Жанр: Электронное издание
krap-v17
...! - И прижалась опять. Потому что опять разгорелись щели и ударил
трескучий разряд! Мокрые Ниткины волосы облепили Тёма.
- Тём...
- Что?
- А все равно хорошо... Да?
- Конечно!
- А... давай завтра опять...
- Ох, Нитка... давай...
После этого гроза пожалела их и стремительно заглохла.
4
Обратный путь был труднее, но показался короче. Наверно, потому, что среди мокрых
кустов и колючек было не до страха. Одного хотелось - поскорее добраться до сухой
постели... Хотя нет! Хотелось еще, чтобы поскорее пришло завтра.
Попрощались у домика, где спал и ничего не ведал Ниткин отряд (тучи не разошлись,
было все так же темно). Потом Тём пробрался к себе. Никто не проснулся. Тём натянул до носа
простыню, стал смотреть в еле различимый потолок и вспоминать, что было. И так уснул - с
ощущением радостной и запретной тайны.
В течение следующего дня они с Ниткой не подходили друг к другу. Даже не
переглядывались издалека - чтобы никто ничего не заподозрил. Все было условлено заранее.
Вечером, после одиннадцати - в таком же теплом сумраке, как накануне - они встретились у
бревенчатой кухни, там, где бочка. Но в этот миг ударила гроза - похлеще вчерашней. И
главное, долгая. Пришлось отсиживаться под навесом, где лежали дрова для кухонной печи. На
плечи сыпалась древесная труха, и к щекам липли невесомые ленточки бересты. Нитка
испуганно дышала у плеча Тёма.
А когда стало ясно, что на Запретку сегодня не попасть, она шепнула:
- Тём, давай утром, а? Рано-рано, в четыре часа...
- Ты что! В четыре уже светло! Рассвет!
- Нас же никто не увидит. И мы... тоже друг друга не увидим. По очереди закроем глаза
- и в воду... А в воде утром знаешь как здорово... И туман над ней. Будто в тумане
купаешься...
- Ох, Нитка... А ты не проспишь?
- Нет, я умею просыпаться, когда задумано.
Тём тоже умел...
Сосны в раннюю пору казались черными, но заря на северо-востоке набирала силу. К этой
заре, к светлой воде, Нитка и Тём выбрались после четверти часа пути по сырым зарослям и
буеракам. Хотя нет, воды в тот момент не было видно. Ее скрывала пушистая шуба тумана.
Будто облако легло на озеро. А в небе облаков не было, там растворялся золотистый свет.
- Тём, вода под туманом знаешь какая теплая! Как под платком из пуха!
- Не потеряться бы в этом тумане...
- Найдем друг дружку по голосу... Ну, я пошла первая, отвернись и закрой глаза.
Тём не только отвернулся и зажмурился. Не только прижал веки пальцами. Пальцы он
растопырил и зачем-то большими зажал уши, а мизинцами нос - будто купальщик-новичок,
собравшийся окунуться с головой. Закрытыми ушами он не сразу услышал, как Нитка зовет:
- Тём!.. Ну, Тём! Где ты? Давай! Не бойся, я тебя не вижу!
Он оглянулся. Нитки под медленно клубящимся туманом не было видно. Только синие
трусики и белая безрукавка валялись на песке. Тём глянул вокруг. Светло, но пусто и...
безопасно. Он бросил трусы и майку рядом с Ниткиной одежонкой, уронил на них очки.
Потянулся, впитал в себя прохладу утра и бросился головой в туман.
Вода и правда была очень теплая - теплее, чем прошлой ночью. И Тём опять начал
радостно растворяться в ней.
- Тём, ты где?
- Здесь я!
- Иди сюда! Я - вот...
Он смутно различил Ниткину голову и плечи. Почти наугад протянул руки. И снова Нитка
и Тём сцепили пальцы. И заплясали среди шевелящихся туманных волокон, среди теплых
брызг...
Трудно понять, сколько времени резвились они в этом первобытном, только для них
двоих созданном и спрятанном от всего мира озере. Наконец выкатилось над дальним берегом
солнце, похоже на громадную влажную звезду. Оно в полминуты съело взвившийся туман.
Стала видна широченная золотистая вода. Ржавая крыша ледореза сверкала от влаги.
- Тём, пора. Отворачивайся, я побежала... Я заберусь в ледорез, буду волосы там
отжимать. Крикну - и ты входи.
- Не вздумай через щели глядеть, когда я...
- Бессовестный, - почти всерьез обиделась она. - Вот надавать бы тебе шлепков, как
Кею.
- Я хотел сказать: не взгляни в щель случайно...
- Глупый. Да я даже там зажмурюсь, пока ты не скажешь, что готов.
Потом она крикнула из укрытия:
- Выходи! Можно!
Тём, пока одевался, с опаской, но весело поглядывал на ледорез. Потом окликнул:
- Нитка, можно к тебе?
- Иди...
Было похоже на старый чердак. Низкое солнце разрезало сумрак плоскими
горизонтальными лучами. Нитка сидела на балке и выжимала черные густые пряди.
- Тём, помоги, а? Чтобы скорее высохли... Бери в две руки и выкручивай, как сырое
полотенце. Только не дергай.
Тём послушался. Сбивчиво затюкало сердце. Он сказал сердито:
- Все равно они останутся влажные. Вот заметит ваша Валентина, будет тебе.
- Навру, что бегала под душ, спасалась от духоты... Да они быстро сохнут... Ай, я же
сказала: не дергай!
- Нитка...
- Что, Тём?
- Завтра опять, ладно?
Так было пять дней подряд. Вернее, пять рассветов. Рано-рано удирали они на озеро, и
начинался праздник, от которого сладко замирала душа. Они понимали, сколько запретов
нарушают (недаром же - Запретка!), но этот риск делал их тайную игру приключением .
Каждый раз они были на Запретке совершенно одни. Только один раз бесстрашно
прошлась по песку похожая на кулика птичка - от нее осталась цепочка мелких трехпалых
следов. Птичка весело проглядела на мальчишку и девчонку и вспорхнула.
- Не вздумай наябедничать, - весело сказала ей вслед Нитка с крыши ледореза.
Теперь Нитка и Тём, выбравшись из воды, не спешили одеваться. Пока Тём жмурился,
Нитка забиралась на скат ледорезной кровли. Там она отворачивалась, и тогда залезал туда же
Тём. Они оказывались почти рядом, но между ними стоял торчком полуоторванный
кровельный лист. Тём и Нитка видели только головы и плечи друг друга.
От вздыбленного листа пахло теплой домашней крышей. То железо, на котором лежали
Нитка и Тём, тоже было теплым, не успевало остыть за короткую душную ночь. Они обсыхали
на утреннем ветерке, под первыми, не жаркими еще, но ласковыми лучами...
А потом - как всегда:
- Тём, я пошла, закрывай глаза.
Ни разу не нарушили они свое слово: даже краешком глаза не взглянули друг на дружку,
когда раздетые. Ну... по крайней мере, когда на берегу.
В глубине Тём позволял себе открывать глаза. В воде он видел без очков гораздо лучше,
чем на суше. Хотя виделось-то не много. Озерная вода была не очень прозрачная, в ней стоял
желтоватый сумрак. Раннее солнце только гладило ее, но не проникало внутрь. Но когда Нитка
проплывала совсем близко, Тём различал ее светлое тело, черный поток волос и темные от
загара ноги.
Однажды Тём и Нитка сошлись под водой лицом к лицу. И Тём увидел, что Ниткины
глаза тоже открыты! Даже здесь было видно, какие синие! Нитка чуть улыбнулась и...
погрозила пальцем.
Тём перепуганно вылетел на поверхность чуть не по пояс. Нитка - следом. Тём успел
заметить, что Ниткина грудь совсем как у пацана - никаких выпуклостей. Ну, или чуть-чуть...
Оба тут же плюхнулись обратно - по горло. Поглядели друг на друга и... ничего не сказали.
То, что случилось под водой, было там, в другом мире. А здесь опять все сделалось как
раньше...
Наконец их кто-то выследил и "настучал" начальству. Кто именно, Тём не знал, и было
ему на это наплевать. Нитке тоже. Плохо другое - чуть не растоптали сказку.
...Раннее утро этого дня было чудесным, как и прежние. Но к полудню стало пасмурно,
зарядил дождик. Сперва теплый, не сильный, но упорный.
Этот дождик шумел за открытым окошком и после обеда, когда Тём лежал в кровати. Был
"тихий час".
Летний лагерь "Приозерный" был не то, что давние пионерские лагеря, никто не требовал,
чтобы в тихий час "дети" непременно спали. Можно было играть в шахматы, поставив между
койками табурет с доской, можно болтать потихоньку. Главное, чтобы каждый был в своей
постели. Некоторые читали - те, кого жизнь еще не отучила от такой старомодной привычки.
Тём взял с подоконника наугад чью-то потрепанную книжку. Оказалось, это "Повести и
рассказы" А.Куприна. Тём быстро пролистал давно знакомые истории про белого пуделя, , про
кошку Ю-ю, про слона, которого привели в гости к больной девочке... И наконец наткнулся на
нечитанный раньше рассказ "Храбрые беглецы".
Речь шла о мальчишках, живших в давние времена в сиротском пансионе, вроде приюта.
Ничего себе, приют! В бывшем дворце графа Разумовского! И постели за воспитанниками там
заправляли специальные горничные или дядьки Матвей и Григорий... Хотя все равно сиротская
жизнь - не мёд.
Девочки обитали в другой, строго отделенной от мальчишек половине пансиона. ("Как у
нас, разделение на разные отряды", - подумал Тём). Десятилетний воспитанник Нельгин
влюбился в смуглянку Мухину и однажды во время урока танцев сунул ей в руку записку с
признанием.
Про "тайную связь" как-то узнало начальство.
"А на другой день, на уроке законе божьего, - читал Тём, - раздался в коридоре тяжкий
топот и звон колокольчиков, отчего чуткое сердце Нельгина похолодело и затосковало...
- Нельгин! Иди-ка сюда, любезный!
И бедного влюбленного повели наверх, в дортуар, разложили на первой кровати и сняли
штанишки..."
Тём от души пожалел беднягу, получившего за свою любовь от бесчувственного дядьки
Матвея "двадцать пять добрых розог", но вместе с жалостью ощутил и тревогу. Предчувствие
какое-то. Оно нарастало вместе с шумом дождя, который делался все неласковей. И стало
совсем худо, когда в сенях фанерного домика послышались тяжелые шаги - у Тёма тоже было
чуткое сердце.
Шаги принадлежали дежурной вожатой Шуре.
- Темрюк, пойдем-ка со мной, голубчик...
На крыльце Шура накрыла Тёма полиэтиленовым дождевиком. Но в этой заботе было
что-то казенное, и она не успокоила Тёма. По дороге к штабному домику Тём уже знал , зачем
его туда ведут.
И не ошибся.
Нитка была уже там. Стояла перед голым дощатым столом, за которым разместился
"состав суда". Она посмотрела на Тёма понимающим взглядом, и он встал рядом, уронив на
пол накидку.
За столом восседали вожатые Даля-Магдалена, Валентина, Демьян и директорша лагеря
Анастасия Климовна. Младших инструкторов не было. Наверно, из-за деликатности вопроса
решили их не приглашать, не играть в демократию. Шура тоже подсела к столу - рядом с
кудрявым Демьяном (он часто задышал и отодвинулся).
Худая, похожая на пожилую английскую леди, Климовна с полминуты сокрушенно
смотрела на Нитку и Тёма - как добрая тетушка, которая не хочет, но обязана разоблачить и
выпороть провинившихся племянников.
Нитка нагнулась и стала гладить пальцем свежую царапину под коленом. Дождь гулко
стучал о фанерные стены, из окна пахло, как бедой, мокрыми сорняками.
Климовна села попрямее и сказала:
- Ну? Будем сразу признаваться или сперва поломаемся-поотпираемся? - Ее простецкая
лексика не вязалась с английской внешностью.
Нитка, не разгибаясь, стрельнула в директоршу взглядом:
- Знать бы, в чем признаваться...
- В самовольном купании, дорогие мои! В побегах с территории лагеря и в
проникновении в запретную зону! Вам разве не известно, что за каждое из таких дел, взятое
даже в отдельности, грозит исключение?
Тём одолел противную слабость в животе и дрожание коленок. Что бы ни случилось
потом, а надо поддерживать Нитку. Слабым голосом, но с намеком на дерзость, он выдал, глядя
поверх судейских голов:
- Подумаешь. Сколько народу самовольно купается, всех выгонять, что ли?
Климовна далеко вытянула из воротника худую шею.
- Они просто купаются. Не в таком виде, как вы...
Вот оно! Масштаб скандала и тяжесть неизбежного позора были столь велики, что Тём не
смог их почувствовать до конца. Умом все понимал, но большого страха (вот удивительно!) не
было. Только тошно.
Нитка распрямилась, чуть улыбнулась Тёму - быстро так - и скучновато спросила
Климовну:
- А в каком виде?
- Ты сама знаешь!
- А ни в каком не "в виде", - тем же тоном сообщила Нитка. - "В виде", это когда
люди друг друга видят . А мы даже ни разу не взглянули друг на дружку, когда в воду шли и
обратно... Тём, скажи!
- Да! - Тём ощутил, что Нитка смелее его, крепче его. А он что, разве совсем хлюпик?
- Так мы вам и поверили, - деревянно сказала Ниткина вожатая Валентина.
В ответ Нитка так пфыкнула губами, что полетели брызги:
- Ну и не верьте! Мы-то все равно знаем .
Климовна запыхтела и стала слегка полнеть.
- Не знаю, что вы знаете. А вот когда об этом узнает весь лагерь... Что скажут ребята, а?
Помирать так с музыкой.
- Лопнут от зависти, - сказал Тём.
- Темрюк!! - Фанерный домик содрогнулся от вопля начальницы лагеря. Кудрявого
Демьяна отшатнуло от нее прямо к Шуре. Он шарахнулся обратно.
А Нитка не дрогнула. И Тём почти не дрогнул.
Климовна отдышалась и застегнула верхнюю пуговку у ворота. И слегка успокоилась.
- Если ты, Назарова, утверждаешь, что вы "не смотрели", то какой смысл был купаться
вот так... без всего?
Нитка пожала плечами:
- Чтобы не узнали. Валентина все время купальники щупает...
- А Демьян наши плавки проверяет, - мстительно добавил Тём.
- Не ври! - мальчишечьим голосом возмутился Демьян. - Это... один только раз!
Потому что... стоит отвернуться, как вы уже в купалке!
- Ага, один раз...
- Пусть он не увиливает, - прежним деревянным голосом заявила Валентина. - Сейчас
он еще скажет: "Чего такого, мы просто играли"... А от таких игр потом дети появляются.
- Валя... - сдержанно осудила дуру начальница.
- А что? Бывали случаи... Вы, Анастасия Климовна, сами знаете...
Тём не решился взглянуть на Нитку. Но "чутким сердцем" уловил: она вдруг ослабла,
может заплакать даже.
И тогда он оглядел вожатых и начальницу. И отчетливо разъяснил им всем:
- От того, что люди в одном озере купаются, "дети" не бывают. Они бывают, если двое
ночуют вместе. Где-нибудь в заброшенной сторожке. За территорией лагеря.
Демьян закашлял, а уши его зацвели. Девицы приоткрыли рты, Шура стала дергать косу.
Климовна грудью легла на стол:
- О чем это ты, Темрюк?
- Да ни о чем. Просто пример... - А в душе тихое злорадство.
- С примерами надо быть поаккуратнее, - с назидательностью, но не очень уверенно
разъяснила Климовна. - И... не знаю даже, что с вами делать... Для начала имейте ввиду, что
вы получили по строгому выговору на педагогическом совете лагеря. А чтобы не было хуже, вы
должны дать честное слово, что впредь... ничего такого... Ни разу! - Она опять выпрямилась
по-королевски.
Нитка и Тём опять глянули друг на друга.
- Дадим, Тём? - спросила Нитка (а в глазах, кажется, смешинки). - Все равно погода
испортилась.
- Ага, - с простодушным видом согласился он. А в душе, признаться, великое
облегчение ("Неужели все обошлось?").
- Нахалы, - печально сказала начальница. - Марш по палатам и сидеть там, как мыши,
до конца тихого часа.
Тём поднял с пола накидку. Нитка - свою, такую же. И они вышли на крыльцо. Там они
молча глянули друг на друга и взялись за руки. А чего говорить-то? Грустно, что тайна и
приключения закончились, но все равно они были ... И... возможно, будут когда-нибудь еще.
Нитка и Тём пошли рядом по песчаной дорожке, под шуршащим дождем. Но всего
несколько шагов. Сзади послышался голос Демьяна:
- Артем, постой! Разговор есть...
Тём попрощался с Ниткой глазами и дождался Демьяна. У того не было накидки, но Тём
не сказал "давай накроемся вместе". Вот еще!
- Слушай, Темрюк, зачем уж ты так-то? - с нерешительной ноткой выговорил Демьян.
- Как "так"?
- Ну... ябедничать-то нехорошо.
- Вы это мне говорите?! Сами разнюхали, настучали про нас, а теперь...
- Тём, это же не я! Клянусь! Я даже не знаю, кто!.. Я за тебя перед Климовной
заступался. А ты на меня такое... Как-то не по-мужски...
- А плавки лапать у пацанов - по-мужски?
- Да я не об этом. Зачем про сторожку-то?
- А-а! - Тёму стало смешно. - А с чего вы взяли, что это про вас? И вообще... Туда
ходят все, кому не лень. Весь лагерь знает. И Климовна. Она что, глупее других, по-вашему?
- М-да... Ну, ладно... Слушай, Тём, а можно задать тебе прямой вопрос? На честность...
- Ну...
- Вы, что ли, правда ни разу не взглянули там друг на друга?
- Да конечно же! - Тём вскинул лицо, по нему сразу ударили капли. Тём опять нагнул
голову. Бесполезно объяснять. Как тут скажешь? "Мы же обещали друг другу... Иначе
поломалась бы сказка... Тогда бы мы перестали быть теми, кто есть - Ниткой и Тёмом, у
которых тайна..."
Демьян несколько долгих секунд шагал молча. Потом вздохнул:
- Ну, значит, я прав. Я Климовне так и говорил: "Ничего у них не было, просто игра в
пионерскую любовь"...
В давние времена летний лагерь "Приозерный" назывался пионерским и были здесь
трубы и барабаны, маршировки с бодрыми песнями, утренние построения отрядов с выносом
знамени и подъемом мачтового флага. Потом пришли другие времена, и теперь все, что связано
с пионерами, полагалось обхихикивать. И, если кто-то дурачась говорил "честное пионерское",
значит, ясное дело, врал. Пионеры прошлых лет считались недоумками. Они умели только
отдавать салюты, коллективно бороться за отличную успеваемость, каждый день гладили свои
красные галстуки и не знали, чем девочки отличаются от мальчиков...
Тём сказал тихо и ожесточенно:
- А что, настоящая любовь, это когда только там, в сторожке? Ну и...
- Он сдернул и скомкал накидку. - Вот, отдайте вашей Шурочке, это ее...
- И побежал к домику "М-2". Хотелось заплакать, но в подступивших слезах не было
горечи. Наоборот, что-то хорошее. Благодарность Нитке...
Больше они не бегали в Запретку. Не удалось бы теперь удрать незаметно. Да и рассветы
сделались не те - пасмурные, хотя и не холодные.
Зато днем Тём и Нитка постоянно были рядом - как бы назло всем (хотя, по правде
говоря, мало кто обращал на это внимания). В одной команде играли в волейбол, вместе
вызывались дежурить на кухне, рядом сидели у вечерних уютных костерков. И вместе каждый
день искали Кея. Вытаскивали его из таких закоулков, куда нормальный человек и не
догадается забраться.
- Все-таки ты настоящая Герда, - тяжело дышал Тём, выволакивая Ниткиного братца с
кухонного чердака или из обширной конуры, валявшейся в репейниках (в прошлом году в
конуре обитал сторожевой пес Тимка, осенью он сбежал; Кей был уверен, что у конуры скоро
вырастут ноги). Потом они под навесом у цистерны отмывали пойманного беглеца. Нитка терла
его, голого и тихо визжавшего, большущей деревенской мочалкой, а Тём поливал его шланга. И
зорко следил, чтобы рядом не появились посторонние. Нитки и Тёма Кей не стеснялся (сестра
она и есть сестра, а Тём тоже вроде бы свой, Ниткин друг), но отчаянно боялся, что банную
процедуру увидит кто-нибудь еще.
Потом он, вытертый насухо и одетый в чистое, убегал, чтобы исчезнуть снова.
- Нитка, а почему он иногда прихрамывает? Связку растянул, что ли?
- Нет. Это у него врожденное. Сперва сильно косолапил, а потом выправили...
Вообще-то у него все нормально, он ведь даже танцами в детском саду занимался. Но если
забудется - глядишь, опять начал ступню подволакивать. Такой разгильдяйщик...
Так прошла последняя неделя лагерной смены. Затем все разъехались. Нитка и Кей жили в
поселке Коробчиха, в сотне километров от города. Тём понимал, что часто видеться не
придется.
Так и случилось. Они переписывались иногда, но в письмах не было почти ничего от той
короткой и почти сказочной дружбы в "Приозерном". Лишь один раз проскочило: "Кей, мы
вчера чинили голландскую печь, отрывали железные листы, и они пахнут так же, как тот
железный лист на ледорезе, в Запретке..." Да еще Кей иногда пририсовывал на письмах сестры
кривую избушку на курьих ногах...
Минуло два года. И письма стали совсем редкими, а встретились Тём и Нитка лишь
однажды, в девятом классе, на весенних каникулах. Ниткин класс приехал в городской театр на
спектакль "Снежная королева" (бывают же совпадения!), и Тём тоже оказался там. Маме на
работе дали бесплатный "благотворительный" билет. Тём поворчал для порядка, что "детская
сказка для младшего школьного возраста", но что-то шевельнулось в его "чутком сердце",
ожидание какое-то. И - правда...
Они увиделись в антракте, обрадовались, но было в этой радости и смущенье. Вязкое
такое, с трудом одолимое. Говорили ни о чем - в первом антракте, во втором. Наконец Тём
ухватился за спасительную тему:
- А как поживает бродяга Кей?
- Ну, как... Во втором классе уже.
- Учится-то нормально?
- А, троечник...
- Троечники тоже люди...
После спектакля тем проводил Нитку до поезда. Обещали друг другу писать чаще. И
правда, в течение недели написали по два письма. Но потом опять все "спустилось на
тормозах"...
Так бы оно и ушло в прошлое. Сделалось "памятью о детстве", если бы не новое
обстоятельство. Нитка с отцом и Кеем (и с очередной мачехой) перебралась в город. Как-то
удалось им поменять коробчихинский дом на городскую квартиру. Это случилось, когда Тём
заканчивал школу.
Опять они увиделись и обрадовались друг другу. Но той весной и летом встречались не
часто. И все как-то на бегу. Оба сдавали выпускные экзамены, потом Артем подал заявление в
Гуманитарный институт, на истфак. Хотелось в археологи. Все лето он сидел над учебниками,
пришлось даже уйти из секции дзю-до.
Вступительные экзамены закончились в середине августа, и почти сразу будущих
первокурсников послали копать картошку на сельских полях. Вуз был не государственный,
однако его начальство с официальными властями спорить не хотело, себе дороже. Раз нужны на
осенней уборке "молодые и сильные", пусть едут. Тем более, что будущим археологам лишнее
копание в земле не повредит - тренировочка...
Вернулись в октябре. И вот тогда-то у Артема и Нитки началось что-то вреде настоящего
романа. Впрочем, нет, не настоящего, а тоже "пионерского". Потому что дальше поцелуев дело
не пошло. Целовались в подъездах, в озябшем парке, в полутемном студенческом кафе. Осень
была сухая и золотисто-оранжевая. Предновогодняя зима - ласковая, с искрящимся под
фонарями летучим снегом, который был теплым, как тополиный пух. А Ниткины губы сперва
были холодные, но быстро согревались и почему-то пахли, как мандариновые дольки.
Но целоваться удавалось не всегда. Потому что часто с ними был Кей, даже по вечерам.
Нитка не любила оставлять его дома с отцом, который "опять взялся за свое..."
Подросший, одиннадцатилетний Кей вел себя деликатно. Случалось, что надолго отходил
от сестры и Артема - то к игровым автоматам в кафе, то к ледяным горкам в саду с
праздничной елкой. Но в этой деликатности Артем угадывал иронично-спокойное понимание:
"Пожалуйста, я вам не мешаю..."
Никаких планов на будущее Артем и Нитка не строили. Было им хорошо, вот и все.
Потом надвинулась на Артема зимняя, первая в жизни сессия, которая убедила
первокурсников, что студенческая жизнь - не сахар. И, "спихнув" последний экзамен, Артем
отсыпался две недели - почти все каникулы.
В феврале Нитка поступила на какие-то портновские курсы, а у Артема заболела мама.
Весна прошла суетливо и тревожно. Свидания опять сделались редкими и короткими.
Когда маму выписали из больницы, был уже май, и тень новой сессии грозно нависла над
первокурсником истфака Темрюком. Артем был не из тех храбрецов, кто учатся через
пень-колоду, на экзаменах уповают на счастливую судьбу, а при провале философски
посвистывают сквозь зубы. Перед каждым зачетом он изрядно трусил, и это выматывало нервы.
Так что о Нитке вспоминал он в ту пору далеко не каждый день.
А когда сдал последний экзамен, спохватился: что-то долго она не звонит, не приходит. У
Нитки телефона не было, звонила она всегда с автомата. Артем побежал к ней домой.
Дверь открыл Ниткин отец. Щетинистый, опухший, полупьяный. Из-за него выглядывала
помятая тетка в вязаном, с прилипшим мусором, платье.
Артем сразу понял: что-то не так.
- Анита дома?
- Может, и дома, - ухмыльнулся папаша. Рыгнул селедкой. - Только дом у нее теперь
не тут...
- А где?
- Тю-у... - опять усмехнулся он.
- Я спрашиваю: где?
- А чё ты орешь?.. Уехала вместе с братцем.
- Куда?
- Куда? - вдруг скривился он. - А ты поищи! У вас ведь, никак, любовь? А любовь -
она сила. Она это... через все преграды... Вот и... преодолевай... - И захлопнул дверь.
- С-сука, - сказал в эту дверь Артем. И вдруг изо всех сил разозлился на Нитку.
Похоже, у нее что-то случилось, но предупредить-то могла! Хотя бы звякнула перед отъездом.
Несколько дней ходил он, то маясь от беспокойства, то глотая обиду, то вдруг
успокаиваясь: "Ну, уехала и ладно. Проживу... А что между нами было-то? Не невеста же..."
С этим странным, тяжелым спокойствием он уехал на летнюю практику, на раскопки в
Юташскую степь, где под слоем впервые распаханной целины были найдены остатки
неизвестной культуры. Когда-то стоял там город - ужасно древний и непонятно чей.
И было все. как мечталось: сухая земля курганов, черепки с таинственным орнаментом,
запах полыни, черные ночи с белыми звездами, костры, гитара. Друзья-приятели... Только
тревога нет-нет да и возвращалась.
А потом покрытый пыльным загаром пацан-велосипедист привез из ближнего поселка
телеграмму для Артем Темрюка. Телеграмма была от тетки. Умерла мама.
Умерла она не от своей давней и привычной болезни, а от сердца. Внезапно...
И потянулось потом длинное, пустое, похожее на пролившийся черный клей лето. Жизнь
в пустой трехкомнатной квартире, где висели в прихожей мамины пальто и плащ, где стояла на
кухонном столе мамина чашка, где полосы солнца лежали на нетронутой, Аккуратно
застеленной маминой кровати. Где в каждом пятнышке света, в каждом скрипе паркетных
плиток чудилась мама...
Довольно скоро напомнила о себе "суровая жизнь", которой плевать было на тоску и
потерянность восемнадцатилетнего студента-историка. Нужны были деньги: тратить их на хлеб
и картошку, платить за квартиру и телефон, покупать башмаки и брюки взамен совсем
истрепавшихся...
Нашлись советчики: продай-ка ты, Тёма, эту большущую квартиру, купи однокомнатную,
по дешевке, а оставшихся денег хватит тебе не меньше, чем на все годы учебы. Спасаясь от
тоски, Артем окунулся в эту торгово-обм
...Закладка в соц.сетях
