Жанр: Электронное издание
krap-v17
...овище гномов".
Проходя мимо, хозяин погладил одного мальчишку по голове.
Глядя хозяину вслед, полковник задумчиво сказал:
- Не нравится мне этот господин.
- Мне тоже, - отозвался Максим, налегая на вкусный салат. - Но он же ни о чем не
расспрашивал, только сам болтал.
- Да. И поглядывал . Впрочем, ладно. Мы здесь не задержимся. Погуляем, посмотрим на
тихую жизнь - и назад. - При этом полковник потрогал ногой стоящий у стула портфель, с
которым не расставался. В портфеле, кроме бритвы и всяких мелочей, лежал длинный
револьвер "барт" с горстью запасных патронов...
После обеда пошли наугад по улицам, как и положено беззаботным туристам. Улицы -
тесные, мощеные. Дома - с лепными фигурами на фасадах, с витыми решетками балконов и
мозаиками. Старина. Максим вертел головой, здесь было совсем не похоже на столицу. Иногда
каменные тротуары выводили на крохотные площади с часовнями, колодцами или чугунными
бюстами. Порой попадались навстречу степенные тетушки с корзинами и босые беззаботные
мальчишки, которые гнали по плитам прыгучие обручи от бочек.
Зашли в парикмахерскую, где молчаливый (не в пример хозяину ресторана) мастер
подстриг отросшие мальчишкины волосы, окончательно превратив Максима в образцового
"дядюшкиного племянника". Максим подчинялся с удовольствием. Сегодня он как бы вновь
открывал для себя ласковые мелочи полузабытой прежней жизни: цветастые фаянсовые
тарелки в ресторане, мороженое (хватило одной порции), легкость матросской блузы и
ребячьих башмаков, витрины с игрушками, щелкающее касание парикмахерских ножниц,
одеколон, свежесть полотенца...
- Осторожнее, мальчик, не верти головой.
А как не вертеть, если за зеркальными окнами проехал самоходный экипаж с трескучим
мотором (кажется, единственный в городе, такие и в столице-то редкость). А когда проехал...
да ладно, ерунда...
От парикмахерской улица Стрекоз привела путешественников на площадь пошире других.
По краям росли столетние ясени и стояли скамейки.
На площади шумно резвился десяток мальчишек. Всяких. Одни "благопристойного" вида,
другие - довольно потрепанные, "уличные", но все одинаково голосистые и без башмаков.
Потому что во время игры им то и дело приходилось бегом пересекать бассейн фонтана.
Бассейн был широкий, квадратный, с бронзовыми русалками на каждом углу, которые лили из
раковин шумные струи. Мальчишки прыгали с гранитного ограждения и с хохотом, с криками
мчались к другому краю - в брызгах и радугах. Уворачивались от красного мяча, который
кидали другие, с "берега". Пожилой, с перетянутым портупеей круглым животом полицейский
добродушно наблюдал за игрой, не находя в ней ничего предосудительного (это же не пушка с
порохом).
Полковник не улавливал смысла игры. А Максим разобрался сразу. Задышал чаще,
азартно заперебирал ногами. Полковник опустился на скамью.
- Позволь, я посижу, голубчик. Сей штатский костюм, видимо, имеет свойство наделять
человека соответствующим характером, и я ощутил себя бюргером преклонных лет с
разыгравшимися недугами. Ты же, дабы соответствовать роли, порезвись пока со здешними
юными гражданами, если тебя примут в компанию...
Он понимал, как Максиму хочется туда , а шутливой витиеватостью речи скрыл это
понимание.
Максим в один миг скинул башмаки, бросил на скамью чулки и шляпу, и - к фонтану!
Его приняли в компанию. Он объяснился двумя словами с ближними мальчишками и уже
через полминуты носился по колено в воде, перехватывая скользкий мяч...
Полковник наблюдал за ребятами из-под опущенных век. Время от времени прижимал к
левому боку локоть и придерживал дыхание. Прошло минут десять. Игра вдруг остановилась.
Потому что вблизи появился рыжий мальчуган лет девяти с воздушным змеем странной
конструкции - вроде коробки с дырами. Из газеты и длинных лучин. Хозяина змея обступили,
оставив мяч в воде. Рыжий мальчик объяснял что-то остальным деловито и обстоятельно. Все
внимательно слушали. Видимо, здесь не принято было задирать маленьких. Затем все отошли к
дальнему краю площади. Туда выходил переулок, из которого тянул ощутимый ветерок - от
него шелестели ясени.
Самый высокий мальчик взял у рыженького змей, поднял над головой и выпустил. Белая
угловатая конструкция неторопливо пошла вверх, потянула за собой тонкий шнур. Мальчишки
запрыгали, заплясали. Полицейский с интересом подошел к ним ближе.
Змей пересек пространство над площадью и остановился в стороне от готической
колокольни на фоне очень синего неба с двумя перистыми облаками. Он чуть покачивался в
воздушном течении. И от вида этого белого летуна и синевы полковнику вдруг стало
удивительно спокойно, боль исчезла.
Но змей держался в небе недолго. Он рыскнул, сделал петлю и косо пошел на снижение.
Рыженький мальчик торопливо завертел катушку со шнуром. Однако спасти змей не удалось.
На половине пути он снизился окончательно и упал в фонтан. Ребята вытащили раскисшее
бумажное сооружение и горестно обступили его. Лишь Максим не поддался общему унынию.
Что-то горячо заговорил, махая руками. Потом побежал к скамье.
- Госп... дядюшка! Дайте денег на газету! Вон там как раз открылся киоск. Каркас у змея
уцелел, а бумажную обтяжку мы быстро сделаем новую...
Полковник, морщась, вынул монету в десять крон.
- Купи, голубчик, и мне.
- Да они же наверняка старые!
- Ну, все-таки...
Максим, стуча мокрыми пятками, помчался к киоску. Старичок-продавец угадал в нем
приезжего:
- "Саттарский листок" двухдневной давности, молодой человек. По нашим понятиям,
совсем свежий. Новости заречного телеграфа.
- Два, пожалуйста...
Одну газету он бегом отнес "дядюшке".
- Вот. И сдача...
- Оставь на мороженое.
- Нет, она бренчит в карманах, ребята скажут, что хвастаюсь деньгами... Мы еще не
очень спешим? Я хочу показать мальчикам, как правильно делать центровку.
- Играй, я почитаю...
Но почти сразу над площадью разнеслось:
- Максим! Скорее сюда!
В громком голосе были прежние командирские интонации, и суб-корнет повиновался
мгновенно.
Полковник заталкивал в портфель газету и заодно башмаки и чулки Максима.
- Обстоятельства изменились. Возвращаться надо немедля.
- Позвольте, я обуюсь.
- Некогда, ступай так. Здесь это, кажется, позволено... - "Дядюшка" уже спешно шагал
от площади, и Максим засеменил рядом.
- А что случилось?
- Многое...
- Плохое?
- М-м... нет. Но неожиданное. Объясню позже... Как назло ни одного извозчика...
Кажется, полковнику трудно было говорить на ходу. Несколько раз он останавливался и
коротко вбирал воздух. Так прошли два квартала, и до гостиницы оставалось столько же.
Максим вдруг заговорил негромко и быстро:
- Господин полковник, за нами идут двое. От самой площади с фонтаном. Я видел их
еще раньше, в парикмахерской сквозь окно, они смотрели на нас. Тогда я подумал -
случайность... Не оглядывайтесь, господин полковник, посмотрите на отражение...
Улица как раз кончилась, уткнувшись в почтовую контору с большим, до земли, окном. В
стекле полковник увидел, как приближаются два подчеркнуто ленивых господина в клетчатых
мешковато сидящих костюмах. Они совершенно не смотрели на дядюшку и его мальчишку.
- Подержи-ка, мальчик... - Полковник дал Максиму портфель, открыл его
неторопливо, словно решил достать и бросить в ящик письмо. И выдернул револьвер (причем
вылетел на тротуар один ботинок).
Полковник толчком пригнул Максима к земле и, глядя на клетчатые отражения, выпустил
назад, из-под левого локтя, несколько пуль. Один клетчатый упал, другой широко махнул
рукою и побежал назад. У Максима заложило уши. В тишине он увидел, что в переплете окна
торчит широкий, с дрожащей рукоятью кинжал. Это был тяжелый метательный нож -
любимое оружие "горных духов".
Полковник бросил револьвер в портфель.
- Идем! - услышал Максим будто сквозь вату.
Они оказались в безлюдном переулке, среди садовых изгородей.
- А ботинок... - глупо сказал Максим.
- Плевать... Вон извозчик. Кликни... - И полковник закашлялся.
- Эй, извозчик! - завопил Максим. Тот стоял у тротуара, к ним спиной. Лошадь
попятилась, сдавая назад открытую коляску. Полковник с усилием ступил на шаткую
подножку, откинулся на сиденье. Максим прыгнул следом.
- Что за стрельба там была, господа? - опасливо спросил извозчик. Это был
длиннолицый прыщеватый парень в мятом цилиндре.
- Мальчишки безобразничают, - часто дыша, объяснил полковник. - Все им неймется
после того случая с пушкой.
- Управы на них нету... - Извозчик тронул лошадь.
- В том-то и беда, - сказал ему в спину полковник. И Максиму: - Не смей никогда
связываться с такими хулиганами, уши оторву... - Этакий строгий дядюшка с
племянником-сорванцом.
- Я не буду...
- Куда прикажете? - опять оглянулся парень.
- За город, в сторону деревни Ключ. Там у нас что-то вроде пикника, мы спешим... А ты
без башмаков! - Это опять Максиму. - Там приличные люди собрались, а ты в таком
босяцком виде. Срам! Чтобы этого больше не было!
- Я не буду...
- Быстрее, голубчик! Лошадь, однако, пошла тише.
- Сударь, за город это будет подороже. Откинувшись к стеганой спинке, "дядюшка"
велел:
- Максим, достань у меня из нагрудного кармана пятьдесят крон и дай кучеру... Сдачи
не надо...
- Благодарю, сударь! Мы мигом, сударь! - Коляску затрясло на булыжниках.
В десять минут пересекли городок. Побежали назад придорожные кусты и камни.
Полковник молчал, прикрыв глаза. У Максима в ритме конного бега прыгало в голове: "Кто
они?.. Хотя ясно кто... Чего хотели?.. Хотя ясно чего... Взрослого - наповал, мальчишке
зажать рот, и в горы его..."
Он сбоку посмотрел на полковника, надеясь получить в ответ хотя бы понимающий
взгляд. Но полковник по-прежнему сидел с полуоткрытыми глазами, кадык обострился, голова
неестественно тряслась. Из-под век резко блестели белки. Ужас, какого ни разу не было в бою,
сжал Максима. Он рванулся из жутких тисков, он крикнул пронзительно:
- Стой! Стой сейчас же!
Коляска стала. Максим затряс полковника за плечо:
- Дядюшка! Господин полковник! Ну, пожалуйста!.. - Обернул к извозчику мокрое
лицо: - Его надо к доктору! Скорее!
Извозчик прыгнул с облучка, подошел, пригляделся. Понял важность происшествия и
значимость своей нынешней роли. Сипловато сказал с важностью:
- Чего ж к доктору. Теперь это дело полиции. Туда и поедем.
- Стой, - опять сказал Максим. Тихо и с болью в горле. - Тогда... вперед. Куда
велели...
- Да как же вперед? С покойниками не положено.
- Вперед я сказал! - Это он уже со звоном.
- Ну, вот что, малой, - снисходительно заговорил парень. - Ты мне тут свои законы
не...
Максим рывком дотянулся, дернул из портфеля револьвер. Вылетел на дорогу второй
ботинок, а на ствол с мушкой намотался чулок. Максим сорвал его с ругательством,
слышанным от капралов. Теперь он снова был военный человек, хотя душа застыла от горя.
- Марш на место! Застрелю! Пошел!
Парень метнулся на облучок. Огрел вожжой лошадь. Та ударилась вскачь. Максима
отбросило назад, но он тут же вскочил, уперся стволом в спину извозчика.
- Быстрей!
На миг оглянулся: полковник медленно валился боком на сиденье.
- Быстрей я сказал!
Хотя куда уж быстрей! Встречным воздухом с парня сорвало цилиндр, с Максима шляпу.
В две минуты долетели до деревни. Дорога огибала ее по краю. Вблизи деревни, за рощицей -
лагерь. Подлетели к палаткам. Здесь Максим прыгнул из коляски, обхватил подбежавшего
Филиппа и, захлебываясь плачем, рассказал всё..."
II. Пилот
1
Осенние дни шли своим чередом. И вечера. Егорыч почти каждый вечер читал вслух о
походе черных кирасир. Всем ребятам нравилось. Артем тоже старался не пропускать чтений,
хотя стиль старика ему казался порой старомодным, а описания растянутыми. И к тому же
эпизоды со стрельбой в горах напоминали многое... Однако хотелось узнать о судьбе
наследника. Хотелось, чтобы конец был хороший. Можно было, конечно, попросить у Егорыча
книжку и дочитать ее за два-три часа, но Артем не решался на это. Он словно боялся нарушить
какой-то ритуал (или структуру Пространств?). Он даже опасался, что, если поспешит, финал
повести может оказаться печальным. И это не была оставшаяся с детства боязнь плохих концов
у книжек и кино; копошилось какое-то суеверное ощущение взаимосвязи в судьбах
придуманного Максима и его, Артема Темрюка. Смешно, конечно, и все-таки...
Поэтому Артем слушал с терпеливостью прилежного школьника...
"Не оставалось времени для долгого похоронного обряда.
Многое было неясно, однако главное понимали все: враг по-прежнему "на хвосте" и
уходить надо скорее.
Но все равно - не сию ж минуту...
Пятеро ушли в усиленный секрет, заправивши полные ленты в две скорострелки.
Остальные свертывали палатки и готовили коней (всех перековать так и не удалось).
Деревенский плотник в это время сколачивал гроб из досок, оторванных от ближнего забора.
Коляску извозчика распрягли, кобылу его стреножили, а ее хозяина посадили в сарайчик
- чтобы, вернувшись в город раньше времени, не болтал лишнего. Парень хныкал и упирался
сначала, но, разглядев ассигнацию, данную Реадом, благодарно замолчал.
А полковник лежал на траве, укрытый с головою шинелью. Его ординарец, капрал Фома
Варуш, с затвердевшим лицом и саблей у плеча нес караул. Капрал Гох и унтер Квах
неподалеку, на маленьком деревенском кладбище рыли могилу.
Четыре офицера отнесли гроб к яме. Поодаль толпились притихшие деревенские жители.
Куски твердой земли вперемешку с камнями застучали о доски. Потом все с минуту стояли со
вскинутыми клинками. Кто-то тихой скороговоркой произнес молитву. Кто-то, кажется, плакал.
А Максим - нет. Он уже до того потратил все слезы. И теперь он стоял рядом с Филиппом,
опустив голову и закусив губу. Сабли у него не было. Конечно, если бы он взял клинок, никто
бы не заспорил. Но Максим понимал: нелепо же - сабля в руках у зареванного мальчишки в
школьной матроске. Иногда он потирал правую ступню о левую щиколотку. Ступня надсадно
болела: где-то Максим наколол ее.
Но боль была как бы в стороне, позади мыслей. А думал Максим о своей вине. О том, что,
конечно же, все считают: причина смерти полковника - он... А почему о н? Максим и сам не
мог понять. Но вина легла на него тяжко, без надежды на прощение.
...Оказалось, однако, что никто его не винит. То, что не было упрека ни в чьих словах, -
это само собой. Но не было их и во взглядах. И, видимо, в мыслях. Наоборот, все говорили с
Максимом подчеркнуто ласково. Никто не счел недостойными гвардейца мальчишкины
горькие слезы. Пытались утешить.
Ротмистр Реад сказал вполголоса:
- Что поделаешь, у каждого сердца свой запас прочности. У полковника оно давно
болело, только он скрывал... А ваше поведение, суб-корнет, выше всяких похвал.
Максим горько усмехнулся: "Суб-корнет..." Однако полегчало.
Филипп натер холодной мазью и забинтовал ему ступню. Обрезал свою шинель и сделал
из суконных лент обмотки. Иначе лошадиные бока скоро натерли бы мальчишкины ноги.
Подходящих сапог, конечно, больше не нашлось, формы нужного размера - тоже. Так и
двинулся он в путь - в матросском костюме и босиком, только сверху Филипп набросил
шинель. Теперь она казалась твердой и колкой.
Барон Реад оставил плотнику бумагу со словами, которые тот обещал выжечь на
свежеотесанном кресте, вкопанном в кремнистый холмик. Потом спешно снялись с места.
Полковничьего коня - вороного жеребца Беса - силою вели на поводу. Он упирался, ржал и
норовил вернуться.
Ехали с карабинами и скорострелками на седельных луках. Сабля и карабин Максима
тоже были при нем. Это уравнивало его с остальными, невзирая на отсутствие мундира.
На ночевку стали, когда конная тропа совсем потерялась во мгле.
Максим просился в ночной секрет, но Реад отказал.
- Я ценю ваше рвение, но с больной ногой вы не сможете нести караул как положено.
Тогда Максим стремительно уснул под шинелью на расстеленной палатке, и снился ему
живой полковник, с которым они пытались запустить громадный коробчатый змей. Почему-то
змей никак не взлетал.
Поднялись на рассвете. Шинель была мокрая от росы, Максим дрожал. Филипп закутал
его в свой мундир. У Максима не было сил спорить. Зябкость и боль в ступне пробирали его до
позвонков.
Позавтракали сухарями с холодной водой.
Максим выбросил суконные обмотки - они натирали и жалили ноги не меньше, чем
лошадиная шерсть. Впрочем, верхом пришлось двигаться немного. Спуск в долину оказался
таким крутым, что пришлось вести коней на поводу. Они скользили на скальных тропинках.
Лошадка Максима (смирная темно-гнедая кобылка Нянька, которую Максим полюбил) более
других была приспособлена к горным дорогам, и он оставался в седле дольше всех. Но
пришлось наконец спешиться и ему. Ступил, охнул, присел. Оказалось - идти не может.
Ступня под бинтом распухла и налилась тугой болью.
Филипп взял мальчика на руки, а поручик Дан-Райтарг и унтер Квах пошли сзади и
спереди, чтобы в случае чего подхватить.
На пути попалась ровная площадка. Здесь, при короткой остановке, Филипп размотал
ногу Максима, покачал головой, глянул на худого веснушчатого капрала Уш-Дана, который
сведущ был в лекарских делах. Тот разглядывал мальчишкину ступню минуты две. Тронул
осторожно, С напряженным лицом отошел к Реаду. Они о чем-то немного поговорили.
Реад наклонился над Максимом - тот полулежал на раскинутой, уже высохшей шинели.
- Ваше высочество... - видимо, Реад решил, что титул прибавит мальчику
твердости. - Вам придется проявить немалое мужество. Буду откровенен: положение с ногой
таково, что необходимы немедленные и решительные меры. Иначе исход может быть самый
плачевный.
От резкого испуга у Максима округлились глаза.
- Ка... кой?..
- В самом легком случае - ампутация. И то лишь тогда, если мы в ближайшее время
окажемся у наших друзей и там есть лазарет. При иных же обстоятельствах, если упустить
время, случится самое худшее... Капрал Уш-Дан говорит, что операция будет быстрой.
- Давайте... - Максим хотел сказать это храбро, а получился писк.
У офицеров собрали остатки крепкого одеколона. Уш-Дан заправил им спиртовку,
которую смастерил из флакона. Начал греть на ней искрящийся инструмент, похожий на
половинку ножниц.
- Не смотри ты, Максимушка, - ворчливо сказал Филипп. - Чего на это смотреть? И не
думай об этом раньше срока, вон на птичек гляди...
Но Максим смотрел не на юрких горных голубей, а на блестящую сталь и на руки
Уш-Дана, которые тот протирал вылитым из спиртовки одеколоном... Потом Уш-Дан
подошел...
Филипп протянул Максиму оловянную чарку.
- Выпей все. Оно, говорят, замораживает чувственность...
Максим глотнул и сплюнул. Вино было совсем не то, что на обеде в шатре полковника.
Кислятина с запахом сырых кожаных башмаков.
- Не надо. Ты лучше держи меня покрепче, Филипп. Тот обнял Максима, прижал к
пропотевшей рубахе. Кто-то крепко взял его за ноги...
- А-а!! - все мышцы мальчика вздулись отчаянной протестующей силой. Но крик был
короткий. То есть нет, долгий, но уже внутри. Максим прижал зубами нижнюю губу.
Навалилась звенящая красная мгла. А потом ее сменила обычная тьма, без чувств.
...Филипп сырой холодной тряпкой обтирал его лицо.
- Ну, Максимушка, ну, герой... Только зачем губу-то до крови искусал. Уж орал бы
лучше изо всех сил для облегчения.
- Разве я не орал?
- То-то и оно, что нет... Дай-ка смажу от заразы... - Губу чем-то защипало, но это был
пустяк.
Забинтованная ступня болела пуще прежнего, словно жгучий уголь внутри. Но в боли
этой, как ни странно, чувствовалось облегчение. Отсутствие опасности. Капрал Уш-Дан
показал Максиму похожий на коготь осколок стекла, который воткнулся в ступню мальчика
где-то на мостовой Верхнего Саттара.
- От такого вот дрянца могли помереть, господин суб-корнет. Ну а теперь, Бог даст, все
обойдется...
Двинулись в путь снова, и Максим по-младенчески уснул на руках у ординарца капрала
Дзыги. Боль он ощущал и во сне. Виделось, что он, маленький еще, украдкой от няньки убежал
босиком в сад. К ногам прилипала клейкая кожура тополиных почек. Он будто бы сел на
скамейку, достал из кармана стекло подзорной трубы, вывернул ногу, чтобы разглядеть
кожурки. Была у него тогда любимая забава - разглядывать всякие мелочи в увеличенном
виде. На голой ступне зашевелилось круглое солнечное пятнышко, защекотало кожу. Он
уменьшил его, сгустив лучи до крепкого жжения... Сколько выдержу?.. Ай! - и заревел,
отбросив стекло. Тут же рядом появилась мама. Посадила его на колени, взяла ногу в
прохладные ладони. "Какой ты неосторожный, малыш. Ничего, сейчас пройдет..."
Максим всхлипнул во сне. А впереди уже была густая зелень долины. За деревьями
сверкнула река.
Пока шли к берегу не встретился ни один человек. Река Хамазл вздулась и бурлила, несла
в струях вырванные кусты. Видимо, в верховьях опять прошли обильные дожди. Нечего было и
думать о переправе. Кони и всадники ни за что не осилили бы течение. Ширина составляла
саженей семьдесят, не меньше. Были где-то особые места для брода, но река, прихотливая и
бурная, часто меняла их.
По тайному уговору с той стороной каждый вечер здесь, на берегу, должен был
появляться человек, знающий переправу. Более весомую помощь с другого берега ждать не
стоило. Власти Малого Хельта не хотели рисковать и открыто вмешиваться в дела соседней
страны.
Оставалось ждать.
Лошадей напоили в реке и укрыли в дубовой роще с густым подлеском из орешника.
Набрали для каждой по охапке травы. Пускать их пастись открыто было рискованно. Кто знает,
может, противник не столь уж далеко. На опушке рощи, в сотне шагов от воды, стоял
кирпичный дом с провалившейся тесовой кровлей и крепкими стенами - наполовину из
камней, наполовину из кирпича. То ли заброшенный приют рыбаков, то ли бывшее жилье
разорившегося хозяина-овцевода. Здесь и устроили привал - последний на земле Большого
Хельта. Кинули на пол шинели и палатки, поставили у окон две скорострелки с последними
лентами, двоих по жребию отправили в караул, и пришла наконец пора для тризны по
командиру. Ибо нельзя оставлять погибших товарищей без прощальной чарки и доброго слова.
В доме был очаг, разожгли сучья, сварили из последних запасов овсяной крупы и вяленой
баранины похлебку, нарезали купленные в деревне два каравая. Налили из бурдюка в
оловянные чарки черно-красную жидкость. Вино было то самое, что не смог недавно выпить
Максим. А теперь он выпил, зажмурившись и задержав дыхание. Полную чарку, как все.
Потому что - память о полковнике, отдание последней чести.
Выпили, не сдвигая чарки, посидели молча минуту (потрескивал очаг). Сперва Максиму
стало тошно, скоро же, однако, противное чувство растаяло и потекла по телу приятная теплота
и слабость. Максим закрыл глаза.
Кто-то сказал вполголоса:
- Рай, давай-ка ту, любимую полковника.
...Здесь пора сказать о поручике Дан-Райтарге, которого чаще звали просто Рай. До сих
пор почти не было случая, чтобы упомянуть о нем (как и о некоторых других) в этом рассказе.
Ибо задачи и дела у всех были одни, и каждый выполнял их одинаково, пока гибель или
ранение не выбивали их из общего строя. Между тем был Дан-Райтарг личностью
примечательной. "Сумрачный гитарист", - говорили про него. Он никогда не улыбался - ни
во время бесед и застолий, ни во время своих песен. Ходил слух, что мрачный характер его -
результат какой-то давней сердечной драмы, о чем он, впрочем, сам никогда не упоминал.
Улыбка же на его лице появлялась порой лишь во время боя - этакий белозубый оскал.
Кстати, этот поручик один из всех офицеров ни разу не вступил с Максимом в беседу, а
столкнувшись лицом к лицу, молча наклонял голову в коротком гвардейском полупоклоне или
двумя пальцами касался козырька каски. Максиму казалось, что Дан-Райтарг тайно досадует на
него.
А струнами Рай владел как бог, хотя сумрачность его часто не вязалась с лихими
гитарными переборами. По правде говоря, такая музыкальная удаль более была бы к лицу
офицеру из гусар с их традициями шумных сборищ. Однако же Дан-Райтарг был
потомственный кирасир. А страсть к гитаре объяснялась в нем, наверно, каплей
южно-хельтской крови - так же, как и кудрявость черных волос.
Рай, сидя на полу, дотянулся до гитары, прислоненной к бугристой стене, взял ее.
Прикрыл глаза. Пробитая в двух местах гитара зазвучала слегка дребезжаще, но с послушным
переливом мелодии. Рай запел высоким, почти женским голосом:
Да-ри, да-ри,
Да ай, да ай...
Да ай...
Ночь настала,
Природа вся устала.
Играли мы весь день-деньской,
Пора нам на покой...
Так спи же, спи,
Так баю-бай...
Да ай...
Песня кончилась, Рай положил на струны ладонь, тихонько покачал головой. Максим
посмотрел на Рая и опять прикрыл глаза. Песня была хорошая, ласковая, и захотелось
заплакать, потому что вспомнилась мама. Чтобы не выпустить наружу слезинки, Максим
зажмурился покрепче. Переглотнул. Он сидел недалеко от очага, привалившись спиной к
неподвижному, как камень, капралу Филиппу. Тот не шевелился, чтобы не побеспокоить
"Максимушку".
Боль в ноге не утихла совсем, но стала глухой, спокойной. Не мешала.
Было жаль полковника (и заодно, немного, жаль себя). Но жалость эта смешивалась с
теплом - и с тем, что внутри, и с тем, что долетало от огня, пушисто обмахивало ноги и
лицо...
Кто-то (Максим не понял кто) сказал негромко:
- Думал ли когда-нибудь полковник, что его похоронят вот так. Без формы, в
чиновничьем костюме...
Максим почему-то вспомнил отчетливо, какой просторный шкаф в номере гостиницы.
Там, наверно, до сих пор висят рядом просторный мундир полковника и тесный его,
Максимкин, мундирчик. И Максим сказал - не тем, кто рядом, а, скорее, себе самому:
- Моя форма тоже осталась в гостинице.
- Ну, вам-то, суб-корнет, чего жалеть, - усмехнулся корнет Гарский. - Вас впереди
ждет еще немало всяких мундиров.
Стало тихо, и в общем молчании ощутилось осуждение бестактности, которую позволил
молодой офицер. А Максим отозвался, не открывая глаз:
- Да не мундира мне жаль, а медали, которая была на нем. Одну и ту же награду ведь не
дают по второму разу...
- Отчего же не д
...Закладка в соц.сетях
