Жанр: Электронное издание
krap-v17
...елало ротмистра сухарем и не мешало ему быть добрым товарищем и
собутыльником...
Маленький всадник, как и барон, снял каску (она была великовата). Волосы мальчика
были того же цвета, что у барона - светлые, желтоватые. Только у Реада они завивались в
крупные кольца, а у мальчика опускались ниже ушей прямыми прядями.
От палаток, стоявших среди редкого орешника, подошел, слегка косолапя, пожилой, с
седыми бакенбардами, капрал. В такой же, как у всадников, полевой форме с черными
гарусными эполетами, в летней фуражке с гвардейской кокардой. Он сказал чуть насупленно:
- Вы, господин барон, совсем замотали мальчонку. Глядите, он еле в седле держится.
- Ничуть не еле! - воскликнул мальчик. Собрав всю ловкость, он хотел было лихо
прыгнуть с коня, но крепкие руки капрала ухватили его в воздухе, поставили в траву.
- Идем, голубчик, полковник тебя кличет в свой шатер к обеду. И вас, барон, тоже... Ты,
Максимушка. Умойся сперва, пойдем, я полью. Ишь как взмок да запылился... - И старый
ординарец взъерошил маленькому суб-корнету волосы.
Седой капрал мог позволить себе некоторые вольности в общении с офицерами. Таковы
были традиции. Конечно, правила воинского этикета и дворянского кодекса соблюдались у
черных кирасир в полной мере, однако же боевые заслуги здесь чтили выше титулов. Поэтому
ветераны с солдатскими и унтер-офицерскими петлицами во время праздничных застолий
сидели вместе с командирами, а на саблях носили такие же, как у корнетов, темляки. К старшим
офицерам обращались они не "ваше высокоблагородие", а "господин ротмистр", "господин
полковник", младших же, если не в строю, могли окликнуть и просто по имени.
Оно и понятно. Тот же ротмистр Даниил Реад гулял еще в кружевном детском платьице,
когда рядовой кирасир Филипп Дзыга (тот, что сейчас заботился о юном суб-корнете) в конном
строю атаковал лесные завалы северо-чумских партизан у Сантагайского озера. За что, кстати,
получил первую солдатскую Звезду победы. Потом за кампанию на западных рубежах
появилась у Филиппа и вторая Звезда. Поэтому капрал (как и многие другие ветераны)
уклонялся от предложений сдать испытания на офицерский чин. Тогда пропала бы надежда на
третью Звезду, поскольку офицерам солдатские награды не полагались. А три Звезды давали,
как и офицерам, право на личное дворянство, а кроме того, множество всяких выгод при
выходе на пенсию.
Да и что за радость становиться корнетом на старости лет! Это все равно что парню
жениховского возраста обряжаться в школьный костюмчик. Нет уж, пускай оно будет как
написано на роду: солдат - значит, солдат. Тем более что уважение к нижним чинам конной
гвардии не меньше, чем к офицерам. Сам Великий герцог не раз дружески беседовал с
ветеранами и пожимал руки. К тому же на первый взгляд рядового кирасира от офицера было и
не отличить. Звание узнать можно было, лишь разглядев звездочки или лычки на петлицах
стоячих воротников. Форма же у всех одинаковая - из черного офицерского сукна. И эполеты
одинаковы - гладкие, с золочеными вензелями герцога Евгения. Те же вензеля и на парадных
вороненых кирасах.
Правда, сейчас, в боевых условиях, было не до кирас, которые пробивала даже
револьверная пуля. И форма была не черная, а цвета пыльной травы. А вензеля на эполетах
пришлось замазать маскировочным лаком. Но это опять же у всех, независимо от чина.
Кстати, в особой рейдовой бригаде полковника Глана капралов и унтеров было всего
пятеро. И пятнадцать офицеров. Почти каждому приходилось заботиться самому и о коне, и о
собственных удобствах. Не то что в полку, где всякому офицеру полагался ординарец. Здесь
ординарцы были только у полковника и юного суб-корнета. Почему у полковника - это ясно.
А что касается мальчишки... да тоже ясно! Тринадцатилетнему новичку, не нюхавшему ни
пороха, ни даже обычной лагерной жизни, попросту нужна была нянька. В обычных условиях
никому бы в голову не пришло назначать мальчику в "няньки" двухзвездного ветерана. Сейчас,
однако, условия были явно не обычные. Да и мальчишка... Все, разумеется, делали вид, что
понятия не имеют, кто на самом деле этот стеснительный мальчуган в наскоро перешитом для
него походном костюме гвардейского всадника и слишком больших, черными крылышками
торчащих эполетах. Но все, конечно, знали..."
- А кто он? - нетерпеливо спросил Андрюшка-мастер.
- Узнаешь чуть позже, - благосклонно отозвался Егорыч. Это он читал вслух повесть о
черных кирасирах. Книжку, которую вручили ему Артем и Кей, когда вернулись из Города.
Старик был счастлив. Потому что это , значит, все-таки было. Значит, он ее написал до
конца. Пусть не здесь, в другом каком-то мире, но все равно он . Это были его герои, его
сюжет, им придуманная история. И книжку с этой историей напечатали! Не все ли равно где, в
каком пространстве, главное - вот она! Самая настоящая. Старик гладил потертый коленкор
обложки, трогал ее бритой дряблой щекой. Ему теперь помнилось, будто он и вправду ходил
когда-то по издательствам, спорил с редакторами, беседовал с художником, рисовавшим
иллюстрации, читал корректуру... Может быть, в сознание проникли силовые линии
параллельных измерений? Может быть, это был подарок тех, кто называл себя "сомбро"...
За окнами была сухая ветреная осень, скребли по стеклам облетающие листья. По
календарю "наружного" мира стоял конец сентября. Да и здесь, видимо, тоже.
Наверно, поход Артема и Кея в невидимый Город что-то нарушил в устоявшейся летней
структуре Пустырей. Так по крайней мере сказал Кею Зонтик (которому, наверно, была
большая нахлобучка за отданную Кею самодельную карту; впрочем, сам он говорил, что ничего
не было). Да, что-то сломалось в неподвижности вечного лета, и время побежало. И пришла
зябкая осень.
Зато Лелька выздоровела! Стремительно! После первой же порции пилюль! И теперь она
была веселая старательная первоклассница.
Да, пришлось местным ребятишкам впрягаться в школьные лямки. Куда денешься, если
сентябрь?
"Школьный вопрос" первой подняла Нитка. В самом деле, не могут же здешние дети
оставаться неучами! Что с ними станет, когда вырастут? А вырастут они обязательно, раз время
сдвинулось и пошло.
Артем и Нитка обошли заброшенные кварталы: покосившиеся бараки, спрятанные в
лопухах сторожки и будки. Переписали всех, кому полагалось учиться. Набралось таких три
десятка - пацаны и девчонки от семи до четырнадцати лет. В основном сироты: племянники,
внуки и просто приемыши тех мужиков и теток, что вели бесхитростное существование на
Пустырях. Лишь в двухэтажном кирпичном здании (в котором угадывался давний стиль
"фабричного модерна") обитало многолюдное семейство с мамой и папой. Бедное,
обтрепанное, но относительно благополучное. Непьющий папа работал "на стороне", на складе
горюче-смазочных материалов, мама (тетя Агнесса) хлопотала по дому, обихаживала
многочисленных деток. Их было шестеро: три пацана и три девочки. Все десятилетние.
Близнецы Ванюшка и Танюшка - "свои", остальные - приемные. Пришедшие кто откуда.
Видно было, что разницы между родными и неродными нет никакой. Дружные ребятишки,
спокойные такие, даже ласковые. Впрочем, злых на Пустырях не водилось вообще.
Артем напечатал список на институтском принтере и отправился с бумагой в районное
учебное ведомство. Помятый лысый чиновник затравленно глянул через лакированное
пространство стола.
- Вы где были раньше-то?
- В Саида-Харе, - отчетливо сказал Артем. - А вот где были вы? Даже не слышали,
что рядом с вами на задворках столько заброшенных пацанов.
Чиновник тонко и сварливо сообщил, что в его компетенцию не входит обследование
задворков. Артем ощутил на лице колючий холодок.
- А что входит в вашу компетенцию? Только взятки брать?
Чиновник по-куриному вытянул шею.
- Молодой человек. Я в жизни не взял ни одного рубля. Ни с кого. Иначе бы я сидел не
здесь, а в министерстве.
Глаза его были бледные, с припухшими веками. Артем почуял, что этот потертый клерк
говорит правду.
- Ладно... я приношу извинения. А если этого недостаточно, можете подать в суд или
вызвать меня на дуэль. Кажется, это снова входит в моду...
- Да, но не решает вопроса с учениками...
- Не решает, - вздохнул Артем.
- Давайте вашу бумагу... Господи, в какие классы я их рассую? Они, наверно, даже
читать не умеют.
- Всякие есть, - буркнул Артем.
Ребята и правда были "всякие". С самыми отставшими от школы дополнительно
занималась Нитка. В двухэтажном доме тети-Агнессиного семейства нашлась комната, в
которой устроили почти настоящий класс...
Пришлось заняться учебой и Артему, ходить в институт. Правда, посещение лекций было
необязательным, но все же следовало иногда появляться под "ученой крышей". Нитке - той
проще. Она уволилась с фабрики и теперь ушла в заботы о доме и ребятишках.
Ребячий народ надо было чем-то занимать. Осенью - не то, что летом, не будешь гулять
с утра до вечера. Телевизоров на Пустырях было раз-два и обчелся, да и те принимали передачи
с перебоями. Приходилось добывать где только можно книги.
Кстати, плешивый чиновник ошибся. Читать умели все, даже Лелька. Ее обучил грамоте
заботливый наставник Кей. Но больше одиночного сиденья над книжкой ребята любили
собираться где-нибудь у лампы или печки и пусть кто-нибудь громко читает для всех. И,
конечно же, набивались в комнату Егорыча, когда он объявлял, что продолжит чтение своих
"Черных кирасир".
2
"...Командирский шатер был просвечен полуденным солнцем. На полотняном потолке
мельтешила тень листвы. Воздух был зеленоватым, и в нем светились свежеоструганные
походные столы. Они были сдвинуты вместе. На досках - металлические тарелки, блюда с
вареной капустой и жареными курицами, несколько темных бутылок...
Собрались все, за исключением двух часовых - подпоручика Радича и унтера Кваха.
Полковник встал со складного табурета, встали и остальные.
Полковник Глан...
Это был типичный полковник. Такой, за которым и академия, и гвардейские парады, но
гораздо больше походов и кампаний - с немалой стрельбой и сабельными атаками. Подобного
толка командиры - чаще всего вдовцы, а взрослые дети их живут где-то далеко, редко
напоминая о себе...
Был он грузноват, но подтянут, с резким лицом служаки - седые усы, большой прямой
нос, выцветшие глаза, ежик неприхотливой стрижки. Бледный шрам на щеке - без него что за
командир конного полка...
- Гвардейцы. К сожалению, не могу обещать вам привычного послеобеденного отдыха.
Сразу после трапезы мы сворачиваем лагерь и уходим к Совиному урочищу. Мне сообщили,
что "знающие истину" скоро будут здесь. Не могу судить, какую истину знают эти господа, но
нашу дислокацию знают точно.
- А много их? - запальчиво спросил Виктор Гарский, румяный юноша девятнадцати
лет.
- Около полуэскадрона, корнет. И два полевых орудия. В случае схватки исход
предрешен. К тому же вам известен приказ, исполнить который мы должны неукоснительно. Не
вступать в бой без крайней необходимости и стараться достичь границы как можно
незаметнее...
Многие понимали, что столь обстоятельно и округло полковник изъясняется ради
мальчика. В ином случае он выразился бы короче: "Противник на хвосте, пора бить копытами".
В походных условиях такой стиль не противоречил этикету.
- Однако же, - продолжал командир, - у нас есть еще полчаса на обед и около часа на
сборы. И посему - раскупорим...
Тут же пробки ударили в полотняный потолок - по нему сильнее заметались тени.
Реад был рядом с мальчиком. Наклонился к самому его уху.
- Простите, суб-корнет, мы здесь все равны, но... вам дома позволяли пить вино?
- Папа разрешал иногда попробовать чуть-чуть... если праздник.
- Ну, тогда вы сами определите это "чуть-чуть". А нальем вам, как всем.
Шипучее старохельтское нетерпеливо запузырилось в походных оловянных кружках.
- Кирасиры, прошу внимания... - голос полковника был негромок и значителен. - В
подобных случаях следует пить вначале за успех кампании. Но я, сломавши ритуал, хочу
предложить: поднимем прежде всего тост за самого юного нашего собрата и... за то, что судьба
подарила нам такое предприятие... Вива, герцог!
- Вива! - гаркнули офицеры и унтеры. Но не пили, смотрели на мальчика. И он понял,
что надо что-то сказать.
- Я... господа, благодарен вам за то, что вы делаете для нашей страны. И рад, что я с
вами... Спасибо...
- Вива! - крикнули снова и застучали о доски опустевшими кружками. Мальчик сделал
глоток, чихнул. Признался Реаду:
- В носу чешется, как от лимонада. Сказал он негромко, но услышали все. Засмеялись,
однако, ничуть не обидно. Засмеялся и Максим.
- Ничего, товарищ, привыкнете, - баском пообещал корнет Гарский. - Без умения пить
старохельтское нет конного гвардейца.
- Однако же, спешить не следует, - заметил Реад. - Умение это придет само собой, и,
право же, оно не самое главное в воинском деле.
Корнет Гарский покраснел и хотел запальчиво ответить барону, но общий шумный
разговор помешал этому. Пришло время выпить наконец за успех похода, и налили всем, кроме
Максима - у него и так оставалась полная чарка.
Потом Гарский и молодой капрал Гох ушли сменить часовых, и обед продолжался еще
около получаса - с тостами, беседой и смехом, которые со стороны могли бы казаться вовсе
беззаботными.
Вскоре, однако, пришло время труда и тревоги. Быстро были свернуты палатки,
разобраны столы, упакованы постели. Имущество уложили на две легкие фуры. На них же
поручик Дель-Сом и капрал Гох установили большие скорострельные ружья на коленчатых
ногах - похожие на великанских кузнечиков. Через час все было готово к пути, стал на поляне
строй, два десятка всадников. Несмотря даже на пыльно-маскировочный цвет мундиров и
касок, угадывалась в кавалеристах гвардейская стать. И вороные лошади были - загляденье.
Крупные, поджарые, с красивыми, как у чугунных лошадей-памятников, головами. Одинаково
годные для парадов, для походов и неудержимых атак.
Лишь под Максимом была темно-гнедая лошадка горной породы. Она едва ли вписалась
бы в церемониальный строй на дворцовом плацу, но сейчас была для мальчика в самый раз -
небольшая, под стать всаднику, спокойная. И, пожалуй, повыносливее черных кирасирских
жеребцов и кобыл.
...Близко к вечеру пришли в деревушку Кабаны, за ней начинались поросшие
мелколесной чащей склоны. Там - горные дороги и откосы, негодные для колес. Распрягли
лошадей, навьючили на них самую нужную кладь, остальное же вместе с фурами отдали
многословному и услужливому деревенскому старосте - в обмен на запас вяленого мяса и
обещание молчать про кирасир и про их желание идти к Совиному урочищу.
Староста клялся в молчании с таким рвением, что ясно было всякому: скоро не только
люди во всей округе, но даже звери и птицы будут знать про всадников и про все их планы...
Того и требовалось. Мили через три, уже в сумерках, свернули с дороги, ведущей к Совиному
урочищу, круто на запад. В тесный распадок. По нему путь вел к перевалу Горный Лис, от
которого до границы было четыре конных перехода (если, конечно, не будет по дороге
препятствий).
Вскоре разбили тихий бивак с незаметным, в яме спрятанным костром. Трое, передернув
затворы, ушли во тьму - в караул.
В котелках разогрели мясо и походный напиток, похожий на солоноватое какао, - чаку.
Поужинали под короткую и негромкую, в треть голоса, беседу. Палатки не ставили - где уж
тут среди скальных зубьев и непролазных кустов. Раскатали их на траве, улеглись под
шинелями. Ночь пришла зябкая, но звездная, не обещающая ненастья.
Капрал Дзыга стянул с мальчика узкие сапоги ("Да не надо, Филипп, я сам..." - "Нет уж,
позволь, голубчик, я на то поставлен..."). Он укрыл Максима своей шинелью, от которой пахло
шерстью и дымом. Дымом пахло и от погасшего костра. А еще стоял в воздухе горький запах
коры здешнего низкорослого дубняка. Все, кто лег, тихо дышали, не было разговоров. Не
поймешь, спят или не спят. В темноте топтались стреноженные кони, журчал недалекий ручей.
Сквозь черную листву мигали звезды. Максим смотрел на это мигание и вновь печально
удивлялся, как обходится с людьми судьба.
Две недели назад он и подумать не мог, что с ним случится такое . Поход, ночь,
опасность, лошади. Настоящий карабин и сабля у изголовья. Тайная дорога... Суб-корнет...
Производство в гвардейские офицеры произошло без всякой торжественности, в кабинете
полковника Глана при штаб-квартире черных кирасир, в городке Серая Крепость. Были при
этом, кроме полковника и Максима, барон Реад, рыжий полковой писарь и профессор
Май-Стерлинг - учитель и гувернер, доставивший мальчика в полк.
Максим был еще, конечно, без формы, в костюмчике школьника, в круглой соломенной
шляпе с коричневой лентой - знаком столичной гимназии. Впрочем, шляпу он теперь
почтительно держал в опущенной руке. Тем не менее полковник встал перед мальчиком
официально, почти навытяжку.
- Рад поздравить вас, в... господин... Максим Шмель, со вступлением в наше полковое
братство. Волею его королевского высочества командирам гвардейских полков дано право
присваивать младшие офицерские звания каждому, кого они сочтут достойным. Поэтому
отныне вы суб-корнет черных кирасир - любимого полка Великого герцога... чья память
всегда в наших сердцах.
- Благодарю, полковник... виноват, господин полковник. - Мальчик помнил, как
следует себя вести в данных обстоятельствах. Пожалуй, он только слишком часто трогал на
щеке под ухом родинку, похожую на маленькую восьмерку - два круглых бугорка, сросшиеся
краями. Родинка была припудрена и все же заметна. Волнуясь, Максим шевелил ее мизинцем.
Это беспокоило гувернера. Он что-то сказал мальчику на ухо. Тот замигал, как первоклассник,
пойманный за ковырянием в носу.
Полковник прервал неприятное:
- Вы, профессор, очевидно, будете сопровождать нас в наших летних маневрах?
- Увы, нет, господин полковник. Моя миссия окончена, мне предписано вернуться в...
распоряжение учебного окру-га. Гимназиста Шмеля я вынужден препоручить полностью
вашим заботам. Полагаю, вы отнесетесь со всем участием к судьбе сына... вашего погибшего
боевого друга. Надеюсь, вы сделаете все возможное...
- Все возможное, - бесстрастно подтвердил полковник. - И невозможное. И сверх
невозможного - тоже. Мы понимаем свою миссию. В этом вы можете заверить... учебный
округ.
Барон и писарь понимающе молчали. Гимназист Шмель опять потянулся к родинке, но
опустил руку.
Профессор откланялся. Как стало известно позже, он отправился в столицу не поездом,
потому что пути были взорваны, а на лошадях. На второй день пути экипаж перехватили
"знающие истину". Кучера они, побив для порядка, прогнали, а профессора Май-Стерлинга
отвели к командиру повстанческой бригады, лесному полковнику Гавриилу Духу.
Командир Дух пожелал знать о профессоре всё: кто таков, зачем ездил в Серую Крепость
и что за мальчишку отвез "этим герцогским лизоблюдам-кирасирам". (Про поездку вовремя
донесла лесная разведка.)
Профессор сперва молчал. Командир Дух пообещал сделать его разговорчивым. И когда
Валентин Май-Стерлинг увидел, что готовится для развязывания его языка, храбрость его
померкла. Что взять с ученого мужа, не знающего до той поры боли и крови? Бог ему судья...
Гавриил Дух сдержал слово: после "откровенной беседы" профессора, как было обещано,
с насмешками вывели к дороге и отпустили. Нужда в нем отпала, повстанцы узнали все, что
хотели...
Но узнали о случившемся и кирасиры: герцогская разведка тоже не дремала. И
офицерский отряд раньше срока ушел в дальний летний лагерь. И каждый понимал, что
уходить придется еще неоднократно: "знающие истину" не оставят намерений получить свою
добычу...
Все это вспомнил сейчас гимназист Максим Шмель, вдыхая запах шинельной шерсти и
горной ночи. И наконец мысленно приказал себе: "Спать, суб-корнет".
Звание суб-корнета было довольно редким. Так же, как звание младшего лейтенанта на
флоте и звание прапорщика в пехотных частях. Такие чины давали только в военное время -
добровольцам из дворянской молодежи и студентов. Считалось, что негоже образованным
юношам ходить в рядовых.
Чаще всего суб-корнеты и прапорщики гибли в первых же боях, ибо по недостатку
военного опыта и по чрезмерной храбрости кидались на врага безоглядно. Впрочем, такое
случалось обычно при больших атаках и штурмах, нынче же война была иная: с засадами,
стычками малых групп и тайными рейдами по тылам - то, что бывает при кровавых
конфликтах внутри одной страны.
Гражданскую войну развязала партия "Желтого листа". Те, кто был в ней, объявили, что
они знают досконально, как сделать счастливым все население державы. Ну, если не все, то
почти . За исключением бездельников: дворян, "шибко грамотных студентом" и "всяких там
аптекарей и торгашей". Впрочем, лавочников хватало и в "Желтом листе". Сам их лидер Михал
Дай-Кордон был сыном провинциального купчика, выбившимся в адвокаты. Это он больше
всех кричал на собраниях "мы знаем истину", за что и объявлен был вождем нации и любимцем
народа.
Нация, однако, далеко не вся поддержала "любимца". За ним стояло главным образом
сельское население Западного края, жители портового города Дай-Коффета и часть высшего
духовенства.
Епископ Ново-Дальский предал Великого герцога анафеме за жестокое обращение с
подданными. Многие верующие, однако, епископа не одобрили, потому что герцог Евгений
жестокостей никогда не чинил. Был он добродушен, храбр, не терпел воров и охотно пускал к
себе во дворец всяких просителей и "гостей из народа". В том же Дай-Коффете, который теперь
предал его, он не раз при овациях толпы и вспышках магния над сундуками-фотокамерами
участвовал в состязаниях по перетягиванию причальных канатов и поднятию якорей. И,
случалось, побеждал.
Другое дело, что правил он, бывало, бестолково. Вернее, не он, а государственный
секретарь и министры, которым владетель Большого Хельта, увы, доверялся иногда сверх
меры. Ну да что поделаешь, дураков и жулья хватает и в других странах.
Самым большим грехом герцога Евгения было, пожалуй, тщеславие. Он не раз подавал
апелляции в Совет монархов, требуя, чтобы собрание их величеств присвоило ему королевское
достоинство. Ибо, утверждал он, его многие предки в средние века были королями, и он ничуть
не хуже их. И держава его не хуже других, даже крупнее соседних королевств - Сонноры и
Юрландии. Государи, однако, отвечали уклончиво. Герцог шумно досадовал, а подданные над
этой досадой не совсем почтительно подтрунивали: им было все равно где жить - в
королевстве или герцогстве...
Последняя апелляция Великого герцога рассматривалась не так давно. Государи опять
развели волокиту, надеясь вытянуть из Евгения в обмен на королевскую корону всякие
торговые льготы. И наконец приняли хитрое решение: вплоть до нового заседания (через два
года!) оставаться "нашему брату Евгению" Великим герцогом, но именоваться не просто "ваше
высочество", а "ваше королевское высочество" - в память о достославных предках.
Великий герцог заперся в своем кабинете и двое суток размышлял: принять новое звание
или оскорбиться и двинуть к рубежам Сонноры конную гвардию (так, для демонстрации).
За этими размышлениями и застала его весть о восстании. И о том, что немалая армия
"знающих истину" подходит к столице.
Осада тянулась около месяца. Наконец стало ясно, что город обречен. Верные офицеры
Службы защиты вывезли семью герцога из столицы, миновав заслоны осаждавших.
Скоро Великая герцогиня и две семилетних принцессы-близняшки оказались в
сопредельной Сонноре. Юному герцогу Денису повезло меньше. Он с группой горных егерей
двигался к морю отдельно от матери и сестер - таков был хитрый план. И в последний день
пути их отрезал от побережья батальон повстанцев приморского капитана Клаца. Пришлось
уйти в лесистые предгорья хребта Дан-Катара.
Но герцог Евгений ничего этого не знал. Он остался в столице и заявил: "Пока я жив, ни
одна нога продажной сволочи не ступит во дворец владетелей Большого Хельта". И не ступила.
Пока он был жив...
Дворец обложили со всех сторон. Тявкали полевые пушки, в разбитых залах сыпались
люстры и зеркала. Почти не осталось уже ни дворцовых гвардейцев, ни патронов. Наконец
сотня пьяных смертников из батальона "Горные духи" - в мохнатых безрукавках и звериных
масках - с воем пошла на приступ. Герцог встал во весь рост в проеме дворцового окна с
золоченой саблей в левой руке и с дымящейся фитильной гранатой в правой. И размахнулся,
чтобы кинуть снаряд в предателей и плебеев. Очередь из трескучей скорострелки прошлась по
его полному орденов мундиру. Великий герцог запрокинулся, черный шар в его руке рванул
оранжевым огнем...
Победители не стали глумиться над погибшими. По приказу "вождя нации" Михала
Дай-Кордона защитников дворца под ружейный салют закопали в общей могиле на главном
столичном кладбище, а то, что осталось от герцога, погребли в склепе Хельтской династии. Но
сразу после этого "знающие истину" объявили власть Великих герцогов низложенной навечно,
и в Большом Хельте провозглашена была Всенародная Республика.
Расцвету счастья в новом государстве мешали две причины. Во-первых, несознательная
часть народа не хотела жить в республике своего имени и продолжала сопротивляться
доблестной армии Дай-Кордона. Во-вторых, где-то укрывался юный герцог Денис, а пока жив
наследник престола, жива и опасность для "народной власти".
О наследнике говорили всякое. И то, что прячется в горных джунглях Дан-Катара, и то,
что все-таки сумел переплыть залив и сейчас на пути в столицу Сонноры. И даже то, что погиб
в стычке с "горными духами". Но это были слухи, а правду знали немногие. И даже те, кто
знал, учтиво делали вид, что им ничего не ведомо. По-прежнему обращались к мальчику
"суб-корнет" или просто "Максим". Ибо сказано было, что их попечению вверен гимназист
Шмель, сын давнего друга полковника Глана, артиллерийского майора Шмеля, погибшего
весной в бою с мятежниками. Мальчика у матери не стало еще раньше, вот и определили
сироту к черным кирасирам. Правда, теперь уже Максиму не пудрил
...Закладка в соц.сетях
