Жанр: Электронное издание
Advokt13
...ехал до проспекта Мира и вышел у метро, чтобы купить Ирине
цветы. Он долго выбирал из ярких, искусственно праздничных голландских
букетов, пока не остановился на оранжево-желтых герберах. Получив цветы в
зеркальной упаковке, он вернулся к машине.
Припарковался на кольце и уже было вошел в арку Склифа, но был
остановлен на пути старой женщиной.
- Молодой человек, вы не могли бы дать мне немного денег? - обратилась
она к Гордееву. Юрий Петрович удивился, услышав такое обращение. Очевидно,
старушка была нищенкой, но фраза, с которой она попросила у него милостыню,
никак не вязалась с ее внешним обликом. Гордеев вынул кошелек, чтобы
достать мелочь, и извлек, повинуясь моментальному порыву, пятьдесят рублей.
Старушка взяла купюру, посмотрела на деньги, на Гордеева.
- Это очень много, - сказала она, словно не решаясь положить купюру в
карман, но в то же время и не отдавая ее.
- У меня нет меньше, - соврал зачем-то Юрий Петрович, стыдясь своей
неожиданной щедрости, как школьник.
- Подождите, я вам дам сдачи, - полезла старушка в карман.
"Сумасшедшая", - подумал Гордеев, развернулся и пошел к машине.
- Постойте, подождите, - закричала нищенка. - Он остановился, она
подошла к нему: - Вы очень добры. Вам Бог того не забудет. Вы верите в
Бога?
- Да, - сказал Гордеев, чтобы отделаться.
- Вы не думайте, я не нищая, - сказала старушка, - меня жизнь
заставила. Ведь если я буду ходить в лохмотьях и просить Христа ради, то
ведь нищей я от этого не стану? Правда?
- Дай Бог вам здоровья, - произнес Гордеев не присущую ему фразу,
считая, что упоминание о Боге будет приятно религиозной женщине.
- Здоровье мне ни к чему. Он бы меня к себе прибрал скорее. Ну да
жаловаться - Бог смерти не даст. А вот вам здоровья и счастья. Я пожелала -
так и будет.
Старуха осталась стоять, величественная в своем пророчестве, а
Гордеев, хрустя герберами, пошел к больнице.
В регистратуре он предъявил разрешение следствия на посещение
подзащитной и свое адвокатское удостоверение.
- Она очень слаба. У нее истощение. Видимо, она голодала, - сообщила
молодая врач примерно одних лет с Ириной.
После многократных повторений, что визит Гордеева необходим для блага
пациентки, ему выписали пропуск и допустили к свиданию.
Ирина помещалась в отдельной палате "люкс" с телевизором. Больница
была переполнена, "люксы" при этом пустовали. После того как все коридоры
оказались забиты пациентами, главврач отдал распоряжение предоставить
"люксы" в пользование вновь поступившим. То, что Ирина была под следствием,
тоже сыграло свою роль - тюремные власти настаивали, чтобы Ирина была
ограждена от контактов с гражданскими пациентами.
Показав милиционеру на входе свое удостоверение, Гордеев вошел в
палату - Ирина не спала. Она слабо улыбнулась ему, и глаза ее просияли.
- Что, Юра, - обратилась она к нему, лаская пальцами лепестки
гербер, - у меня опять двойка?
- Что же ты с собой сделать хотела, - отечески пожурил ее Гордеев, -
зачем же ты так?
- Не могла я больше, Юра, - она перестала улыбаться. - Здесь мне так
хорошо, как в детстве. А там... Если меня туда вернут, я долго не протяну.
С собой я не покончу - страшно оказалось, страшнее, чем я думала. Я сама
умру, своей смертью. Я уж к тому близка была.
- Мне сказали, что ты не ела ничего.
- Да, правда. Я и голода не чувствовала, все только думала, думала.
Отчего так? Как так случилось? Я даже религиозная стала, в Бога поверила,
только молиться не могла. Если бы знала, как молиться, я бы, может, и не
повесилась бы. А тут... лукавый... - она улыбнулась, произнося, как
верующая, "лукавый". - Попутал.
Ирина поменяла со стоном положение на кровати. Ее шея была скована
гипсовым воротником от смещения позвонков.
- У тебя серьезная травма, - заботливо сказал Гордеев.
- Нет, не особенно. Жить буду. Мне бы хотелось, чтобы было что-нибудь
посерьезнее. Знаешь, не хочу отсюда. У меня позвонки растянулись. Мне же
повеситься помогли.
- Как то есть помогли? - насторожился Гордеев.
- Да не знаю как. Только я повисла, - она опять жалостно улыбнулась, -
а тут кто-то на мне и повис.
- Так, подожди. Кто это мог быть?
- Не знаю. Кто-то из заключенных. Меня уже пытались задушить в этот
день - вот отчего я решила повеситься.
- Кто пытался задушить?
- Да там есть одна... Кулюкина ее фамилия. Воровка. Но это не она...
Она меня по злобе, без расчета задушить хотела. Просто оттого, что я не
такая, как она. За то, что я сидела и молчала о своем. А она гадости
рассказывала.
- Но у этой Кулюкиной был повод тебя задушить?
- А зачем там повод? Она мне глаза обещала выдавить ночью. Только
когда я веревку прилаживала, она храпела. Да, точно помню, она спала. Это
не она была, это кто-то другой.
Мысль Гордеева лихорадочно заработала в направлении нового факта. Если
это было не самоубийство, вернее, не только самоубийство, но еще и
покушение на убийство, два случая рифмовались уже точно. Кому-то
одновременно потребовалось убрать Ирину, убившую по случайности помощника
Кобрина, и его, который также помогает Кобрину в щекотливом деле.
- Мне хотелось бы знать, кого ты подозреваешь? - сказал он.
- Я никого не могу подозревать. Я там была, как в пустыне. Я никого
вокруг себя не видела, даже не знаю, как ко мне относились остальные.
- Был кто-нибудь, кто догадался о том, что ты готовила...
самоубийство?
- Нет, что ты, - улыбнулась Ирина, - я была очень осторожна. Я за час
отрывала по одной полосе от простыни, очень тихо. Все думали, что я спала.
Она замолчала, вспоминая.
- Хотя нет, - медленно произнесла она. - Кажется, один человек знал.
- Кто? - спросил Гордеев, предчувствуя нечто важное.
- Знаешь, там была одна цыганка. Она видела. То есть могла видеть. Я,
когда отрывала последнюю полосу, встретилась с ней глазами. Она смотрела на
меня. Точно, я еще испугалась, что она обо всем догадается и расскажет
другим.
- Кто? Как фамилия?
- Ах, да откуда мне знать...
Гордеев все больше и больше укреплялся в мысли, что покушения на Ирину
и на него не были совпадением.
- Она, кажется, сидела за наркотики. Цыгане продают наркотики?
- Да, - кивнул Гордеев, - это их уже традиционный бизнес. Они продают
"черную" - какую-то бурду из маковой соломки, вроде опиума.
- Да, - сказала Ирина, - их взяли, кажется, нескольких, с поличным. Но
эта цыганка все время молчала. Я даже не знаю, кто она, какая она. Глаза
только черные. Как у всех цыган.
- Мне будет необходимо навести о ней справки.
- Не надо, зачем, - улыбнулась Ирина, - она помочь мне хотела. А ты ее
засудишь, она век из этого ада не выберется.
- Ты действительно стала религиозной, - улыбнулся в свою очередь
Гордеев. - Что же, - продолжил он официально, - мне нужно идти.
- Подожди, не оставляй меня сразу. Расскажи, что там, на свободе?
Гордеев пожал ей руку.
- Я ухожу, чтобы ты скорее сама смогла видеть, что там. Кажется, узел
начинает распутываться. Еще не могу сказать точно, но думаю, что все концы
у меня в руках. К тому же, - он понизил голос, - дело, близкое к нашему,
ведет Турецкий.
- Турецкий? Кто это?
- Скоро узнаешь. Я вас познакомлю.
- И еще, - напоследок сказала Ирина. - Помнишь, я вам все про бабку
свою рассказывала? У меня до сих пор сердце не спокойно за нее. Я уж не
знаю... Хотя, впрочем, ладно. Мне бы только на свободе оказаться, и я перед
всеми покаюсь. Вот веришь, нет ли - покаюсь. Иной раз представлю себе,
сколько же я людей обидела в жизни, даже страшно становится. А сейчас
думаю - вот если бы померла в петле, так что после меня осталось бы? Всем в
жизни только пакостила... Вот и Руфат от меня сбежал. Ведь сбежал же?
- Дома его нет, - сказал Гордеев.
- Все пропали. И я в этом виновата. Зачем мне вообще жить?
- Ну, это неправда, - сказал Гордеев, понимая, что Ирина еще в шоке. -
Ты сейчас сгоряча говоришь. Вот будешь свободна, выздоровеешь, а там
займешься следопытской работой. А пока набирайся сил - скоро суд как-никак.
- Господи, Юра, ну кто мне объяснит, почему все это навалилось?
- А ты сама что думаешь?
- Я уже ничего не понимаю.
- Ну хотя бы с чего все началось? - допытывался Гордеев.
Ирина мучительно сжала виски.
- Не знаю. Не помню...
На пути к машине Гордееву снова повстречалась та же старушка.
- Молодой человек, вы не могли бы дать мне немного денег...
Гордеев остановился, укоризненно посмотрел на старушку.
- Да я же вам подавал недавно.
- Да? - искренне удивилась старушка. - Извините ради Бога.
Она вдруг оглянулась по сторонам, словно не понимая, что она здесь
делает.
- Идите домой, - сказал адвокат. - Вы где живете?
- Я?.. - Старушка наморщила и без того сморщенный лоб. - Нет, я никуда
не пойду. Мне тут надо. Не гоните меня... Мне надо тут...
Глава 60. БЫТОВУХА.
- Ваши документы? - В боковом зеркале машины Турецкий увидел
неприлично молодое лицо пацана, который прилагал гигантские усилия, чтобы
придать собственной физиономии солидность.
- Во-о! Детей уже ставят в оцепление, - кряхтел шофер прокурорской
"Волги" дядя Толя, которому каждое движение, даже такое простое, как сунуть
руку в карман, казалось наказанием божьим. Живот его уже едва умещался
между сиденьем и рулем. - Депутатов, что ли, пачками по Москве убивают, раз
на них нормальных милиционеров не хватает?
Александр вышел из машины - размять ноги, а заодно и оценить
обстановку. По давней привычке Турецкий любил начинать работать, что
называется, издалека. Его всегда интересовало не только место преступления,
но и окрестности, причем их он изучал особенным, только ему понятным
методом - "вживания". По теории Турецкого выходило, что любой закуток,
любой ландшафт имеет свою индивидуальную атмосферу, которая, конечно, не
может быть зафиксирована в протоколе, но для итоговой следственной "эврики"
осмотр места преступления играет немаловажную роль, как катализатор для
химической реакции.
"Широкий мир" неподалеку от дачи Кобрина предстал перед Турецким
райским уголком - лес, птички, кристальный воздух, не хватало лишь голых
прародителей. Вместо них через каждые десять метров по кругу натыканы были
милицейские курсантики. Несмотря на ворчание дяди Толи, это был не самый
худший выход из положения - во всяком случае, мальчишки очень старались, и
проникнуть в зону оцепления без специального пропуска мог разве лишь такой
же ловкий пацан, не выросший из коротких штанишек, но никак не взрослый,
умудренный опытом человек. Галдеж от недовольства журналистов, которые не
подпускались к даче ближе ста метров, походил на суету растревоженной
птичьей стаи - просто картина Саврасова. Дядя Толя так и отметил:
- Во-о! Слетелись!
Турецкий оставил машину у кордона и направился по раю пешком. Дом у
Кобрина ничем особенным не отличался от других депутатских гнезд -
добротное европейское строение о пяти этажах. По остаткам строительного
мусора, по свежести положенной асфальтовой дорожки и даже по особенному
запаху становилось понятным, что дачу заселили совсем недавно, обжить как
следует не успели. В таких младенческих строениях по законам жанра убийства
не положены - нет должной ауры, однако именно отсюда Кобрина Аркадия
Самойловича отправили в морг вперед ногами. Депутата буквально расстреляли
в упор в собственной постели шестью выстрелами, контрольный был сделан, как
и положено, в голову. Банальное по форме убийство никак не смыкалось по
содержанию с высоким чином потерпевшего. Родные такого важного лица обычно
предпочитали не бунтовать, а терпеть от главы семейства все, что угодно, -
кормушка была уж больно обильной. Тут же произошел случай невероятный -
ночью жена убивает своего мужа и признается в содеянном.
Ворота во двор дачи были распахнуты настежь. Суетились вокруг дачи
оперативники. Бегали поводыри с собаками. Слепили мигалками несколько
милицейских "фордов".
Турецкому доложили, что подозреваемая в доме. Ожидали его. Поиски улик
оперативно-следственной группой продолжаются, но по всей видимости, ничего
нового не будет обнаружено. Обыкновенная бытовуха.
Подойдя поближе к дому, Александр услышал душераздирающие женские
крики, отборный мужской мат и звон бьющегося стекла. В окне, за тонкой
занавеской метались чьи-то тени.
- Держи ее, суку!
- Да что ты, Климов, меня за ногу тащишь. Ты ей рот открывай!
- Не дается! А-а-а! - Рев мужчины напоминал призыв раненого зверя. -
Кусается, гадина!
Турецкий рванул дверь веранды, на всякий случай нащупав пистолет. В
центре комнаты, под огромным гостиничным столом копошилась куча мала.
Несколько мужчин пытались влить в рот бьющейся в истерике девушки какую-то
жидкость. Женщина с серым, бесформенным лицом стояла в позе мадонны со
сложенными на груди руками и прерывисто, в такт вскрикам девушки, вздыхала.
Наконец одному из боровшихся удалось изловчиться и прижать голову
сопротивляющейся к полу. Жидкость полилась по плотно сжатым зубам девушки и
вытекла по щекам на пол.
- Попала! - торжествующе провозгласил мужчина.
- Попала, - эхом отозвалась "серая" мадонна и закатила глаза к
потолку.
Девушка затихла, продолжая по инерции слабо мотать головой.
- Что происходит? - Турецкий встрял в образовавшуюся неожиданно паузу.
Один из мужчин, красный, взъерошенный, выскочил из-под стола.
Указательный палец его руки кровоточил.
- Вот, - махнул он в сторону лежащей девушки, - надумала травиться.
Хлопнула упаковку снотворного.
- Ты у меня, Климов, еще ответишь, - пыхтел другой страж порядка,
пытаясь вытащить самоубийцу из-под стола. - Как эта дура, спрашивается,
нашла лекарство? Ты куда смотрел?
Климов молчал, слюнявя укушенный палец.
- Весело тут у вас. Это дочь Кобрина? - догадался Турецкий.
Девушка полулежала у ножки дивана. Волосы, выкрашенные в немыслимый
малиново-фиолетовый цвет, свалялись, отчего голова ее походила на
подломленную верхушку елки, украшенную диковинными сосульками. Через
секунду конвульсивные рвотные позывы скрутили тело девушки. Мадонна
бросилась на помощь, откуда-то появились тазики и вода.
- Прочь! Прочь отсюда! - Мадонна угрожающе округлила глаза.
Мужчины отступили в другую комнату, дверь оставили открытой, чтобы
видеть происходящее в гостиной.
- Кто же знал? - канючил, оправдываясь, Климов. - У нее в сумочке
лежала упаковка. Досматривать личные вещи свидетелей указаний не поступало.
- Ты, Климов, работаешь, как дрессированная обезьяна. Не в цирке,
ей-богу. Старший оперуполномоченный Сыромятников, - представился по форме
маленький человечек с крючковатым носом.
- Отлично. - Турецкий чувствовал себя опустошенным, словно он тоже
принимал участие в спасении девушки. - С ней все в порядке?
- Бог даст - выживет. У-у! Козел! - Сыромятников явно с удовольствием
оперировал зоологическими понятиями в адрес провинившегося Климова. -
Сейчас врачиха придет, укольчик какой вколет девице. И... -
Оперуполномоченный подбирал слова для успокоения начальства. - Уснет,
успокоится.
- Дочь Кобрина тоже была прошедшей ночью на даче?
- Да нет же, - вмешался Климов, - я говорю, она приехала почти
одновременно с милицией. Мать ей сначала позвонила, потом нам.
- Что значит одновременно? Не получится из тебя, Климов, хорошего
работника органов, - хмыкнул Сыромятников. - Она выходила из машины, когда
прибыла милиция.
- Как девушка прореагировала на убийство?
- Заиндевела поначалу вся. А потом стала кричать матери: "Зачем ты это
сделала?" Рвалась даже ударить ее. - Климов вдохновлялся от пристального
внимания Турецкого. - Пришлось ее держать. Сильная девка, несмотря на
субтильное сложение.
- Да просто обнаглели. Привыкли... Депутатские дети, что скажешь. -
Сыромятников достал сигарету и вышел из дома.
Криминалист из экспертно-криминалистического управления
продемонстрировал Александру завернутый в полиэтилен пистолет - подарок
депутату от министра обороны.
- Отпечатков не обнаружено. Оружие было найдено в кустах, под
балконным окном. Вероятно, его выбросили, но предварительно хорошо
протерли.
- Странно, что жена, будучи в аффекте, позаботилась об уничтожении
улик, - размышлял вслух Турецкий.
- Вы следствие, вы и разбирайтесь, - ответил эксперт.
Турецкий несколько секунд подержал на руке упакованный пистолет,
словно проверяя его на вес.
- Гильзы тоже нашли?
- Все как положено. В спальне. Сомнений мало - убийство совершено из
этого оружия.
На крыльце Турецкого ждал Сыромятников. Под крючковатым носом на усах
застряли крохотные крупинки кофе.
- Будете еще раз осматривать место происшествия, Александр Борисович?
Дежурный следователь уже свой протокол составил.
- Да. Только сначала хочу поговорить с женой. Как ее зовут, кстати?
- Аделаида Ивановна. Во всем призналась. Непохоже, чтобы женщина себя
оговорила. Все совпадает, как в аптеке. - Сыромятников распахнул дверь на
веранду.
Здесь уже ничего не напоминало о попытке суицида. Девушка, завернутая
с головой в плед, лежала на спине, и только тонкая рука с ярким маникюром
выскользнула на волю. Мадонна сидела рядом на краешке кресла со сложенными
на груди руками. Турецкий, стараясь не потревожить больную, почти на
цыпочках поднялся на второй этаж.
Черные глаза из-под седых волос стоящей у занавески женщины опалили
Александра. В ослепительном солнечном свете она могла показаться глубокой
старухой, если бы не насыщенная глубина зрачков, присущая лишь энергичным
молодым девочкам и ведьмам. "Да-а... Пожалуй, такой тип действительно не
стоило дразнить изменами и мелкими склоками. Леди Макбет..."
- Что с Зоей? - Женщина повернулась к мужчине, который что-то писал,
скрючившись у журнального столика. Можно было подумать, что она обращается
к нему. В действительности же в ее голосе Турецкий уловил сильное желание
выпроводить ненужного свидетеля.
- С кем? - Мужчина поднял голову. Это был дежурный следователь.
- Я хочу поговорить с Аделаидой Ивановной наедине. - Турецкий проводил
взглядом немедленно подчинившегося его приказу человека. - Ваша дочь спит.
- Я знаю, она пыталась отравиться. У нее это уже бывало, Зоя всегда
отличалась нервным характером. Неудивительно... - Женщина замолчала и
шаркающей походкой побрела от окна к стулу. - С ее детством...
- Муж обижал вас, Аделаида Ивановна? - Турецкий опустился на то место,
которое минуту назад занимал ушедший мужчина, и доверительно положил
подбородок на замок рук.
- Конечно, конечно. - Женщина захохотала. - Давайте, давайте
разбираться в этом грязном дерьме! Он не обижал меня. Он обидел меня один
раз... И навсегда.
Голос ее звучал гулко, словно в стереофоническом радиоприемнике.
Казалось, что говорит не она одна, а по крайней мере три человека вторят
ей, раскладывая звук на разные тональности. Эта ее возможность
присутствовать голосом в разных точках комнаты поразила Турецкого. Он
беспомощно оглянулся по сторонам. Деловой настрой мгновенно улетучился.
- Чем я могу вам помочь, Аделаида Ивановна?
- Мне? Лучше поддержите девочку. Ей хуже всех. Пережить такое в
восемнадцать. Она сейчас еще не понимает всего ужаса положения, но потом
начнется осознание. И зовите меня, наконец, просто Ада. Я ненавижу имя
Аделаида.
- Вы стреляли в мужа?
- А кто? - вопросом на вопрос ответила женщина.
- Когда Зоя приехала на дачу?
- Ах это... - разочарованно протянула Ада. - Я полагала, что вы умней.
Да они бы, - женщина снова потянулась к окну и, как подпольщик, боком
выглянула в щелку занавески, - давно бы арестовали ее, если бы имелась хоть
одна зацепка. У Зои - алиби. Она всю ночь веселилась с молодыми людьми в
клубе.
- Я спрашиваю, в какое время Зоя уже была на даче?
- Наверное, в десять или раньше. Кто же в состоянии запомнить точно?
Это же счастливые часов не наблюдают. - Ада с какой-то особенной издевкой
произнесла слово "счастливые".
- Вы чувствовали себя несчастной, Аделаида... Ада? - поправился
Турецкий. - А на первый взгляд как будто не скажешь. Наоборот, избранница
судьбы - достаток, любимый муж, уважаемая работа.
- И на первый взгляд не скажешь, и на второй, и даже на третий... - В
ее зрачках пробежали искры, будто кто-то чиркнул спичкой и не смог зажечь
огня.
- Вы ведь всегда были на виду. Не сидели клушей на хозяйстве, не
бегали от скуки по тренажерным залам. Зачем вам понадобилось убивать мужа?
Ну ушли бы и все, и нет, как говорится, проблем.
- Я не смогу вам объяснить, даже если - что совершенно невозможно -
расскажу всю свою жизнь. У меня один знакомый загремел в психушку...
Знаете, как он это состояние передал? Сидишь в собственной квартире,
смотришь на противоположную стену и в какой-то момент понимаешь, что либо
ты, либо эта замызганная, с застарелыми пятнами стена. Другого не дано -
либо-либо. И начинаешь сходить с ума.
Турецкий тоже подошел к окну. Ада оказалась на удивление низкорослой
женщиной, она едва доставала Александру до плеча. Дорожки морщин плотной
сетью раскинулись вокруг нижних век, на верхней губе и подбирались ко лбу.
Волосы, наверное, не причесывались с прошлого вечера и сбились в колтун,
под ногтями застряла то ли грязь, то ли кровь. Но и в таком неприглядном
виде Кобрина имела странное свойство - под воздействием какой-то внутренней
силы мгновенно превращаться в привлекательную женщину, обращать внимание
собеседника на положительные стороны своей внешности, она как будто даже
становилась выше ростом, опрятнее, эффектнее, чем была на самом деле.
- Вы объясняете свой поступок внезапным помутнением рассудка?
- Да, да. Они уже это записали, - женщина мотнула головой в сторону
стоящих во дворе машин. - Разве можно убить человека, да еще с которым
прожила вместе столько лет, в здравом уме?
- Можно. И, прошу вас, без истерик и поз. Оставьте свою роль для более
благодарных зрителей. А для меня начните, уж будьте любезны, все сначала.
Ада опустилась на банкетку. Несмотря на сгорбленные плечи и помятый
вид, понятно было, что она не сдалась и силами еще может померяться с целым
следственным управлением. Контакта у Турецкого с подозреваемой не
получалось.
- Мы выпили... - начала она как-то механично. - Ах, да! Не с того
места начала. Муж появился поздно, он уезжал куда-то по делам. Последний
год такой образ жизни у нас стал правилом - встречались на несколько минут
и в койку. Утром я его уже не видела. Но вчера я предложила ему выпить.
Виски... Там, - Ада снова кивнула в сторону окна, - бутылка фигурирует в
качестве вещественного доказательства. Или вас не интересуют мелкие
следственные фактики? Ага! Вы - психолог. Изучаете женскую натуру в своем
пределе.
- Нет. Я не замахиваюсь на столь глобальные темы, дай бог хотя бы
немного понять вас. По какому поводу вы решили устроить торжество? Юбилей
вашей свадьбы?
- Вы уже и это успели узнать, - женщина с нескрываемой ненавистью
кинула черный взгляд на Турецкого.
- Ничего я не знал, только предположил. Женщины чрезвычайно любят
отмечать интимные даты и придают им эпохальное значение. Настолько
эпохальное, что даже, как видите, доходят до убийства. И как же вы провели
торжество?
- Гостей не было. Мы сидели вдвоем, потом поссорились.
- А Зоя все время живет в городе? К вам приезжает редко?
- Ну при чем тут Зоя? - Ада занервничала. - Да, мы поссорились.
- По какому поводу?
- Не знаю, не помню. Он оскорблял меня, начал таскать за волосы. Он
мне изменял, я его ревновала. Так просто и понятно! - Ада уже кричала.
Какие-то из слов Турецкого привели ее в бешенство, что-то особенно больно
задело.
- Почему оскорблял? В чем причина конфликта? - Раздражение женщины
"завело" Турецкого, он тоже перешел на повышенный тон.
- Надоело! - Ада заткнула уши и сморщилась, словно от нестерпимой
боли.
- А вы что же, серьезно считаете, что вас сейчас должны оставить в
покое? Убит человек, и не простой человек, а депутат. Поднялся такой вой,
Дума гудит, как растревоженный улей. Вы неглупая женщина и понимаете, о
каких высоких постах идет речь. Да вас теперь замучают мелочами. Никаких
интимных тайн, никаких запретных тем! Не стройте из себя дамочку
сентиментальных романов. Вас будут спрашивать, даже когда вы последний раз
спали со своим мужем.
- На это как раз вовсе нетрудно ответить. - Ада успокоилась и в ней
появилась надменность. - Вчера. И не смотрите на меня так, - заметила она
остановившийся взгляд Турецкого. - Да, после скандала мы занялись любовью.
А разве это противоречит законам психологии?
- В связи со своей профессией я вообще стал сомневаться, что
существуют какие-либо законы в этой призрачной области науки. Когда же вы
решились на убийство, сразу после...
- Знаете, как вас там, Турецкий, я не верю в минуты, которые разом
переворачивают человеческую жизнь. Это иллюзия, что судьба играет
человеком, на самом деле все наоборот. Человек ведет судьбу на веревочке,
как неповоротливого медведя. По действию это было так: мне не спалось, я
вышла из спальни, бродила по дому, потом взяла пистолет, включила
...Закладка в соц.сетях
