Жанр: Электронное издание
Advokt13
... сконцентрироваться и рассказать мне, а потом объяснить
следователю, что же в самом деле произошло.
Она понимала, что он утешает ее, что он говорит клише обычных фраз,
уже тысячу раз говоренных в подобных ситуациях, которых он тоже, бедняга,
уж насмотрелся дай боже. Ей было неловко и стыдно перед ним. Однако она
действительно попыталась собраться. Она села, отдышалась, приняла никак не
вяжущуюся с ее состоянием раскованную позу и нарочито спокойно начала свою
повесть:
- Я этого человека заметила еще в поезде.
- То есть он ехал в одном поезде с тобой? - уточнил Гордеев.
- Да нет, вовсе нет, - опять завелась Ирина, - нет, он со мной не ехал
в поезде, но я видела, как он подсаживал в поезд сначала эту тварь, которая
у меня украла деньги, а потом другую тварь, такую же точно, как эта. Какие
суки! - воскликнула Ирина и залилась слезами.
Юрий Петрович помолчал с минуту, давая возможность Ирине осушить
потоки горьких слез. Он понимал с первых минут, что сегодня, по всей
вероятности, добиться от Ирины путных ответов не придется. Но хотя бы можно
будет задать ей вопросы, которые станут предметом ее неустанного раздумья
наедине с собой в камере. Эти вопросы были готовы, оставалось только
выждать приличное для них время. Пока же Ирина плакала по поводу того, как
горько обманулась в людях. Когда шлюзы ее слез закрылись, Юрий Петрович
продолжил расспросы.
- Ты увидела его...
- Я увидела его на вокзале с этой тварью, - порывисто продолжила
Ирина. Она не пояснила, с какой из тварей именно, но Гордеев догадался, что
со второй.
- Они стояли, - глаза Ирины расширились, видно было, что картина дня
начинает вставать перед ее внутренним взором, - и трепались о чем-то. Он
улыбался, сволочь. Я как его увидела, во мне такая злоба вскипела, я прямо
думала, сейчас вот как дам чемоданом по башке, чтобы дух вон. Потом решила:
надо в милицию обратиться.
- Но от этого плана ты отказалась?..
- Да, мозгов хватило. Даже не мозгов, а, как сказать... интуиции, что
ли? Я вот как чувствовала, что эти мусора, они...
Гордеев покачал головой. Пребывание в тюрьме производит на всякого
человека свое педагогическое воздействие. Представить в устах Иры еще
несколько дней назад слова "мусора", "суки" и прочие, которые она стыдливо
не произносила при Гордееве, но готова была произнести, было никак не
возможно. Какая ошибка называть тюрьму "исправительным" заведением, а
фактическую каторгу "исправительными работами". Тюрьма - это институт
разврата. Который может погубить даже самые добродетельные души.
- Я почти чувствовала, что на этом вокзале все не кругло. Мне говорили
сколько раз, что вокзальная милиция - это особая статья, что они заодно с
преступным миром. Я поэтому и не пошла ни в какую милицию, а решила сама
проследить.
- А как у тебя возникла такая мысль, проследить самой? Чего ты хотела
этим добиться?
- Как чего? - удивилась Ирина. - Ну... Мне же нужно было понять,
откуда он. Я бы, может, на него бандитов навела. У меня одноклассник,
Комаров, бандит. Хотел раньше идти в институт физкультуры, но потом...
Теперь торгует оружием на Калининском проспекте. Он из солнцевской мафии. Я
бы на них наехала бандитами и все. Мне только бы чиркнуть Комарову
адресочек, а дальше все было бы как по маслу.
Юрию Петровичу показалось, что Ира гордится тем, что в друзьях у нее
есть настоящий бандит. Он уже не в первый раз замечал, что воспитанные люди
из хороших кругов заискивают перед бандитами не из желания воспользоваться
их услугами, не от страсти к насилию, а только лишь оттого, что в этом
ручательстве - "у меня друг - бандит" - была какая-то надежность, нечто
дающее уверенность в себе, в собственной защищенности, которую, увы, не
давало россиянам ни одно законодательство со времен "Русской Правды".
- Я пошла за ним, - невольно впадая в сказовую интонацию, продолжала
Ирина, - мы шли, значит, шли...
Гордеев не торопил ее, понимая, что ей надо вспомнить все, как было,
так что неизбежны были риторические остановки.
- ...и мне показалось, что он понял, что я за ним иду. Да, ну можно
понять конечно. Как я ни старалась быть незаметной, все равно - с моей
дурацкой пляжной панамой - ее некуда было пристроить, таскала на голове,
как клоун, - с чемоданом... Да, с таким чемоданом конспирация невозможна.
Наконец он просто остановился и обратился ко мне...
Ирина весьма подробно изложила все обстоятельства разговора с
покойным. Покойник из ее слов получался обаятельным мерзавцем, мерзким
обаяшкой, подонком, сволочью, довольно симпатичным мужчиной небезразличного
женщине возраста, он походил также на Руфата. В общем, получился довольно
противоречивый портрет женской кисти, но в целом это был, конечно,
мерзавец, о смерти которого и родная мать вряд ли пожалела бы.
- Он, сволочь, прикинулся вроде бы порядочным. Рассуждал, как
благородный, о том, какая у него жена, какая у него собака, а я-то, дура,
поверила. Только что саму "обули"...
Гордеев опять поморщился, слушая огрубленную, необычную в устах Ирины
простонародную речь.
- ...а мне никакой науки. Заговорил со мной человек по-человечески, а
я уж, как Каштанка, к нему и кинулась и хвостом завиляла, и уж с ним готова
была всю жизнь разговоры разговаривать про то, какая у меня жизнь
несчастная. Хоть бы пошевелилось у дуры, что неспроста все это...
Она опять попыталась заплакать от досады на свою беспечность, но
сдержалась, понимая, что ее слезы скоро исчерпают лимит жалости Гордеева.
Она нуждалась в его сочувствии и не хотела расходовать его по пустякам. Она
решила про себя, что будет сдержанней.
- Ой, не Чингачгук я - на швабру пятьсот раз наступлю. Я, правда,
подумала, что приду к нему - сразу позвоню Руфату. Скажу хотя бы, где я. Но
мозгов недостало подумать, что, может, я и не дойду до телефона. А как
можно было угадать? Он милый, представительный, весь обаяшка. Да разве на
него глядя можно было предположить, что он начнет меня резать в лифте?
- Как он пытался тебя убить? - несмотря на нейтральность интонации,
Гордеев весь внутренне сжался, представляя себе, что Ирина оказалась в
пределах аршинного пространства лифта наедине с убийцей.
- Да знаешь, как в фильмах ужасов. Или, скорее, в мультиках. Там,
когда страшная сцена, чтобы дети не боялись, свет гаснет в кадре. А потом
все продолжается. Погас свет - на секунду все успокоились, вспомнили, что
все это понарошку. Так и у меня. Вижу рожу, вижу финку, вижу, что смерть
моя пришла, а потом гаснет свет.
Она вдруг посмотрела в окно и беззаботно рассмеялась.
- Знаешь, Юра, я сейчас хотела сказать: "Вся жизнь пронеслась у меня
перед глазами", - как пошло! Ничего такого не было. Честно сказать - я чуть
не описалась. Да если уж совсем честно - описалась я, да. Вот так!
Она опять засмеялась и превратилась на несколько мгновений в прежнюю
Ирину, словно и не было никакой тюрьмы, следствия, близкого конца ее
социальной жизни. Сейчас ее беспокоило только то, что она так неприлично
испугалась тогда.
Она, придя в оживленное и наклонное к юмору настроение, продолжила:
- Он меня уговорил зайти к нему домой, дескать, так мол и так, их
самих провела эта Зина, она и их обворовала, намекнул, что может найти на
нее управу, что она от него никуда не уйдет. И знаешь, со мной так давно
уже по-людски никто не говорил, что я растаяла и поплелась за ним -
легковерная, как гимназистка. Только поинтересовалась, балда, не будет ли
он иметь в мою сторону эротических поползновений. Интересно, у меня,
наверное, мания величия. Какие поползновения ко мне можно иметь - ты бы
меня видел после этого Крыма.
Она опять помрачнела, вспомнив последние минуты, когда можно было все
переменить, сделать шаг не в ту, а в другую сторону.
- В общем, мы зашли в подъезд, затем в лифт. И тут, едва лифт стал
подниматься, он выхватил нож - я увидела, что это нож, - и нажал на "стоп".
Лифт, конечно, останавливается, свет гаснет. Знаешь, все, как в снах
девственницы, - лифт, мужчина с ножом. Сюжет для Зигмунда Фрейда. Я,
понятно, закрываюсь чемоданом и чувствую, как он тычет в чемодан своей
финкой. Мне бы заорать, а я молчу, как рыба. Потом уж он только, чувствую,
продырявил чемодан так, что мне лезвие уперлось вот сюда, - она показала на
подреберье, - ну, думаю, кранты. Как заору! И в обморок, кажется,
попыталась упасть. Прям даже в голове мелькнуло - сейчас вот, думаю,
спрячусь, забьюсь в уголок, он меня, может, и не найдет. Скорчилась, а сама
туфлю снимаю. Могучий у меня все-таки инстинкт самосохранения! Он, гад, то
ли нечаянно кнопку нажал, то ли специально - выйти. Я же затихла, он думал,
что убил, так я понимаю. Только двери открылись, я его - раз, за ноги,
головой толкнула, он упал и головой о кафель. Но мало. Вижу, поднимается.
Тут я ему аккуратно каблуком в глаз. И, ты знаешь, я об этом думала -
кажется, не жалею. Правда.
Она честно посмотрела Гордееву в глаза. В ее взгляде была такая
детская наивность, непосредственность, что невозможно было осудить эту
девушку за то, что она убила человека.
- Я даже не поняла, что убила его. Конечно, испугалась, когда увидела,
что мой каблук торчит у него из глаза. Он повалился с лестницы, пополз на
улицу, мычит, ну, все такое... Я за ним. Тут мне не то чтобы жалко его
стало, но как-то надо было ему помощь оказать, он уже все-таки не убийца, а
потерпевший. А я, когда его нагнала, поняла, что он, хоть и шевелится, но
уже не живой. Меня стало тошнить. А тут еще старуха какая-то из окна, или
не старуха, а просто женщина какая-то - не помню, у меня все смешалось в
памяти, - стала голосить. Потом милиция приехала.
Ирина опять остановилась в горестной задумчивости. Гордеев позволил
себе прервать ее молчание.
- А где оставался нож?
- Нож? Не помню. В лифте, наверное. - Она силилась вспомнить, но никак
не могла. Перед ее взором все еще стояло изуродованное болью и смертью лицо
обидчика. - ...В руке у него. Да, он в этот нож вцепился и не выпускал, вот
почему я его и приложила. Я еще подумала, когда он из лифта выпал, сейчас
убегу. А он поднимается с ножом - не спастись. Да, точно, он, даже когда
умирал, нож не выпустил.
- То есть когда приехали оперативники, нож был у него в руке?
- Ну да, а куда же ему деться? Или в руке или рядом с трупом. Я к нему
не подходила - мне было как-то не по себе. Ты, надеюсь, понимаешь? Мне на
него живого удовольствия никакого не было глядеть, а уж на мертвого, да
когда сама же и убила...
- А как тебе удалось убить его каблуком?
- Я и сама на себя удивляюсь. Это же с какой злобой надо было бить,
чтобы череп расколоть? Видимо, я ему за все свои беды вдарила.
Гордеев посетовал внутренне на свое недостаточное знание анатомии.
"Надо подробнее изучить акт судмедэкспертизы и посоветоваться с кем-нибудь
из врачей", - записал он в памяти.
- Ему действительно удалось пробить твой чемодан?
- Да, да, - оживленно закивала Ирина, - чемодан хороший, кожаный, его
просто так не продырявишь. А он сделал столько дырок в нем... Да ты можешь
посмотреть.
- Что же, - подытожил Гордеев, - все не так уж плохо. Ты действовала в
пределах необходимой обороны. Статья тридцать восьмая УК. Это нынче не
является преступлением. Тебе угрожали ножом - улика налицо, тебя пытались
убить, даже нанесли удары, ранив не тебя, правда, а...
- Чемодан, - обрадовалась как ребенок Ирина этой наивной шутке.
- Да. Так что, я думаю, через два-три дня ты окажешься на свободе.
- А скорее нельзя? - помрачнела Ирина.
- Нет, скорее не получится. Это зависит не от меня. Ты пойми...
- Я понимаю. Я просто домой хочу.
Глаза Ирины наполнились слезами, нос раскраснелся, она обхватила
голову руками и прижалась к Гордееву, горько плача.
- Ну, погоди, успокойся. Еще только один вопрос, - гладил ее по голове
защитник. - Просто такой человеческий вопрос - как ты могла?
Ирина вдруг отшатнулась и серьезно сказала, словно это и было главным
оправданием для нее:
- Довели!
Глава 28. ЕЩЕ ОДНО ИСПЫТАНИЕ.
Три дня прошло в полном безделье. Сынок смотрел телевизор, пил,
загорал, спал от души, привык постепенно к заграничной еде. Даже разок от
скуки позвонил... в "Скорую помощь", потрепался с телефонисткой.
Шок от страшной находки прошел. Да, теперь Сынок знал кое-какие тайны
братства, но, честно сказать, разве он не догадывался об этом раньше?
"Крутая команда, - думал Сынок, - это то, что мне нужно. Я попал по
адресу. Если они так запросто крошат людей, то какие же бабки крутятся у
них? Не может быть, чтобы они зарабатывали на одних бомжах, лохотронщиках,
цыганах и прочей муре. Нет, Константин Константинович пургу гонит - с улицы
много не нагребешь. Да и потом - расходы какие! Чем больше народа, тем
меньше кислорода. А тут тысячи людей должны крутиться. Тут только за одним
порядком следить - упаришься. Нет, эти ребятки открыли где-то золотую жилу,
а вся бомжатина только для прикрытия. С другой стороны, эта жила должна же
быть как-то с бомжами связана. Если они хоть что-то кумекают, то не станут
рисковать миллионами ради копеек".
Загадки так и не разрешались. Одно Сынок теперь знал наверное: он
перешагнул ступеньку и теперь к этой самой золотой жиле куда ближе.
К вечеру третьего дня безделья, когда Сынок уснул на горячем солнышке,
заглянул через забор сосед. Это был худосочный очкарик лет двадцати, Сынок
видел, как он, словно сомнамбула, бродил по своему участку, чуть не
натыкаясь на предметы.
"Ботаник, - решил про себя Сынок, - ученый, видать, сильно".
- Здравствуйте, давайте познакомимся, - сказал сосед без всяких
подходов. - Меня зовут Чип.
- А где Дейл? - неумело схохмил Сынок.
Сосед шутку не понял, более того, тревожно оглянулся по сторонам и
сказал:
- Не знаю. Вы его ждете?
- Та-ак, - вздохнул Сынок, поднимаясь, - ты, стало быть, в танке.
- Нет, вы меня с кем-то спутали, - снова не воспринял образности речи
Сынка сосед.
- Извини, я так, пошутил. Давай знакомиться. Меня Сынок зовут.
- Очень приятно. Я вот по какому поводу к вам. Вы, наверное, скучаете
один. А у нас по вечерам собирается милая компания. Почему бы вам?.. Вы
извините, может быть, у вас другие планы, но если вдруг вам захотелось
немного посидеть среди милых людей, то милости просим в девять вечера в
девятый коттедж.
- Спасибо, конечно, только я не очень компанейский.
- Это ничего, мы там очень тихо...
Как только сосед скрылся, Сынок бросился в ванну скрести свою
трехдневной небритости рожу, мыться, наглаживать брюки. Утюга не было, но
для Сынка это не было неразрешимой проблемой. Он сбрызнул штаны, сложил их
аккуратно по стрелкам и засунул под матрас. Конечно, какое-то время
пришлось самому поработать утюгом, зато стрелки были остры и изящны.
К назначенному времени он уже маялся часа два, одетый, как в хороший
ресторан, чистый до отвращения, выбритый и надушенный каким-то импортным
одеколоном, который нашел на туалетном столике.
Действительно, Сынок никогда не был душой компании. Тусовщиком его не
назовешь. Но, может быть потому, что после ампутации никто никогда его на
вечеринки не звал. Слишком уж стремительно менялась его жизнь - не до
тусовок было. А кому же не хочется просто посидеть в компании, поболтать о
том о сем, слегка выпить...
Но Сынка еще распирало любопытство. Что за люди живут в этом поселке?
Что за элита тут собралась, чем занимаются, что знают, откуда они здесь?..
К девяти часам он уже стоял возле коттеджа, волнуясь, как пацан, и все
не решаясь позвонить.
Дверь открыла, Сынок чуть не отшатнулся, секретарша Людочка. Теперь
она посмотрела на Сынка без ненависти и даже без снисходительности. Только
вскинула удивленно брови.
- Не узнала, богатым будешь. Ну, заходи, - улыбнулась она.
- Мне тут Чип... Я сначала не хотел, а потом подумал... - начал
лепетать Сынок, но Людочка его слушать не стала, повернулась и ушла в
комнату.
Сынок косолапо двинулся следом и попал в небольшой кружок
действительно милых людей, никто не был пьян, никто не шумел, все улыбались
приветливо.
Сынок пожал всем протянутые руки. Узнал, что в компании есть кроме
Чипа и Людочки Каэс, Зиг, Амос, Мата и Дон.
Было странно, что эти вполне интеллигентные с виду люди представлялись
такими птичьими именами. Их, впрочем, это совсем не смущало.
Пили сухое вино. Сынок терпеть не мог этого кисляка, но крепился.
Разговоры были самые отвлеченные - о политике, о кино, музыке, светские
сплетни, почерпнутые из журналов и газет.
Сынок в разговоре участия не принимал. Политик из него был никудышный,
кино он смотрел по телевизору, но никогда не досматривал до конца, а
музыкальные познания ограничивались Пугачевой и Розенбаумом. Пестрых
журналов не читал, да и вообще не помнил, когда читал что-нибудь, кроме
названия магазинов.
Каэс начал рассказывать какую-то увлекательную историю о клакерах.
Так, оказывается, называли театральных жучков, которые обсели все самые
видные московские театры. Помимо того, что они спекулируют билетами, они
еще дерут плату с артистов. Если артист отказывается платить, клакеры
устраивают ему театральный провал. Засвистывают спектакль, устраивают
скандал, а если артист щедро платит хотя бы теми же билетами, то клакеры
устраивают ему овацию с криками "браво!", "бис!", "гений!".
"Каэс, каэс... - соображал Сынок. - Что такое это "каэс"? Чего-то с
театром, наверное, связано".
Зиг начал усыпляющий рассказ о смутном понятии - психология. Сыпал
такими терминами, что у Сынка ум за разум заходил - всякие "либидо", "супер
эго", "подсознание"...
"А этот доктор психических наук! - догадался Сынок. - Или сам в
психушке бывал".
Оказалось, что Амос неплохо разбирается в хирургии, Дон рассказывал о
разных экзотических способах умерщвления человека: от банального отравления
до воздействия микроволнами.
Чип начал было что-то про компьютеры, но Людочка вдруг откровенно
зевнула.
"Что они тут делают? - все не мог сообразить Сынок. - Какой-то
академгородок".
- Ладно, ребята, пора баиньки, - сказала она решительно. - Кто мне
поможет убрать?
- Я могу, - сказал Чип, поправив очки.
- Нет, ты мне в прошлый раз половину стаканов перебил. - Вот Сынок у
нас еще не дежурил.
"Если мыть посуду, то я помощник еще тот, - ухмыльнулся Сынок, - я ей
намою".
Гости попрощались и разошлись. Мыть посуду Людочка Сынка не заставила.
Дала в руку веник и сказала:
- Подметешь, получишь награду.
Сынок принялся рьяно мести пол. Но не успел сделать и половины работы,
когда секретарша заглянула в комнату и сказала:
- Все, заслужил.
И распахнула полы халатика, который уже был на ней. Под халатом
Людочка была голой.
"Так не бывает!" - последнее, что подумал Сынок перед тем как вообще
забыть о мыслях.
Людочка в постели была умелой и, что не очень понравилось Сынку,
веселой. Она высмеяла Сынка за семейные трусы, похихикала над его
поспешностью, а культя и вовсе вызвала в ней приступ хохота.
- Первый раз трахаюсь с одноруким.
Она умело приостанавливала его страсть, брала инициативу в свои руки -
если еще хоть какая-то инициатива была у Сынка - и, словно забыв о
партнере, доводила себя до неистовства.
В какой-то момент Сынку захотелось схватить все свои вещи и удрать. Он
чувствовал себя предметом, вроде вибратора. Но Людочка и это угадывала. Она
становилась вдруг ласковой и внимательной. Словом, она довела Сынка до
белого каления, а потом вдруг откинулась на подушку, потянулась за
сигаретами и сказала:
- Скучно, правда?
- Чего? - не своим голосом спросил Сынок.
- Одно и то же. Надоело, - улыбнулась Людочка. - Какие вы все, мужики,
однообразные. Заберется сверху и пошел, как колхозник, - гы-гы-гы... Я
думала, с тобой будет необычно как-то. А ты - как все...
Сынок уже остыл и теперь начал закипать ненавистью. Но Людочка вдруг
сказала:
- А ты с двумя пробовал?
- Чего? - снова опешил Сынок.
- Ну с двумя женщинами сразу. Да куда тебе! А хочешь попробовать?
Она не стала дожидаться ответа остолбеневшего Сынка, потянулась к
телефону, быстро набрала номер и сказала:
- Мата! Беги к нам. Только одна. Все, ждем, ножки раскинули.
Сынок не успел и дух перевести, как в комнате появилась Мата. Когда
она успела раздеться, Сынок так и не понял.
По сравнению с Людочкой Мата была не просто умелой, она была
профессионалкой. Скоро уже и Людочка, и сам Сынок стонали от наслаждения.
Сынок уже через минуту был готов. Но отвалиться и хотя бы отдышаться ему не
дали. Еще через минуту он был снова в полной форме.
Потом Сынок сбился со счета, потом он просто вырубился.
А когда пришел в себя, то увидел, что Маты уже в спальне нет. Людочка
подавала ему бокал с вином и сигарету.
- А ты - ничего, - похвалила она. - Наголодался, поди.
Сынок теперь с удовольствием выпил терпкого напитка и сладко затянулся
сигаретой. Он действительно чувствовал себя героем.
- Ну, давай поговорим.
- Чего?
- Какой богатый лексикон. Ты еще какие-нибудь слова знаешь кроме
"чего"? Я, например, много "чего" знаю. Тебе же интересно, куда ты попал?
Что за люди, что делают. Хочешь расскажу? А?
Да, у Сынка было много вопросов. Но он вдруг почувствовал какой-то
подвох. И вообще, вся эта сексуально-сказочная история показалась ему вдруг
вовсе не его заслугой, а каким-то спланированным действием.
"Ах, вон что, - подумал Сынок, - она меня проверяет. Она с самого
начала меня проверяла".
- Давай, - сказал он. - А правда, что Киркоров сын Пугачевой?
- Дурак, - зло сказала Людочка.
И Сынок понял, что выдержал какое-то испытание...
Танатологическое отделение второго медицинского института находилось
вот уже сто двадцать пять лет на Малой Пироговской улице. Некогда
Московские высшие женские курсы распались на три дружественных института, в
студенческих кругах именуемые "медики, педики, тонкие химики", то есть на
медицинский, педагогический институты и институт тонкой химической
технологии. Медицинский корпус украшала со стародавних времен впечатляющая
вывеска "Анатомическiй театръ". С утра до ночи заплаканные или рассеянные
родственники незабвенных толпились с венками и цветами у подъезда,
затрудняя студентам и педагогам подступы к альма-матер. Рыдали сироты и
вдовицы, а бравые медики растворяли окна, выпуская на улицу запах тлена,
бегали, не переменяя рабочей одежды, в пельменную на границе трех вузов -
всюду была жизнь, всюду было отрицание смерти.
Гордеев оставил "СААБ" на улице, зашел со двора в административный
отдел и, предъявив удостоверение, попросил встречи с заведующим кафедрой
судебно-медицинской экспертизы, профессором Кормилиным. Профессор был на
конференции, и Гордееву рекомендовали встретиться с заместителем по науке,
доцентом Саввовым, молодым преуспевающим патологоанатомом. Саввов оказался
дружелюбным нескладным здоровяком, на первый взгляд туповатым и
косноязыким. Но вскоре, разговорившись, Гордеев понял, что с этим малым
можно иметь дело - Саввов не имел желания что-либо скрыть в своей
деятельности, а напротив того, радовался, что нашел наконец-то свежего
собеседника, с которым можно было поговорить о работе.
- Понимаете, ото всех приходится скрывать, кто я, - доверительно
сообщал он Гордееву, - а знаете, обидно. Ведь на самом деле
патологоанатом - самый честный перед Богом человек. Вот клянусь вам, что за
всю историю медицины из-за патологоанатомов никто не умер. А возьми любого
участкового терапевтишку - так непременно десяток народу уморил. Как пить
дать. У нас даже такое понятие существует - "кладбище". У всякого доктора
есть свое "кладбище" - ведь пока не уморишь нескольких пациентов, приличным
врачом не станешь. Это тайна профессиональная, об этом не принято говорить.
Но ведь так и есть! Неправильно поставленный диагноз, неправильное лечение.
Температура, озноб - грипп. Температура, озноб - грипп. Температура,
озноб... малярия! И нет человека. А поди отличи малярию во время эпидемии
гриппа. Только мы и отличаем.
Саввов достал нужное дело, порывшись в кафедральном архиве. Он надел
очки и приобрел комически-серьезный вид. Проборматывая слова, он стал
читать заключение, явно досадуя на необходимые длинные казенные
формулировки, не имеющие прямого отношения к делу.
- Вот, - радостно огласил он находку, - слушайте, тут все понятно:
"Вследствие удара острым тяжелым предметом подвержено тотальному разрушению
левое глазное тело. Разорвана нижняя склера, меймбомиевая железа, имеется
обширная гематома в районе нижней прямой и наружной прямой мышцы таких-то
размеров... Обширная гематома в районе нижней косой мышцы... Разрушение
большого крыла основной кости в районе foramen opticum, верхней глазничной
щели. Прободение в область головного мозга составляет три и семь десятых
сантиметра. Смерть наступила вследствие органического нарушения коры
головного мозга, обширного кровоизлияния в мозг и выхода серозного
вещества...
Саввов еще с упоением прочитал с полстраницы медицинских терми
...Закладка в соц.сетях
