки. Не дай бог
кто-нибудь попался бы им на глаза.
Дело готовилось долго и тщательно, проваливать его теперь, когда
сгребли с олухов-бандитов около четырех миллионов долларов, было глупостью.
Сынок не присутствовал в начале операции, но ее конец он видел сам,
сам принимал в нем участие.
Бухгалтер, которого он сопровождал в последние дни, и был тем самым
Каэсом. Они раскручивали чеченцев. Мата раскручивала азербайджанцев. Зиг
дурил латышей, а Дон - грузин. В контору Чипа доверчивых и жадных бандитов
привели в один день, в тот самый. Тогда же все и рассчитались. А уже через
полчаса, когда из подвальчика на территории МГУ уехали азербайджанцы, все
оборудование было вывезено в монастырь, все "фальшивомонетчики" как сквозь
землю провалились. Сынок сам помогал грузить все более или менее ценное в
машину. Приехавшие за компьютерами и станками посланцы бандитов нашли
только беспробудно спящих своих полномочных представителей, которые все
никак не могли проснуться, а тем более объяснить, куда девался подпольный
магазинчик.
Самое сложное было - скрыться "фальшивомонетчикам". Но уйти смогли
все. Как рассказал Каэс, он просто вышел в туалет. И не вернулся...
- Ну как там, снаружи? - спросил Исмаил у Сынка, не перестававшего
смотреть в окно.
- Никак, - пожал плечами Сынок. - Дорога и дорога.
- А че ж ты тогда пялишься? Слезай, дерябнем.
- Не хочу. - Сынок продолжал смотреть в окно на плывущие мимо
березки. - Уже этот спирт в глотку не лезет.
- А чего ж ты хочешь? Шампанского?
- Бабу хочу, - вздохнул Сынок.
- А вон их сколько, желтопопеньких! - Рассмеялся Исмаил. - Выбирай
любую. Зухра, Зульфия, Лейла, Фарида...
Вьетнамцы, услышав свои новые имена, оживились, зашевелились,
защебетали что-то на своем птичьем наречии.
- Да нет, спасибо. - Сынок слез с ящиков и прыгнул на свою лежанку в
конце вагона. - Я посплю часика четыре, а ты посторожи пока. Добро?
Разбудишь, когда к границе подъедем.
Это была уже вторая граница. Первая была русско-украинская, вторая
украинско-белорусская. И на той и на другой границах больше всего
свирепствовали хохлы, не наигравшиеся еще в самостийность. Русским
пограничникам было абсолютно все равно, они даже не стали заглядывать в
вагон. А вот хохлы на прошлой границе, в Конотопе, шмонали прилично.
Пришлось несколько раз под поездом, между колесами, переползать всем
кагалом из вагона в вагон, а потом еще четыре часа, до конца следующего
перегона, толкаться в одном вагоне со свиньями.
Зато теперь они оккупировали почти порожний товарный вагон, в котором
везли только несколько десятков ящиков с какими-то железяками. И вагон этот
шел как раз в Гомель, так что если повезет на границе, то можно будет
доехать до самого конца без пересадок.
Вьетнамцы, как только влезли в вагон, тут же бросились потрошить
ящики, облепив их как саранча. Только когда Исмаил набил одному морду,
остальные утихомирились. Они вообще только и смотрели, что где стянуть. С
ними даже спать приходилось по очереди, чтобы не обобрали до ниточки.
Исмаил их за это готов был задушить, совсем забыв, что всего несколько
месяцев назад он и сам был готов не только обокрасть, но и прирезат
...Закладка в соц.сетях
