Жанр: Электронное издание
Advokt13
...илась в прихожую.
Через несколько секунд хлопнула входная дверь.
- Так, я вас внимательно слушаю! - снова обратился к адвокату
Виноградов.
- Вы, наверное, уже в курсе, что случилось с помощником вашего шефа
Кобрина.
- Да, это очень прискорбно. Мы говорили уже об этом с Аркадием
Самойловичем.
- Игорь Олегович, а вы давно знали Ливанова?
- Ну в общем-то почти что столько, сколько он работал помощником моего
шефа.
- А Аркадий Самойлович сказал, что это вы рекомендовали Ливанова ему в
помощники.
- Да? Он так сказал? - На секунду оторвался Виноградов от кофе. - Ну
что ж! Аркадий Самойлович человек занятой, всего может и не помнить.
Несмотря на то что наш народ вовсю ругает Думу, нагрузки там у депутатов
сумасшедшие. Простите, я все-таки сварю кофе.
Виноградов засуетился у плиты. Гордеев взглянул на заляпанную газовую
плиту, немытую посуду.
- Быт у вас не очень налажен, - отметил он.
- Да, пока не до того было. Только переехал. Район замечательный.
Тихо, спокойно - даже по рабочим дням.
Гордеев посмотрел за окно, которое выходило во двор дома. Дворик
действительно казался уютным и тихим. Гордеев снова увидел девушку, которая
несколько минут назад покинула квартиру Виноградова. Она лениво
раскачивалась на облупленных качелях детской площадки, монотонно выдувая
изо рта жвачные пузыри. Кто-то позвал ее. Девушка обернулась. Группа
подростков каталась на роликах вокруг здания школы, заезжая на хоккейную
площадку, где были разбросаны ящики и автомобильные шины, служившие
преградами для роллеров. Девушка подошла к подросткам, толкавшимся за
оградой хоккейной коробки. Закурила вместе с ними.
- Это очень странно, - вернулся к прерванному разговору Виноградов. -
Действительно, списки помощников я готовлю сам. Кобрин их только
подписывает. Но за Ливанова как раз Аркадий Самойлович специально просил.
Даже напомнил мне дважды. Это очень странно, что он запамятовал.
- Вы не могли бы сказать, в решении каких вопросов участвовал Ливанов?
- Вы задаете не очень корректные вопросы, - усмехнулся Виноградов. -
Если Кобрин вам не сказал, то... Даже несмотря на то что вы адвокат Аркадия
Самойловича, я все же не могу без его ведома вводить вас в курс его дел, -
уже жестко прибавил он. - Хотя, с другой стороны, дело касается
расследования убийства нашего человека...
Виноградов на некоторое время задумался.
- Вы знаете, вся его помощь, если быть до конца честным, сводилась, в
основном, к исполнению личных просьб Аркадия Самойловича. Вы же понимаете,
что у Кобрина совсем нет времени заниматься своими бытовыми проблемами.
Кажется, Ливанов помог решить вопрос со строительством дачи. Все
официально. Легально. Просто Ливанов ускорил сам процесс подписания
некоторых бумаг.
Затем, по-моему, помог жене Кобрина. У жены обнаружили сложное
заболевание, срочно необходима была дорогая операция. А Кобрин, как
известно, взяток не берет. Денег не оказалось. В общем, Ливанов помог. Но
не деньгами, нет. Он просто договорился с врачами. Все, к счастью, с
супругой обошлось.
- А что, простите, интересовало самого Ливанова?
- А что тут непонятного? Статус помощника депутата, даже внештатного,
многое значит. Особенно в сегодняшней жизни. И еще! - Виноградов сделал
внушительную паузу, как бы желая подчеркнуть, что он хочет сказать о чем-то
важном. - Я очень сомневаюсь в том, что Ливанов имел отношение к каким-то
там группировкам бандитов. Простите, мне Аркадий Самойлович рассказал о
вашем разговоре.
Гордееву уже давно хотелось раскрыть свой блокнот и сделать кое-какие
пометки. Но он понимал, что делать этого нельзя.
- А вообще... - Виноградов вдруг перешел на интимный тон. - Я, знаете,
как чувствовал. Что-то в последнее время не так. Нет, никаких серьезных
подозрений у меня не было. Но Аркадий Самойлович... Просто замотался
человек, я понимаю. Мне даже поговорить с ним начистоту не удается. Я бы
ему сказал.
- О чем?
- Да вот... Только между нами, хорошо? - пристально посмотрел в глаза
Гордееву помощник депутата. - Какие-то странные люди стали в последнее
время вертеться вокруг Аркадия Самойловича. Это же чувствуется, понимаете.
Вот бегают у человека глазки. Разговорчик такой приблатненный. Все с
какими-то хитрыми проектами, идеями не совсем чистыми... Да и этот Ливанов,
честно сказать, мне никогда не нравился. Нет, наверное, я вам зря все это
говорю. Просто мне за Аркадия Самойловича обидно. Я ему многим обязан. Это
же он меня в Москву вытащил. Не забыл. Да и дело он делает настоящее, без
громких слов - болеет за Россию. Но вот в людях разбирается плохо. Это
точно. Я обязательно с ним поговорю. Но и вы, если у вас получится, скажите
ему - чуть-чуть поразборчивее надо быть. Ладно?
- Хорошо, - не очень уверенно ответил Гордеев.
- А впрочем, может, мне все это действительно только кажется.
- Да не думаю. У меня тоже создалось такое впечатление.
- Теперь еще эта газетенка... Аркадий Самойлович злится, а я думаю -
нет дыма без огня...
Когда адвокат уходил от Виноградова, он столкнулся во дворе все с той
же девушкой, которую невольно заставил уйти час назад от Игоря Олеговича.
- Наговорились? - нагло улыбаясь, спросила она на ходу у Гордеева,
направляясь в подъезд Виноградова.
"Да еще как!" - про себя ответил Гордеев.
Глава 52. ЖИЗНЬ ПОСЛЕ СМЕРТИ.
Ирина сидела на нарах и тупо, безучастно глядела перед собой. Тоска
ее, поступательно усиливаясь последние недели, вышла на тот уровень, когда
ничто уже не могло ее увеличить и, как казалось, уменьшить. Жизнь
кончилась, но самое страшное в жизни, так это вот что. Когда понимаешь, что
твоя жизнь кончилась, она имеет обыкновение продолжаться. Началось то, что
можно назвать "жизнь после смерти". Все, о чем бы ни думала Ирина, вызывало
в ней боль. Она, пытаясь приглушить ее, старалась вспоминать радостные
моменты своей жизни - детство, проблемы ранней юности, казавшиеся тогда
неразрешимыми, - но все эти приятные для воспоминаний эпизоды теперь
указывали только на одно, что все в этом мире преходяще, что это уже
никогда не вернется. Удел всему - смерть! Смерть! Можно сказать, что
детство и юность умерли, и с ними умерла та Ирина, девочка, девушка.
Умерла, и теперь о ней, как обо всех покойниках, нынешняя Ирина вспоминала
от случая к случаю. Она припоминала недавнее прошлое, полное радужных
надежд, - и вновь удивлялась, как могла она быть так беззаботна, так
наивна, предполагая в этой жизни возможность счастья. "На свете счастья
нет, но есть покой и воля", - вспомнилось ей из школьной программы. Счастья
нет. И плюс к тому, отсутствие покоя (она перевела безучастный взгляд на
двух визжащих в драке зечек) и (она, скользнув взглядом по оконной решетке,
вновь погрузилась в себя) полное отсутствие воли. Разве не было очевидно,
что все это - вся ее молодая, полная дружб и влюбленностей жизнь, когда-то
кончится? Разве не было известно, что всякой смерти сопутствуют
обязательные мучения? Чем по сути дела было ее теперешнее состояние, как не
агонией души? Ее душа умирала, умирала в муках, временами забываясь в
кошмарной дреме, когда-то пробуждаясь в кажущейся трезвости. Все, что
происходило вокруг нее, затрагивало сознание Ирины только по касательной.
Несмотря на то что в камере для всех продолжалась жизнь - кто-то был полон
оптимизма, попав сюда не в первый раз, кто-то делился горестями с вновь
обретенными приятельницами, она же вовсе лишилась способности речи, и,
пробудившись и пройдя предписанные тюремным режимом процедуры, застывала в
оцепенении, глядя перед собой невидящими глазами. Она настолько не
присутствовала в действительной жизни, что сокамерницы, казалось, вовсе не
замечали ее. С первых дней за ней закрепилась унизительная, безобразная
кличка, которую на печатный язык можно было бы перевести, как "Чокнутая".
Она не знала об этом. Она не слышала, когда к ней обращались, она не
слышала или не обращала внимания, когда о ней, не стесняясь ее
присутствием, говорили. Она жила предощущением смерти, и только иногда,
словно очнувшись от внутреннего душевного толчка, вдруг озиралась окрест
себя с недоумением - кто я? Что я здесь делаю? Отчего это никак не
кончится? Почему я еще жива? Зачем? И эти вопросы, раз всколыхнувшие ее
сознание, тотчас же и угасали, не получив ответа.
Тяжелая железная дверь лязгнула. Контролерша сообщила коротко
бесцветным голосом: "На прогулку". Арестантки стали вставать. По ногам
повеяло сквозняком от открытой двери.
- Алиханова, Амелина, Антонова, Дочкина... - выкрикивала
надзирательница по списку. Заключенные выходили в коридор, выстраиваясь в
колонну за плечистым охранником.
- Пастухова... Пастухова?!
Ирина сидела, не шевелясь, все так же тупо глядя перед собой. "Все
бессмысленно, - думала она, - бессмысленно ходить, говорить, пить, есть,
делать добрые дела - все бессмысленно. Когда я умру, ничего не будет.
Ничего. Это даже невозможно представить - ничто. Ведь чтобы представить
ничто, надо самой все-таки быть. Значит, будет ничто и я. А тогда ничто -
уже не ничто, а что-то", - думала она, чтобы хоть чем-то занять мысль.
Сильная, жесткая рука схватила ее за шкирку, ущипнув кожу.
- Пастухова?! Глухая, твою мать?! - контролерша с яростью, с лютой
злобой вытаращилась в глаза Ирины светлыми, без ресниц глазами. Ирина
встала в колонну, как обычно за толстой пожилой арестанткой Онисько. "Зачем
они меня все обижают? Разве они не видят, что я умираю?". Ирине
действительно казалось, что она умирает. Все время в тюрьме она почти
ничего не ела, и муки голода не преследовали ее. Дважды в день им приносили
пережженный перцем суп, то есть баланду - Ирина никак не могла включить в
свои мысли слово "баланда", про себя она по гражданской привычке продолжала
называть это пойло супом; тарелку со слипшейся перловой крупой. Ирина не
могла это есть. Она сильно потеряла в весе, выступили скулы, запеклись
губы - она выглядела, как больная. Если бы тюремная администрация узнала,
что Ирина отказывается от еды, то это вызвало бы некоторую озабоченность,
но Иринина тарелка возвращалась неизменно пустой и тщательно вылизанной -
кое-кого такое меню вполне устраивало. Второй ее враг в камере был унитаз.
Предполагалось, что Ирина будет справлять нужду на глазах у всех, и ей
приходилось это делать, но с какими муками. Она старалась дотерпеть до
темной ночи. Когда все уже точно спали и затухали последние разговоры, и
только тогда украдкой, боясь кого-нибудь разбудить, подходила к унитазу,
откидывала крышку и, стараясь быть беззвучной, с отвращением садилась.
Ей нужно было только, чтобы ее не тревожили. Тем не менее постоянно
что-то выводило ее из состояния ее сосредоточенного созерцания. То подъем с
необходимостью умываться или горячей или холодной водой - в умывальной не
было смесителя, отчего вода текла либо горячая, из правого крана, либо
холодная из левого. Смекалистые заключенные соединили два крана тряпкой,
чтобы вода, стекая по тряпке, смешивалась до приемлемого уровня. Но
надзирательница запретила это нововведение. Ее раздражала необходимость
находиться в "гостиной" в часы досуга. Безостановочно орал телевизор,
переключаемый с канала на канал, арестантки-рецидивистки, ощущавшие себя в
тюрьме лучше, чем дома, зычно обсуждали все мужские персонажи на экране с
половой точки зрения. Кроме того, необходимость этих ежедневных прогулок по
такой же почти камере, только побольше и с потолком из колючей проволоки.
Ирина ходила по кругу. Небо над головой было ярко-синее, безоблачное,
солнце светило напропалую. На верхушке стены проросла трава и белела такая
неуместная здесь ромашка. Многие арестанты смотрели на эту ромашку, как на
единственный знак жизни в пределах тюрьмы. Но эта ромашка вопреки всему
зеленела похожими на укроп листиками, распускалась все новыми цветами. Одна
Ирина не замечала этой ромашки, как не замечала, что за погода на дворе.
Все, что она видела, - серые стены. За которыми тоже пустота. Все
кончается. Удел всему - смерть.
После прогулки арестантки вернулись в камеру. Ирина опять села на
нары, почти радуясь тому, что теперь ее долго не будут беспокоить. Однако
пробудившиеся от последних остатков сна дамы были возбуждены, то и дело
были слышны взрывы истерического хохота - рыжая арестантка, воровка
Кулюкина, рассказывала про секс на расстоянии, которому она предавалась в
зоне. С крыши женского корпуса она демонстрировала свои прелести зекам на
противоположной крыше, а те, удовлетворяясь едва различимым видом ее
красот, кричали ей матерные комплименты. Голос Кулюкиной был таким резким,
развязным, что Ирина, с тем чтобы остаться одна, закрыла плотно ладонями
уши и закрыла глаза. Однако голоса и взрывы хохота проникали сквозь ладони,
заставляя Ирину брезгливо морщиться. Потом все замолчали, кажется,
перешептываясь. Вдруг в лицо Ирине полетела мокрая тряпка. Ирина
вздрогнула, посмотрела на арестанток широко открытыми, непонимающими
глазами. Вновь раздался смех, не такой слаженный, как раньше, смех
нескольких голосов, недобрый.
- Девчонки, зачем вы? - пропищала тихонько белокурая девушка
пэтэушница, обвинявшаяся в убийстве своего незаконнорожденного ребенка. -
Чего вы к человеку пристали?
- Закрой пасть, - порекомендовала Кулюкина.
Ирина посмотрела на Кулюкину, стараясь поймать ее взгляд. Ирине
казалось, что, если Кулюкина - единственная, проявившая к ней интерес,
посмотрит в ее глаза, она больше не будет приставать. Но Кулюкина стояла
спиной к окну, так что Ирина не могла видеть выражение ее взгляда. Ирина
легла на нары, свернулась калачиком и закрыла глаза. На пару секунд ей
стало спокойно. Сразу исчезли и Кулюкина, и тусклый свет матового стекла в
окне, и грязные, крашенные зеленым стены. Но тут же послышался окрик:
- Ты чего, блядь, легла? Твоя очередь сейчас? А ну, встать!
Нар в камере на всех не хватало, поэтому узницы отдыхали по очереди.
Ирина совсем запуталась, когда ее очередь была ложиться. Но сейчас она про
очередь совсем забыла.
- Ой, девочки, не надо! - запищала пэтэушница. Кулюкина походя сунула
ей кулаком в лоб. Девушка упала на пол. Ирина еще больше сжалась, вдавив
колени в живот. Она чувствовала, что Кулюкина приближается к ней.
- Ни хрена себе, - жизнерадостно обратилась Кулюкина к притихшим
женщинам, - глянь - жопу свесила, думает, ее здесь нет. Встать! - рявкнула
она неожиданно, ударяя Ирину ногой по копчику.
Ирина развернулась и села на нарах, пусто глядя перед собой.
- Ты, дерьмо вонючее, с тобой я говорю. Встать!
Ирина покорно встала. "Все пройдет. Это тоже пройдет, - думала она, -
сейчас меня ударят. Это две минуты позора. И я опять останусь одна".
- Тебя порядок не касается? - спросила Кулюкина, беря Ирину за лацканы
робы. - Тебя порядок не касается? - с бессмысленной угрозой повторяла она,
заводясь. - Сука! - дала она сигнал самой себе и ловко врезала Ирине по
носу. Ирина закрыла лицо руками, но следующий удар - в живот - заставил ее
согнуться пополам. Тотчас коленом ей был нанесен удар вновь по лицу, от
которого она, по счастью, не успела отвести руки. Ирина рухнула на пол, но
Кулюкина, намотав Иринины волосы на кулак, силилась поднять ее, пиная
ногами в то же время. Женщины собрались кружком, разгоряченные видом
избиения.
- Плюнь ей в глаза, плюнь! - советовала Онисько, державшая сторону
Ирины. - Ты ее укуси!
Руки Кулюкиной сомкнулись на шее Ирины и стали сжимать ее. Как ни
велико было Иринино желание смерти, естественный инстинкт заставил ее
сопротивляться. Ира рванулась, схватила сильные руки соперницы и пыталась
их отвести. Кулюкина душила ее, иногда приподнимая голову Ирины и ударяя ей
по кафелю пола.
- Ой, да что это такое! - завизжала детоубийца. - Она же ее убьет! Ой!
Ой!
Дверь камеры с лязгом растворилась, ворвались контролеры.
- Что такое? - вскричала контролерша, словно сама не видела.
После того как резиновая дубинка пару раз прошлась по голове узницы,
Кулюкину оставило желание разбираться с Ириной, и та осталась лежать на
полу, спазматически дыша.
- На нары ее! - скомандовала надзирательница.
Женщины уложили Ирину на нары примерно в той же позе, в какой она
лежала, отвернувшись от всех. Контролер подошел к ней и методически ударил
дважды по почкам дубинкой.
- Она ни в чем не виновата! - пискнула пэтэушница в очередной раз.
- Ее что, порядок не касается? - хрипло отозвалась Кулюкина, держась
за голову.
- В карцер захотела? - спросила контролерша. - Сейчас пойдешь.
Кулюкина отрицательно покачала головой. Дверь в камеру закрылась, и
осталась только тишина.
Гордеев заявился к Довжику в половине третьего ночи и без звонка. По
дороге купил бутылку водки и коробку конфет.
- Цветов только не хватает... - улыбнулся Володька, открыв дверь.
- Разбудил?
- Нет.
- Ты не один?
- Один.
- Я войду?
- Входи.
В скромной однокомнатной квартире Довжика царил холостяцкий
беспорядок. На письменном столе рядом с включенным компьютером горела
лампа, пепельница была полна окурков.
- Я тебя оторвал от работы, - догадался Гордеев.
- Успеется, - махнул рукой Владимир.
Устроились на кухне, под широким бархатным абажуром. Юрий сорвал
обертку с конфетной коробки, разлил водку по стаканам.
- Ну? Вздрогнем?
Довжик придирчиво оглядел предложенный ему ассортимент и,
неудовлетворенно покачав головой, начал доставать из холодильника
разносолы - банку соленых огурцов, шмат ветчины, сыр, консервы какие-то.
- Ты, конечно, ждешь от меня наводящих вопросов? - тактично
предположил он, сев напротив гостя. - Но я лучше промолчу. Надо будет,
скажешь сам.
- Ох, Володька, как ты все понимаешь... - преданными глазами посмотрел
на него Гордеев. - Я в такой ситуации оказался, врагу не пожелаешь. А уж
без поллитры не обойтись...
- Споить меня хочешь? - настороженно спросил Довжик.
- Ты дурак?
- Шучу...
- Не бойся, водка кошерная, специально выбирал, - и он вылил
содержимое стакана себе в глотку. - Выручай, дружище...Скажи, что там у вас
на Кобрина?
- Юрка, опять ты за свое? - разочарованно протянул Владимир. - Я-то
думал, мы эту тему закрыли...
- Нет, Вов, тема только открывается. Ты выслушай меня, ладно? Ты
должен меня понять.
И он рассказал коллеге все, без утайки. Об Ирине, об убийстве парня, у
которого нашли удостоверение помощника депутата Кобрина, об исчезнувших
ноже и чемодане, о том, что удалось выяснить у Виноградова, о том, что
кто-то давит на следствие...
Однокашник слушал его, не перебивая, положив локти на стол и подперев
подбородок ладонями. С каждой секундой его лицо становилось все мрачнее и
мрачнее.
- Ну что? - Гордеев плеснул в стакан еще водки, поднес его к губам, но
пить вдруг передумал. - Думаешь, я тебя дурю?
- Не пойму пока... - признался Довжик.
- Чем тебе поклясться? Хочешь, здоровьем родных поклянусь?
- Не надо, с этим не шутят.
- А я не шучу! Какие шутки, Володька? Какие шутки? Ты пойми, в каком я
положении... И если то, о чем я только догадываюсь, окажется правдой, то я
вообще не знаю, что делать.
- Хорошо, - тихо произнес коллега. - Рискну тебе поверить.
Он вернулся из комнаты через минуту, бросил на стол пухлую папку,
развязал тесемки.
- На, читай...
- И ты хранишь это у себя дома? - ошарашенно посмотрел на него Юрий.
- Что я, самоубийца? Это копии.
- А источник надежный?
- Надежней не бывает. Читай, пока я не передумал.
Гордеев проглатывал страницу за страницей, часто повторяя:
- Не может быть...
- Может, - каждый раз отвечал ему на это Довжик. - И не такое может.
Во-первых, Гордеева поразил, если можно так сказать, уровень
документов. Тут были подписи Президента России, премьер-министра, министра
финансов, директора Центробанка, а уж сошек поменьше - бессчетно. Общий
смысл сводился к следующему. После распада СССР на территории России не
осталось ни одного завода по производству искусственных алмазов. И такое
производство решено было спешно наладить. Под строительство завода в
подмосковной Истре было выделено ни много ни мало - миллиард долларов США.
Генеральным подрядчиком строительства завода и налаживания производства
технических искусственных алмазов выступал некий фонд реабилитации
асоциальных элементов "Братство". Этот фонд получил также приличные
таможенные льготы при ввозе табачной и винно-водочной продукции.
Директором фонда как раз и был не кто иной, как А. С. Кобрин, депутат
Госдумы.
Начало дела была ясным, как чистой воды натуральный алмаз. Фонд
получает от государства деньги и начинает стройку. Но затем в документах
наблюдалось некоторое замутнение чистоты, которое чем дальше, тем больше
превращало алмазную прозрачность в чернейший графит. То вдруг оказывалось,
что геодезическая разведка места строительства была проведена
некачественно, поэтому большая часть денег, выделенных на закладку
фундамента и возведение стен завода, ушла на повторное геодезическое
обследование. Затем вдруг оказывалось, что оборудование, закупленное для
производства в разных странах мира, почему-то поступает неисправным, а то и
полностью разукомплектованным, читай, украденным. Было приложено несколько
актов, которые подтверждали - оборудование расхищалось и портилось по
дороге. Дальше - больше. Накладные расходы на строительство и запуск
достигали таких размеров, что уже превышали смету во много раз.
Кто при этом "нагревании" грел руки, можно было легко догадаться.
Параллельно в папке приводились документы и свидетельства о том, как в
то же самое время на Канарских островах, в Париже, в Швейцарии и в
нескольких других уютных уголках земли фондом были приобретены внушительные
участки земли с коттеджами, дачами и даже дворцами. В нескольких аэропортах
мира стояли готовые к моментальному вылету самолеты, тоже принадлежавшие
фонду. Несколько документов прозрачно намекали на то, что в самых
устойчивых банках мира фондом были открыты внушительные счета.
Еще один раздел папки затрагивал уже известную Гордееву тему: у
десятков преступных авторитетов, убитых или взятых под стражу, были
обнаружены удостоверения помощников Кобрина.
Был здесь и изобразительный материал: пятиэтажный особняк под Москвой,
фотографии, на которых Кобрин ручкался с теми самыми авторитетами... В
Париже, Лондоне, Нью-Йорке... Где только он с ними не ручкался...
Но самой впечатляющей была бумага, приколотая в папке в самом конце, -
акт, из которого следовало, что никакого завода в подмосковной Истре не
построено. Не был даже вырыт котлован под фундамент. Ничего - голое поле.
За окном рассвело.
- М-м-да... Он скрывал от меня... - с обидой в голосе произнес Юрий. -
От своего постоянного поверенного, адвоката скрывал, сука такая... Впрочем,
с какой стати он стал бы со мной делиться?.. И что теперь? А, Вовк?
- Ты меня спрашиваешь? - Прислонившись к краешку раковины, Владимир с
аппетитом хрумкал пупырчатым соленым огурчиком. - Лично я бы, наверное,
отказался...
- От чего?
- От кого. Тут два варианта. Либо от Кобрина, либо от Пастуховой.
Выбирай. Кто тебе ближе? Тут ведь два взаимоисключающих фактора. Впрочем,
можно попробовать и рыбку съесть, и на табуретку сесть. Но сложно будет.
Разумеется, в том случае, если ты уверен, что Кобрин имеет какое-то
отношение к делу Пастуховой.
- А разве нет?
- Не знаю, не знаю... В моих документах об этом ничего не сказано.
Выясни, у тебя же теперь все карты на руках.
- Володька, как мне тебя отблагодарить?
- Прекрати...
- Вовка, я обязан тебе по гроб жизни. Что мне сделать для тебя?
- Для начала - никому не говорить о том, что ты сейчас видел.
Гордеев возвращался домой в полуобморочном состоянии. Все его опасения
подтвердились. Кобрин был совсем не тем, за кого он себя выдавал. Даже
страшно становилось. Такие деньги так просто не воруются. Большие деньги -
это большая кровь.
"И какой же из этого вывод?"
- Известно какой, - вслух произнес Гордеев. - Мне надо позвонить...
Он горько усмехнулся, ввалившись в квартиру, сорвал с аппарата трубку
и набрал домашний номер Кобрина.
Депутат ответил не сразу. Наверное, еще спал. Впрочем, это и
неудивительно, в начале-то седьмого...
- Алло? - наконец, на другом конце провода раздался его глухой голос.
- Это я, Гордеев.
- Что так рано?
- Аркадий Самойлович, нам нужно встретиться. И чем скорей, тем лучше.
- Что-то стряслось?
- Да.
- Что-то серьезное?
- Не по телефону.
- Вы пугаете меня...
- Когда и куда подъехать?
- В два часа, раньше не получится. Никак.
- В два так в два...
- Жду вас в своем кабинете.
Все случилось так быстро, что Сынок только сейчас начинал понимать
смысл происходящего. Еще вчера он мысленно прощался с жизнью, понимая, что
рано или поздно недоверие к нему в братстве кончи
...Закладка в соц.сетях
