Жанр: Электронное издание
Advokt13
...тся сараем в монастыре, а
теперь он мчится по шоссе в джипе Константина Константиновича, слушая его
инструкции.
- И запомни, до двери он дойти не должен. Слышишь, ни в коем случае не
должен.
- Ага, понимаю. - Сынок смотрел на фотографию мужчины лет тридцати
пяти. - А если...
- Никаких если, натурально. - Константин Константинович кивнул на
бардачок. - Вон там возьми.
Сынок открыл крышку и оттуда прямо ему на колени выпал револьвер.
Новенький "магнум" с глушителем.
- Только что из коробочки? - спросил Сынок, скользнув пальцем по
смазке на рукоятке.
- Не волнуйся, уже пристрелян. После всего можешь оставить его себе. -
Константин Константинович ухмыльнулся. - Но советую все же выбросить,
натурально.
Сынок сунул револьвер в карман.
- Значит так, у него здесь встреча в четырнадцать ноль ноль. -
Константин Константинович посмотрел на часы. - Времени полно. Можешь
пройтись там, местность изучить. Местность там - лучше не придумаешь.
Переулочков куча, подворотен полно, центр опять же, а там всегда толпа.
Пять метров отбежал, присел на корточки - тебя уже и потеряли.
- Так я что, сам отходить должен? - удивился сынок. - Своим ходом?
- Тебе что, денег на такси дать, натурально? - Константин
Константинович посмотрел на Сынка. - Да там же центр, я ж объясняю. Там
машины ходят со скоростью пять метров в час. Своими ногами там дальше
убежишь. Нырнул в метро, проехал три станции, пересел на другую ветку и
вышел в другом конце города. Хочешь, дам тебе жетончик?
- Откуда он должен приехать? - Сынок еще раз посмотрел на фотографию
"объекта".
- Без понятия, - пожал плечами Константин Константинович. - Я с самого
начала сказал, что задание сложное. Может, со стороны Пушкинской, может, со
стороны Тверской. Скорее с Пушкинской - там движение проще. Но даже если с
Тверской, то парковаться ему придется в стороне. Может, правда, так
случиться, что он прямо к депутатскому корпусу подкатит, а там ментуры
полно. Но это тоже вряд ли случится - сегодня Зюганов пресс-конференцию
дает по поводу вчерашнего голосования, так что тачек будет под завязку - не
припаркуешься, натурально. Поэтому так или иначе он будет искать место, где
припарковаться. Да, кстати, вот тут, - старик ткнул в разложенную на
коленях карту пальцем, - дворик один есть, так он в этом дворе часто
паркуется. Вообще идеальное место. Подошел сзади, пока он из тачки
вылезает, пульнул разок в затылок, обратно в тачку его сунул, волыну рядом
положил аккуратненько и пошел себе тихонько мимо. Но это если он во дворик
свернет.
- Понятно. - Сынок сунул фотографию за пазуху. - Да, кстати, какая у
него машина?
- У него "СААБ", - ответил Константин Константинович.
- Хорошая марка. А цвет какой?
- Цвет синий металлик.
- И цвет хороший.
- Где тебя высадить? - спросил Константин Константинович, вырулив на
Тверскую.
- Где удобно, там и высади. - Сынок пожал плечами.
Константин Константинович припарковался за светофором. Выключил мотор,
вздохнул и тихо сказал:
- Если сделаешь, сможешь себе не только "СААБ" купить, но и квартирку
где-нибудь в Митино.
- А если не сделаю? - прямо спросил Сынок.
Константин Константинович пристально посмотрел Сынку в глаза.
- А если не сделаешь, то я тебя сам грохну, натурально.
- Нет, я не в том смысле, - улыбнулся Сынок. - Если осечка
какая-нибудь произойдет? Ну я не знаю, если вдруг...
- Вдруг только кошки родятся, - перебил его Константин
Константинович. - Но если какая-то осечка действительно произойдет, то... -
он задумался. - То позвони вот по этому телефону и скажи только три слова:
"Ничего не вышло".
На приборной доске у него была записная книжка. Написав номер,
Константин Константинович вырвал верхний листок и протянул его Сынку.
- Вот, по этому номеру позвонишь. Но это только в том случае, если...
- Я понял. - Сынок сунул листок в карман и открыл дверцу.
Он уже хотел выходить, но обернулся вдруг и спросил:
- Как его зовут?
- Кого? - не понял Константин Константинович.
- Ну этого... - Сынок похлопал себя по карману, где лежали и
фотография "объекта", и револьвер.
- Ах, его?.. Его зовут Юрий. Гордеев Юрий Петрович.
Когда Сынок закрыл за собой дверь и отошел от машины, Константин
Константинович оторвал от записной книжки еще несколько листков. Чтоб не
осталось отпечатков от сделанной записи...
Да, здесь его вполне можно было бы грохнуть. Быстро, аккуратно, без
лишнего шума. Соседство целой кучи до зубов вооруженных ментов, охраняющих
зажравшихся народных избранников от собственного народа, еще ничего не
значит. Здесь, во дворе, ментов не было. Конечно, если начать шмалять из
автомата длинными очередями, менты прибегут. А если щелкнуть разок из
глушака...
Да, двор был идеальным местом. Зайти сразу за въехавшей машиной, а
потом укрыться вон в том подъезде. Там, на втором этаже, окошко, которое
выходит уже в соседний дворик. А оттуда попадаешь в соседний переулок. Нет,
идеальное место, лучше просто не придумаешь.
Выйдя из дворика в Георгиевский переулок, Сынок огляделся. Переулок
довольно многолюдный, много машин по обочинам дороги. Более или менее
свободно только возле самой арки. Если он будет парковаться не в дворике,
то только здесь. По всему переулку стоят менты с автоматами. Но они все
ближе к зданию депутатского корпуса. Отсюда слишком далеко. Пока подбегут,
можно будет выскочить на Тверскую, а дальше уже дело техники. Даже не
техники, а быстроты ног.
Сынок пытался пройти за жертву весь ее маршрут, определив возможные
точки нападения, чтобы потом можно было выбрать самую удобную.
От машины он пойдет вон туда, к лестнице. Можно еще будет укрыться
между теми двумя автобусами, если они к тому времени не уедут, и открыть
стрельбу, когда он будет проходить мимо. Тогда, правда, пропадает весь
обзор. Но и менту тоже ничего не видно. Место, конечно, похуже, чем во
дворе, но тоже вполне ничего.
Дальше он свернет к лестнице. Если стрелять здесь, то вполне возможно,
что еще удастся выскочить на улицу. Правда, сразу натыкаешься на мента, но
тут уж кто быстрее выстрелит. В любом случае гораздо хуже, чем даже
стрелять из-за автобуса.
Ну а прямо перед входом в депутатский корпус, где ментов больше, чем
голубей на крыше, уже почти нереально. Нет, конечно, будет пара секунд,
чтобы достать револьвер, вполне возможно, что успеешь даже выстрелить один
раз, но о том, чтобы после этого пробежать хоть пару метров, нечего даже и
думать. Если и искать самое неподходящее место для нападения, то вот оно.
Еще раз обойдя весь переулок, еще раз все хорошенько взвесив, Сынок
пришел к окончательному решению. До контрольного часа оставалась еще уйма
времени...
Глава 55. ЧЕРНЫЕ ГЛАЗА.
"Зачем она не убила меня? - думала Ирина, все так же свернувшись в
эмбриональной позе. - Зачем? Я уже ничего не чувствовала, я умирала, а тут
все заново. Зачем? Зачем?" Пока она лежала, нанесенные ей ушибы стали
ныть - болел крестец, нос распух - видимо, была сломана перегородка. Из
своего угла уже угомонившаяся, но все еще озверелая Кулюкина выкрикивала ей
время от времени: "Я тебе глаза выдавлю. Ночью. Ты уснешь, я тебе глаза
выдавлю!" Под носом у Ирины запеклась корка крови. Она потрогала ее сначала
языком, потом пальцем. Потянула на себя угол саржевой простыни, послюнявила
и попыталась оттереть. На ткани остались грязные пятна.
"Умереть, - думала Ирина, - раньше я боялась только позора и смерти.
Теперь позор настиг меня, а смерти я не боюсь". Она вспомнила, что церковь,
в которой она была крещена, осуждала самоубийц. За самоубийцу нельзя
молиться, самоубийц не отпевают. "Меня и так не стали бы отпевать. И никто
бы за меня не молился - ни Руфат, ни Ободовская. И Бог... Если есть Бог,
тогда почему я здесь? За что я страдаю?" Она представила себе, как она
летит несколько секунд из окна вниз - и все. И долгожданное ничто. Чем
хорошо бросаться из окна, рассуждала она, так это тем, что нужно сделать
один лишь шаг, а дальше, уж даже если испугаешься, то вернуться нельзя.
Только здесь и окна зарешечены. Придется придумывать. Она закусила зубами
полотно простыни и слегка надорвала его. Плотная ткань не сразу подалась.
Ирина продолжила линию надрыва, ткань с сухим треском стала разделяться.
Ирина, впервые за все время пребывания в тюрьме, заинтересовалась чем-то,
кроме своих мыслей. Теперь важно было незаметно разорвать простыню,
скрутить куски полотна и сделать веревку. Ирина совершенно серьезно
проверяла оторванный кусок ткани на прочность, на скользкость, вспомнила,
что надо бы достать мыла и, наверное, воды незаметно, чтобы намочить и
намылить веревку. В течение двух часов ей удалось незаметно оторвать еще
две ленты от простыни, связать их воедино и положить под подушку. Один раз
только она чуть не прокололась. Когда она уже заканчивала отрывать третий
кусок, она заметила, что на нее неотрывно смотрят черные глаза цыганки,
сидевшей за торговлю опиумом. Эта цыганка никогда ни с кем не
разговаривала, и ее опасались из-за черных глаз. Женщины суеверно избегали
смотреть в них. Ирина тоже некоторое время глядела в цыганские глаза сейчас
и не могла отвести взгляда, словно была в них какая-то магия. Потом Ирина
заставила себя отвернуться и закрыла глаза.
Ирина пролежала еще около двух часов без сна. Ей казалось, что не все
спят, хотя камера наполнилась звуками сна восемнадцати человек. Выждав
время, Ирина попробовала веревку. Уже приглядела, где можно будет ее
накинуть - прямо на спинку койки. Ире пришлось прождать еще несколько часов
в ожидании рассвета. На рассвете все спят особенно крепко. Кроме самоубийц.
Предрассветный час предпочитается ими. Едва квадрат окна стал чуть светлее,
Ирина встала и, легко ступая босыми ногами, подошла к умывальнику. Смочила
конец веревки и, взяв обмылок, тщательно натерла жгут. При этом,
примечательно, она не думала о смерти. Она думала только о том, как
действовать бесшумно. Ей не пришло в голову перекреститься, оставить
записку - ей хотелось только одного, чтобы все это кончилось немедленно,
сейчас же, чтобы наступило долгожданное ничто.
Пальцы не слушались, привычных действий не могли выполнить. Но Ирина
старалась. Закрепив веревку на железной изголовной коечной дуге, она
просунула голову в петлю, поправила ее на шее, отдавшейся тупой ломотой в
позвонках. Ире вдруг показалось, что ведь, наверное, ей будет больно, когда
петля затянется, - переусердствовала сегодня Кулюкина. Потом Ира
подвинулась к краю койки - матрасная сетка скрежетнула. "Успею", - подумала
она, услышав, что кто-то заворочался впотьмах. Она поглядела вниз - на
белом фоне кафеля четко различались темные клетки, как решетка на окне.
"Надо только поджать ноги". Ирина толкнулась вперед. Дыхание ее пресеклось,
кровь кинулась в голову и застучала в висках. Вены вздулись на лице. Ее
руки сами собой потянулись к веревке. Ирина дернула ногой, уперлась в пол.
Петля не затянулась до конца - инстинкт самосохранения победил.
Вдруг чья-то тень метнулась с нар, бесшумно подлетела к Ирине,
схватила ее за судорожно скрючившиеся руки, сжала их и тяжело повисла на
ней. Петля перетянула горло, сознание покинуло Ирину.
А потом, через бесконечность, тело Ирины с треском обрушилось, упало,
как кукла на пол, ударилось головой. Неясная тень метнулась назад. Тело
Ирины, конвульсивно дергаясь, разбрасывая руки и ноги, билось об кафель
пола. Тотчас с лязгом отворилась дверь. Мелькнуло встревоженное лицо ночной
контролерши. Раздался визг. Ирина ничего не слышала, она лежала с
почерневшим лицом, вывалив язык, выпучив слепые глаза, чтобы уже никогда не
видеть этого жестокого мира.
Когда Юрий свернул с Пушкинской, было без десяти два. Опаздывать он не
любил, а ведь придется еще искать место, где припарковаться. Прямо у
корпуса вряд ли получится. Сегодня у КПРФ какая-то шумная
пресс-конференция, значит, будет полно машин. Да и депутаты, как известно,
пешком на работу не ходят. Значит, придется опять парковаться в соседнем
дворике. Пару раз, правда, приходилось выслушивать от жильцов угрозы, что
шины проткнут или поцарапают двери, но пока ничего такого не было.
Да, действительно, у депутатского корпуса припарковаться не
получилось. Юрий проехал мимо входа в здание, развернулся и покатил
обратно, к въезду во двор.
Двор был пуст. Только какой-то однорукий верзила вошел с улицы, когда
Юрий закрывал машину. Включив сигнализацию, Гордеев направился к выходу.
Однорукий, как видно, не мог найти нужный дом, потому что вышел из дворика
сразу за ним и, обогнав, быстро зашагал по мостовой, скрывшись за стоящим у
обочины автобусом. Юрий посмотрел на часы. Было без трех два.
- Опаздываю, черт... - ругнулся он и ускорил шаг.
Однорукий был между автобусами. Видно, он не москвич, раз решил, что
тут жилые дома. Гордеев, проходя мимо этого однорукого, вдруг заметил, что
тот странно посмотрел на него. Но какое это имело значение?..
Все произошло, когда он уже взялся за ручку парадной. Что-то хлопнуло
за спиной, кто-то закричал: "Ложись!" - и толкнул Гордеева в спину.
Споткнувшись, Юрий Петрович полетел на асфальт, а вокруг загремели выстрелы
и закричали люди.
Все закончилось так же быстро, как и началось. Кто-то поднял Юрия на
ноги, несколько милиционеров сразу начали ощупывать его, хлопать по плечу и
говорить, что он в рубашке родился, кто-то вдруг потребовал у него
документы и захотел обыскать.
- А что случилось? - бормотал он, ничего не понимая. - Тут кто-то
стрелял, да?
- Стрелял, конечно, стрелял!
Из парадной выскочили первые журналисты с видеокамерами. В нос
Гордееву ткнулось сразу несколько микрофонов, но тут же пропали,
оттесненные милицией.
- А в кого стреляли? - пробормотал Юрий, начиная смутно догадываться,
что он тоже как-то замешан в случившемся.
- Так в тебя же и стреляли! - Его потрясли за плечо. - Ты чего, не
понял еще?
Юрий почувствовал, что у него задрожали руки.
- Как в меня? - пробормотал он изменившимся, каким-то чужим голосом, и
огляделся.
И тут он увидел лежащего на земле, окруженного милицией и
телевизионщиками однорукого. Рядом с ним валялся револьвер с глушителем.
- Нашатыря! Дайте нашатыря! - услышал Юрий откуда-то с небес и
догадался, что это он падает в обморок...
Лабиринты думских коридоров, своей стерильностью и строгостью
напоминавшие больничные покои, мало успокоили Гордеева. За шеренгами
дубовых отполированных дверей бесшумно растворялись сновавшие туда-сюда
секретарши, исчезали мальчики в синих костюмах с мобильными телефонами,
изредка мелькал шумный хвост свиты какого-нибудь депутата. Чинные таблички
с именами, оповещающие о времени приема, церемонно охраняли порядок в доме
законодателей. Вырвавшись от милиции на несколько минут, Юрий Петрович
преследовал единственную цель - унять дрожь в коленках и остановить
бессвязный поток фраз, которые долбили его мозг. Особенно злобствовала
какая-то дешевая песенка, ее ритмический абсурд воспроизводился в голове с
навязчивостью молотка соседа, рано поутру забивающего за стеной гвозди. "Ты
ж еще молодой. Ты ж еще страдаешь..." "Идиотизм! - Чем страдает герой,
Гордеев припомнить не мог и спотыкался всякий раз, ловя себя на мысли, что
невольно подыскивает рифму, - ерундой, лебедой, сединой... Фу! Такое даже в
страшном сне... Сон... Да, сегодняшней ночью он видел сон, будто из
разбитой банки расползались тонкие, как ниточки, змеи. Ну и к чему это?
Кобрин?.. В конце концов, почему он даже не появился, когда шумел весь этот
сыр-бор вокруг покушения?"
Только сейчас Гордеев стал осознавать, что прорваться в эти коридоры
его заставило тайное желание немедленно увидеть Кобрина. Смертельная
опасность, которую Гордеев почуял, заставила его избрать тактику опытного
поискового пса - бежать по не остывшим еще следам. Только депутат мог
зарифмовать те страдания, которые мучили Гордеева.
Думские палаты вывели Юрия Петровича в светлый холл. Яркие стекляшки
богатой люстры переливались на солнце, свисая в провал первого этажа. С
балкона открывалась широкая лестница, покрытая ковром, а внизу царило
оживление - журналисты вприпрыжку старались обставить друг друга,
прорываясь сквозь заслон охраны к законодателям, слепили "Бетакамы", падали
микрофоны, стоял гомон от сыплющихся слева и справа вопросов. Гордееву
казалось, что это не люстра висит под потолком, а слившиеся в единый сноп
вопросы повисли над головами народных избранников.
На противоположной стороне балконного круга, за горшками с пальмами,
стыдливо укрылась дверь знакомого бара. Гордеев подумал, что это то самое
блаженное место, где мысли наконец получат желанное построение по ранжиру.
Уютные столики блистали девственной чистотой, а востроглазые буфетчицы -
незамутненным взором. Гордеев попросил пятьдесят граммов коньяку и отчаянно
опрокинул в один присест широкий, по всем правилам винного искусства,
бокал. Девушка за стойкой сочувственно поморгала посетителю, но,
спохватившись, заулыбалась, стуча по клавишам кассового аппарата. Сумма на
чеке, несмотря на шикарность напитка, значилась мизерная. Гордеев вспомнил
жалостливые интервью народных избранников - они, дескать, тоже зарплату
получают нерегулярно, как и прочие простые граждане, - и заказал новую
порцию коньячка. Вторые пятьдесят пошли не так споро, зато с большим
теплом. Приятная истома наконец стерла истерический ритм дешевой песенки в
голове, и к Юрию Петровичу постепенно стала возвращаться трезвость мысли.
"В нашей жизни главное - постоянно поддерживать состояние легкого
опьянения и не дай Бог чуть-чуть передержать" - так, кажется, говорил
Гордееву один его клиент - ловкий "строитель пирамид", каждый час в
качестве лекарства принимавший из микстурной бутылочки глоток коньяку.
"Пожалуй, в чем-то он был прав", - Гордеев вытащил из кармана думский
пропуск. Обычно Юрий Петрович гордился перед коллегами своей
профессиональной памятью, справедливо полагая, что именно этот феномен во
многом определил его удачную карьеру. Однако сейчас ему не хотелось
огорчаться по поводу того, что он забыл номер кабинета, где принимает
Кобрин. Его карьера, да и... сама жизнь больше не зависели от прочности
памяти, они даже не зависели больше от его работоспособности и
самоуверенности. Он вдруг понял, что та сила - физическая и моральная,
присутствие которой он каждое утро с радостью обнаруживал в себе, собираясь
на работу, больше не может служить ему верой и правдой. Не то чтобы Гордеев
вдруг в один миг прозрел и растерялся, просто он неожиданно понял, что
оружие, всегда защищавшее его, устарело - словно он старательно прочищал
кремневое ружье, тогда как соседи давно уже изобрели втихомолку ядерное
оружие.
Гордеев долго и бесцельно сидел за столом в совершеннейшей отключке.
Постепенно какая-то сверлящая, беспокойная мыслишка внедрялась в его
благостное сиюминутное существование и возвращала в реальность. Что-то
внутри Гордеева задергалось, прореагировало - будто чьи-то глаза
встретились с его глазами. Юрий Петрович с трудом оторвал взгляд от белого
ровного полотна скатерти и огляделся. Пробуждение было тяжелым, не
оставляло тягостное чувство: кто-то проницательный и умный "ведет" его. Но
в думском баре по-прежнему царила пустынность и даже "сочувствующая"
девушка за стойкой скрылась в подсобке, однако ощущение беззащитности,
которое Гордеев испытал тогда, когда однорукий приближался к нему, сейчас
повторилось еще обостреннее. Слежка была, в этом Гордеев не сомневался, но
сколько он ни мотал головой, сколько ни высматривал, ничего подозрительного
обнаружить не мог.
Он решил не пользоваться лифтом, так как и в хорошем настроении
зажатый в четырех стенках кабинки, лицом к лицу с другими пассажирами,
Гордеев всегда испытывал дискомфорт. Сейчас же кое-как обретенное
присутствие духа нужно было беречь, поэтому Юрий Петрович поднялся на пятый
этаж пешком, не переставая оглядываться и замедлять шаг. Коридор слишком
гулко, как показалось Гордееву, отражал его нетвердый шаг и скрип туфель.
Непозволительно шумно Гордеев приближался к заветной двери, словно Буратино
к нарисованному очагу. Начищенная ручка послушно повернулась, квакнула, но
дверь не поддалась. Юрий Петрович беспомощно оглянулся по сторонам, рядом
мерцала табличка: "Кобрин А. С.", подтверждая правомочность притязаний Юрия
Петровича именно на этот кабинет. Гордеев еще раз подергал язычок ручки,
навалился всем телом на дубовое полотно. Несколько секунд паузы,
показавшиеся Юрию Петровичу вечностью, еще отделяли его от осознания:
Кобрина здесь нет. Гордеев не хотел вот так, с ходу сказать себе это, он
еще на что-то надеялся, но вместе с секундами уходили и остатки надежды.
Нервы сдавали, Гордеев ударил каблуком по полированной поверхности, и
стоило ему единожды нанести этот удар, как все напряжение прорвало, словно
перезревший нарыв. Он с остервенением, не отдавая себе отчета в том, что
делает, стал лупить ногой, кулаком по злополучной двери.
- Юрий Петрович! Вот уж не предполагал, что вы хотите загреметь по
статье за мелкое хулиганство.
Гордеев оглянулся и увидел холодные, насмешливые глаза знакомого
мужчины.
- Это вы следите за мной, Александр Борисович? - Гордеев не скрывал
своего негодования. Скрывать больше ничего не хотелось.
- Да бросьте вы, Юрий Петрович! Вы неверно расставляете приоритеты,
как принято выражаться теперь в этих кулуарах. В вашем положении подобные
ошибки - непозволительная роскошь. Какая слежка?
- Будьте любезны не издеваться. - Гордеева раздражал игривый тон
старшего следователя по особо важным делам Генпрокуратуры России.
- Вы, наверное, Юрий Петрович, как человек, склонный к рефлексии,
подумали сейчас - вот и я попал в разряд особо важных дел.
- Ничего я не подумал, - буркнул Гордеев. - Моя профессия, как
известно, связана с долей риска. А ваша, вероятно, вырабатывает в вас
неумеренное самодовольство и нюх ищейки.
- Вас так оскорбила наша неожиданная встреча? Поверьте, Юрий Петрович,
я не следовал за вами по пятам, не расставлял кинокамеры в унитазах и не
сидел под столом в думском баре.
Гордеев криво усмехнулся. Чего это он, действительно? С Турецким они
были знакомы давно. Одно время Гордеев работал в прокуратуре под началом
Турецкого. Гордеев Турецкого уважал, если не сказать - обожал. Просто
настроение было ни к черту!
- Вы же были в баре, Юрий Петрович? Только не думайте, что ваша
интуиция вас не подвела. Всего лишь - запах коньяка. Свежий запах - и все,
и никакого мошенничества.
- Скажите еще, что и сюда, на пятый этаж, вы пришли по запаху коньяка.
Турецкий открыто и весело захохотал.
- Обычная логика, Юрий Петрович. Простая детская задачка. Когда вы
исчезаете от стражей порядка, спрашивается, куда вы можете отправиться?
Ответ можно посмотреть в конце учебника: вы идете к Кобрину, так как это он
пригласил вас к назначенному часу в то место, где вас почему-то ждал
убийца. Ну скажите, что тут сложного?
Гордеев сразу как-то сник, потерял те остатки бойцовского запаса,
которые старательно накапливал в себе последний час. Тепло и дурманящая
бодрость коньяка исчезали с легкостью испарившейся на солнце лужи.
- Впрочем, мы слишком долго занимаем коридор служебного помещения. Не
угодно ли куда-нибудь присесть, Юрий Петрович?
- Сесть мы всегда успеем. - Гордеев сам не ожидал от себя такой
прямо-таки шариковской пошлости. - Вам что, Александр Борисович, нужны мои
показания?
- Безусловно. Я думаю, вы и сами, как честный человек и гражданин,
понимаете необходимость этой неприятной процедуры, - с тонкой иронией
сказал Турецкий. - Протоколы, допросы... Это, увы, неизбежно. Но дело, как
вы догадываетесь, весьма деликатного свойства. Спасибо хоть до журналистов
еще не дошло, что вы приехали на встречу с депутатом. Представляете, какая
красивая история? Скажу вам честно, мне опять придется работать с вами в
связке. Так эффективнее. Пока пресса только муссирует наглость бандитов,
работающих в непосредственной близости от Думы, а скоро может завопить, что
мафия уже в Думе.
Они вернулись в тот самый бар на втором этаже, и Гордеев выпил еще
пятьдесят граммов коньяку.
- Значит, вы желаете мне добра? - Гордеев поозирался, надеясь еще раз
попробовать понять, за какой портьерой скрывался Турецкий тридцать минут
назад.
- Все ищете момент истины? - догадался Александр Борисович. - Не по
тому следу идете. Ну как вы думаете, чем я занимался все то время, пока вы
выясняли отношения с самим собой?
- Искали Кобрина?
- Правильно. И не нашли. Не было Аркадия Самойловича сегодня на
рабочем месте, и никто
...Закладка в соц.сетях
