Жанр: Электронное издание
mykiller
...лиция,
народ прибывал, но все это оставило меня совершенно равнодушной, никого из людей
я не хотела видеть. На четвереньках достигла конца участка, выбралась на дорогу
и бегом припустилась в сторону рощи, где и сидела до самой ночи. Все, что я
тогда делала и о чем думала, вспоминается крайне смутно. Что-то гнало меня прочь
из города, дальше от обугленных развалин дома. Уже под утро я оказалась в
садовом кооперативе, в доме, принадлежавшем родителям Димки, рухнула на кровать
и, кажется, потеряла сознание.
Беспамятство чередовалось с тревожным сном, и в себя я пришла только на
третий день. То есть, придя в себя, я не знала, сколько прошло времени,
вскочила, бессмысленно кружа по единственной комнате садового домика, и пыталась
убедить себя в том, что все происшедшее не более чем дурной сон. Потом отыскала
кофту свекрови, натянула ее, потому что погода испортилась и стало холодно, и
направилась в город. До него было не более километра, я шла, кутаясь в кофту и
зябко ежась, все еще пытаясь убедить себя в нереальности происходящего.
В кармане кофты завалялось немного мелочи, я шла и зачем-то трясла ее в
руке, монетки звякали, а я считала: раз, два, три. Через некоторое время я вышла
к троллейбусной остановке и замерла перед газетным киоском: прямо на меня с
фотографии смотрел мой сын. Я вздрогнула, судорожно вздохнула и закрыла глаза.
Фотография была старой, Ваньке там четыре года. Точнее, фотографий было две, на
одной я, мой муж, мама и свекровь со свекром во время отдыха на турбазе.
Фотографировал нас тогда Ванька при помощи моего отца, поэтому в кадр они и не
вошли. А вот чуть ниже была помещена фотография сына. Где они ее взяли? Должно
быть, у родителей... Только ведь их нет... никого...
— Можно мне газету? — с трудом проговорила я и вы-гребла из кармана
мелочь. Женщина посмотрела на меня с недоумением, но газету поспешно протянула.
Схватив ее, я торопливо зашагала в сторону парка. Здесь я устроилась на скамейке
и, собравшись с силами, развернула газету. Из статьи, озаглавленной броско и
даже поэтично, я смогла кое-что узнать о моем муже. К сожалению, с опозданием.
Впрочем, автор статьи честно писал, что достоверных фактов немного, в основном
слухи, домыслы и догадки. О взрыве и гибели моих родных было написано более
подробно. Чудовищной силы взрыв и последующий пожар привели к тому, что были
обнаружены только фрагменты нескольких тел. В результате оперативно-розыскных
мероприятий удалось установить, что на момент взрыва в доме находились
пятнадцать человек взрослых и один ребенок пяти лет. На сегодняшний день
идентифицированы четыре трупа: Антонова Дмитрия Сергеевича, хозяина дома, его
отца Антонова Сергея Ивановича, а также Антоновой Анны Сергеевны и Ярославцевой
Людмилы Петровны. Я выронила газету, сжав рот рукой. Ярославцева Людмила
Петровна — моя мама... Господи... Димка, свекор, Димкина сестра, моя мама и
фрагменты тел, по которым пытаются установить остальных погибших. Этого не может
быть... Такого просто не бывает...
Я пялилась на газету и сидела не шевелясь, ничего не замечая вокруг, вне
времени и пространства. Потом пыталась еще раз прочитать статью, а главное —
понять: что же произошло?
«Все погибли, вот что, — произнес кто-то насмешливо внутри меня. —
Осталась только ты. Странно, что ты жива. — Голос противно хихикнул. — Странно,
что именно ты. Не очень весело, правда? Все, кого ты любила, мертвы, сама ты
сидишь на скамейке, не знаешь, что делать и стоит ли что-то делать вообще: к
примеру, пойти и утопиться?»
— Я сошла с ума, — громко сказала я и повторила: — Конечно, я сошла с ума
и все это не взаправду: не может быть Ванька каким-то фрагментом.
Я отложила газету в сторону, встала, сделала несколько шагов и вновь
вернулась, забыв, куда и зачем минуту назад собралась идти. Сколько еще времени
я провела на этой скамейке, неизвестно, но тут мое внимание привлек мужчина: он,
должно быть, уже несколько раз проходил мимо, с любопытством поглядывая в мою
сторону. Выглядела я дико, и любопытство прохожего было вполне извинительно, но
я вдруг испугалась: вскочила и бросилась бежать. Опомнилась только в универмаге,
я стояла возле входа и таращилась на улицу, судорожно сжимая в руках газету, и
через пять минут вновь увидела в толпе недавнего любопытного прохожего.
Не берусь утверждать, что это был тот же самый человек, но в то мгновение
мне показалось, что он, и я бросилась из универмага сломя голову, натыкаясь в
толпе на чьи-то спины и локти, жалобно воя, вызывая недоумение окружающих.
Свернула за угол и оттуда стала наблюдать за толпой. Сердце билось в горле, я
бессмысленно повторяла: «Он, он» — и пыталась отыскать его в человеческой массе.
Через какое-то время смогла успокоиться и даже попыталась рассуждать.
«Мне надо идти в милицию», — подумала я и вскоре в самом деле пошла,
тревожно оглядываясь и косясь по сторонам, вокруг были люди, и все почему-то
смотрели на меня враждебно. Про милицию я забыла, истерично что-то бормотала и,
сама не помню как, вернулась в дачный домик. Рухнула на кровать, закуталась в
одеяло, пытаясь согреться, и в конце концов заснула, а может, просто перестала
что-либо соображать и чувствовать.
Возврат к реальности был мучительным. Открыв глаза, я сразу же увидела
газету с фотографией Ваньки и заплакала, только тогда по-настоящему осознав, что
произошло. В домике было холодно, ночью подмораживало, а прогреваться за
короткий осенний день домишко не успевал.
Клацая зубами, я прошла к газовой плите и зажгла обе конфорки и духовку,
ежась и стараясь поближе придвинуться к огню.
—-Не хочу ни о чем думать, — пробормотала я жалобно. — Я хочу спать... — и
вернулась в постель. Надо уснуть и спать долго-долго, а когда я проснусь, ничего
этого не будет...
Проснулась я от ветра, ночь была темная, страшная, а за окном плакал
ребенок.
— Ванечка, — позвала я и подошла к окну, а потом сама себе сказала: — Это
ветер...
Приоткрыла дверь и стала смотреть, как, тихо шурша, кружат листья по
доскам резного крылечка. От газа в домике стало тепло и света хватало, но болела
голова, и со-ображала я по-прежнему плохо, прислушивалась к шелесту листьев и
надеялась услышать голос сына. А услышала чьи-то шаги. Осторожные.
Человек шел по асфальтовой дорожке, разделяющей участки. Внезапно
остановился. Я замерла, вся обратившись в слух. Стоял он долго, может, пять
минут, а может, и дольше. Потом очень осторожно ступил на тропинку, ведущую к
домику. Споткнулся о камень в самом начале тропы: камень этот постоянно вылетал
из уготованного ему места, человек об этом не знал, а в темноте разглядеть его
не мог На мгновенье он сбился с шага, сделал два торопливых шажка и замер,
вероятно, тоже прислушиваясь.
Шаги возобновились, такие осторожные, тихие, что в другом состоянии я
никогда не смогла бы их услышать. Я закусила губу, чтобы не закричать, и сделала
шаг к стене Мне показалось, что он меня услышал, но это, конечно, было не так,
двигалась я бесшумно, потому что человек не насторожился, не замер,
прислушиваясь, а продолжал двигаться.
Он подошел вплотную к домику и заглянул в окно. Сквозь щель в перегородке
я увидела бледное пятно его лица. Человек замер, должно быть, вглядываясь, а я
почувствовала вкус крови на губах, тонкой струйкой она стекала по подбородку.
Из-за дощатой перегородки меня он видеть не мог, зато видел комнату,
зажженные газовые горелки и кучу тряпья на кровати. В полумраке тряпье вполне
можно было принять за лежащего человека. Лицо исчезло, и вновь послышались шаги:
он шел к крыльцу. «Запереть дверь», — мелькнуло в мозгу. До хлипкой двери из
фанеры несколько шагов, чтобы запереть замок, мне потребуется секунд десять. Мне
никогда не сделать эти несколько шагов, и у меня нет этих секунд... Я попыталась
сделать шаг, что-то коснулось моих ног, и я сообразила, что это топор.
Обыкновенный топор. Он стоял возле лавки с ведрами. Топор имел способность
теряться в самый неподходящий момент, например, когда мы затевали шашлыки, и
свекор определил ему это место, возле лавки...
Я опустила плечо и вытянула руку, человек поднялся на крыльцо и замер
возле двери. Он замер, а я очень медленно выпрямилась. Потом дверь открылась,
без скрипа, абсолютно бесшумно, и только шорох листьев да легкий порыв ветра
заставили меня вздрогнуть: он вошел. Долго-долго ничего не происходило. Потом он
резко шагнул вперед, сделал пару шагов, уже не таясь, и вдруг стал
оборачиваться, должно быть, в последнюю секунду почувствовав, что за спиной ктото
есть. Он стал оборачиваться, а топор опустился на его голову, сам по себе и
вроде бы вовсе без моего ведома.
Человек вскрикнул и рухнул на колени. А топор опустился еще раз и, должно
быть, еще... Потом выскользнул из моих рук. Я сделала шаг к человеку на полу.
Крови не было, по крайней мере, я ее не увидела, встала на колени и потянула
мужчину за плечо, стараясь перевернуть на спину.
Парень был молодой, не больше двадцати лет, бледное лицо с приоткрытым
ртом, веки плотно сжаты.
— Господи, я сошла с ума, — жалобно прошептала я и хотела закричать,
броситься вон, подальше от всего этого ужаса, тут что-то звякнуло об пол, и я
увидела нож. Тонкое блестящее лезвие в руке парня. — Я не спятила, — тряся
головой, сказала я, очень желая убедить себя в этом. — Он убийца, вот что... Он
шел меня убить... Главное, что я не спятила, — напомнила я себе и стала
обшаривать карманы парня. Пистолет был в наплечной кобуре. Я вытащила его и
долго держала в руках, потом положила на пол, рядом с собой. В нагрудном кармане
куртки лежал бумажник, в нем немного денег. Никаких документов. В кармане брюк
ключи. Все это я сложила кучкой рядом с пистолетом. Посидела, раскачиваясь и
глядя в лицо парня, потом зачем-то пощупала его шею, ища пульс. — Плевать мне на
тебя, — сказала я зло и поднялась. Ноги затекли, всю спину разламывало, и я ни
секунды не верила, что смогу сделать хоть один шаг.
Вдруг дверь хлопнула, я вскрикнула, хватая пистолет, и обернулась. Сердце
вновь билось в горле, я мгновенно покрылась потом и только через несколько минут
поняла: это ветер. Дверь была открыта, и порывом ветра ее захлопнуло. Но резкий
хлопок, по-видимому, привел меня в чувство. Я метнулась к кровати, схватила
газету, отыскала сумку на вешалке и сунула туда бумажник, ключи и газету,
аккуратно ее сложив.
Я уже взялась за ручку двери, оглянулась, посмотрела на парня и решительно
направилась к нему. С трудом стянула куртку, а потом и свитер, зло шипя:
— Заткнись, придурок, я тебя не звала. Слышишь, я вас никого не звала, и
заткнись...
Свитер я затолкала в сумку, а куртку надела. Она была мне велика и еще
хранила тепло парня, но это уже не имело значения.
Я выключила газ и вышла на крыльцо. Порыв ветра заставил поежиться и
запахнуть куртку, а я шагнула в темноту, сжимая в руках пистолет.
Выходить на аллею я не рискнула, через кусты пробралась на соседний
участок и бросилась вниз, туда, где на дне обрыва шумел ручеек. Прошла по
невидимой в темноте тропинке между кустами смородины и выбралась к калитке. Она
выходила к реке, дальше, чуть левее, располагались лодочная станция и домик
сторожа, в такую пору, должно быть, пустой.
Впереди горели огни города, я бежала вдоль берега реки, огибая забор
коллективного сада, и вскоре оказалась неподалеку от центральных ворот. Ворота
были закрыты, а калитка распахнута и тихо поскрипывала на ветру. Я споткнулась в
темноте и упала, встала на колени, пытаясь рассмотреть, что там впереди. Возле
ворот горел фонарь, асфальтовая дорожка шла к шоссе, отсюда ее было хорошо
видно: ни машины, ни силуэта, который можно принять за человеческий. «Не пешком
же он сюда пришел», — зло подумала я и стала пробираться вдоль кустов,
согнувшись и каждую минуту готовясь рухнуть на землю.
Я потратила на поиски не менее получаса, а нашла машину случайно.
Направляясь к шоссе, оглянулась в последний раз, свет фонаря упал на переднее
стекло машины, отражаясь в нем: темные «Жигули» стояли вплотную к забору,
довольно далеко от центральных ворот, со стороны дороги их тоже вряд ли можно
было разглядеть, в общем, мне повезло.
Но торопиться я не стала: устроилась в кустах на холодной земле и еще
несколько минут наблюдала за машиной. Сомнения отпали: она пуста. Я нашарила
ключи в сумке и осторожно пошла: в одной руке сумка и пистолет, в другой ключи.
В темноте долго не могла вставить ключ в замок, потом дверь с чудовищным
грохотом распахнулась, а я едва не упала в обморок.
— Чушь, — одернула я себя. — Никакого грохота. Хлопок никто не услышит,
даже если кто-то есть рядом, а тут никого нет.
Я села в машину, завела мотор и через секунду выехала на шоссе.
— На машине опасно, — бормотала я, то и дело отбрасывая со лба волосы. —
Но сейчас главное — оказаться как можно дальше отсюда.
Эта мысль вытеснила все остальные, и я летела на бешеной скорости по
пустынному шоссе до самого рассвета.
Огромное красное солнце показалось над горизонтом и тут же исчезло за
плотными облаками. Холодно, неприютно. Печка работала, меня разморило, кружилась
голова, а глаза слипались. Я притормозила у обочины и несколько минут постояла
под холодным ветром, пытаясь прийти в себя. На шоссе все чаще встречались
машины, занимался новый день, и мне следовало что-то решить. «Машину придется
бросить, — с тоской думала я. — Этот тип ее скорее всего угнал, а если нет — то
хорошего тоже мало. Меня найдут...»
За ночь я смогла преодолеть почти четыреста километров. Мне повезло: я
благополучно миновала три поста ГАИ. Но везение могло закончиться в любой
момент, а продолжать движение с прежней скоростью не получится: днем шоссе очень
оживленное, я устала, а сотрудники ГАИ не дремлют. «Дотяну до первого города и
брошу машину», — решила я, садясь за руль. Но дотянуть до города не удалось.
Лампочка настойчиво замигала, показывая, что бензин на исходе, а я стала
высматривать съезд в какой-нибудь лесок: оставлять машину на дороге было бы
неразумно.
Съезд нашелся, я смогла преодолеть по грязной проселочной дороге метров
сто и остановилась посредине огромной лужи: проехать далее не представлялось
возможным Сдала назад, с трудом выбралась на обочину и выключила двигатель.
Потом тщательно обыскала машину, взяла все, что представляло хоть какую-нибудь
ценность: старую спортивную сумку в багажнике, детское одеяло, две подушки с
заднего сиденья, перчатки и карту области из бардачка, десяток магнитофонных
кассет, две пачки сигарет, авторучку и блокнот. В карманах чехлов я нашла
бутылку водки и вязаную шапочку. Сложила все в спортивную сумку, бросила ключи
под сиденье водителя и пошла к шоссе. Взглянула на часы и, подумав, вернулась к
машине: было еще слишком рано для того, чтобы женщина могла появиться на дороге,
не вызвав недоумения. Лучше остаться в «Жигулях» и немного поспать.
Я легла на заднем сиденье, поджав ноги и скорчившись, и сказала себе:
— Это все неправда.
Мыслей не было, только холод, тоска и усталость.
Я открыла глаза и сразу перевела взгляд на часы. Полдень. Испуганно
поднялась и огляделась. Поле с остатками собранной кукурузы, справа лес,
неприютный и уже голый, а за спиной грязная проселочная дорога и шоссе с
мелькающими на нем грузовиками. Дождь, низкое серое небо и холодный ветер.
Я выбралась из машины и вдоль кромки леса, шурша опавшей листвой, не
торопясь направилась к шоссе. На попутном грузовике доехала до ближайшего
города. Потом города мелькали и мелькали, а я рвалась все дальше. Пересаживалась
с одной машины на другую, дремала, свесив голову на грудь или отвернувшись к
окну, уходя от досужих разговоров. На ночь зарывалась в стог сена, чтобы не
замерзнуть, или шла пешком. Потом вновь какой-нибудь грузовик, тепло, мерное
покачивание, навевающее покой, недолгий сон. Я отучила себя думать и вспоминать.
Тогда важно было одно: скрыться, убежать как можно дальше, туда, где меня никто
не знает и не найдет. Те три сотни, что я нашла в бумажнике парня, так и
остались нетронутыми: водители попадались щедрые, от денег отказывались, а я не
настаивала. Есть не могла. Как-то раз купила сосисок и чашку кофе, с трудом
проглотила кусок, но желудок мгновенно воспротивился этому. Меня долго рвало,
потом я сидела в парке какого-то города, смотрела на голубей и пыталась
справиться с головокружением.
Через неделю я оказалась на Урале. Шофер «КамАЗа» высадил меня прямо возле
автовокзала областного центра, и я пошла в буфет выпить чаю. Шел снег, липкий и
еще не настоящий, а я была в туфлях, которые за неделю скитаний почти
развалились. Я простудилась, жутко кашляла, глаза слезились, и в целом выглядела
по меньшей мере нелепо.
Я вошла в буфет, взяла стакан чая и устроилась поближе к батарее. В буфете
было пустынно, женщина за высокой стойкой с недоумением посмотрела на меня,
потом на мои ноги. Колготки были грязные и рваные в нескольких местах. Одно
хорошо: бомжи нынче не редкость. Но мною мог заинтересоваться какой-нибудь
чересчур бдительный страж порядка. Документов у меня нет, зато в сумке спрятан
пистолет. «Надо уходить отсюда, — с тоской подумала я. — Вокзал — самое опасное
место, полно милиционеров». С трудом оторвавшись от батареи, я покинула буфет,
достигла лестницы и спустилась вниз, заметив стрелку с надписью «Туалет». Он
тоже был пуст, двери нескольких кабинок заперты, остальные распахнуты настежь Я
умылась теплой водой, потом прошла в кабинку, сняла колготки и вернулась с ними
к умывальнику с намерением простирнуть, и вот тогда увидела сумку. Обыкновенную
дамскую сумку, она висела на крючке и была расстегнута. Я смогла увидеть две
вещи: носовой платок и уголок красной обложки. «Паспорт», — мелькнуло в голове,
я посмотрела в зеркало: никого. За перегородкой женщина выговаривала кому-то:
— Деньги с людей берете, а бумаги нет, что за безобразие?
Ей ответили сразу два голоса, высоких и сердитых. Должно быть, отношения с
работниками вокзала выясняла хозяйка сумки. Очень спокойно я протянула руку,
вынула паспорт и положила в карман куртки вместе с колготками. Потом взяла свою
сумку и, стараясь не спешить, покинула туалет Высокая молодая женщина как раз
закончила пререкания, и мы столкнулись в узком коридоре. Не знаю, чего я
ожидала, может быть, криков «Караул!», «Держи ее!», но никто не закричал и не
схватил меня.
С трудом сдержавшись, чтобы не броситься бежать со всех ног, я вышла на
площадь и, не оглядываясь, заспешила к железнодорожному вокзалу. Он был метрах в
пятистах от автобусного. Там опять спустилась в туалет, выстирала колготки и
кое-как смогла их высушить. Потом извлекла из кармана паспорт и осторожно его
пролистала.
По иронии судьбы хозяйку паспорта звали Еленой, так же, как меня. Пожалуй,
это все, что было между нами общего. Я всмотрелась в лицо на фотографии. Снимок
явно неудачный: женщина глупо таращила глаза, крепко сжав узкие губы, точно ктото
смертельно ее напугал. Я вздохнула и спрятала паспорт. Что ж, возраст
подходящий, женщина не замужем, бездетна, а в остальном... другого паспорта все
равно нет. Оставаться на вокзале с чужим паспортом я не рискнула и, немного
отогревшись, вышла на улицу. До объездной дороги было остановок пять автобусом,
я пошла пешком, чтобы не замерзнуть в долгом ожидании транспорта, и с тоской
подумала о вокзале: лечь бы в тепле на лавку, вытянуть ноги... Я остановилась
посреди улицы и впервые с удивлением подумала: куда я еду, а главное — зачем?
Усмехнулась, покачала головой и зашагала быстрее: холодный ветер продирал
насквозь. «Надо ехать, — напомнила я себе. — Дальше, как можно дальше».
Я миновала перекресток, заметила грузовик, махнула рукой, и машина с
огромным прицепом тяжело затормозила. Я с облегчением вздохнула и полезла в
кабину. Мужчина, немолодой и лысый, смотрел на меня с любопытством.
— Куда путь держишь? — спросил он весело. Я назвала ближайший областной
центр. Шофер присвистнул, с сомнением покосился на мои туфли и сказал: — А я
думал, ты на юг собралась.
— Нет, я с юга. Не совсем, конечно, но дома у нас еще тепло.
— А откуда ты? — заинтересовался шофер, проявляя нормальное любопытство, а
вовсе не подозрительность.
— Из Рязани, — наугад ответила я. Дядька опять присвистнул:
— Эко тебя занесло... По какой надобности?
— Так... в гости, — туманно ответила я.
— Ага. — Он еще раз внимательно посмотрел и спросил: — К мужу едешь, на
свидание?
Я усмехнулась, но кивнула в знак согласия, и шофер тоже кивнул, как видно,
все разом для себя уяснив.
— Сегодня не доберешься, — сказал где-то минут через десять. — Я только до
Семеновки еду, это поселок, восемьдесят километров отсюда. Я там живу, а работаю
в городе, вот решил домой заглянуть. — Я слушала и кивала время от времени,
радуясь, что самой говорить не приходится, глаза слипались, а я с облегчением
подумала, что восемьдесят километров — это довольно далеко... — Жена у меня в
больнице, в городе, — продолжал болтать шофер. — Хозяйство без присмотра
осталось, вот еду проверить.
— А дети? — спросила я, чтобы создать видимость разговора.
— Детей нет. Жена-то мне не жена вовсе, то есть живем просто так, без
росписи... у нее сын в армии, второй год... Угнали к черту на кулички... — Он
еще что-то говорил, но я уже не слышала. Очнулась, когда машина остановилась,
удивленно огляделась, не сразу сообразив, где нахожусь.
Машина стояла возле какого-то забора. Протерев глаза и присмотревшись, я
смогла различить одноэтажное строение с темными окнами, крыльцо и собачью будку.
Мотор работал, но шофера в кабине не было. Тут дверь распахнулась, и появилась
его голова, дядька хитро подмигнул и спросил:
— Проснулась?
— Да. Где мы?
— В Семеновке.
Я посмотрела на часы: половина восьмого. Страшная темень, отсутствие
фонарей, а также, что очень вероятно, и какого-либо вокзала. Значит, придется
шагать всю ночь. Я вздохнула и, подхватив сумку, выбралась из кабины.
— Спасибо! — крикнула я дядьке, не видя его из-за машины. Он вынырнул
откуда-то сбоку, посмотрел с недоумением и спросил:
— Ты куда?
— На дорогу, — ответила я, не испытывая ни малейшего желания поддерживать
разговор.
— На дорогу, — хмыкнул шофер и даже покачал головой. — На какую дорогу? Ты
глянь, что делается: мороз, а ты в туфлишках. Заходи в дом...
Проще всего было бы послать его к черту, но в теплой кабине меня
разморило, очень хотелось спать, я туго соображала спросонья, поэтому все еще
стояла с сумкой в руках.
— Спасибо, — ответила я лениво. — Только мне это не подходит. Всего
доброго...
— Эй, да подожди ты. — Дядька вроде бы рассердился. — Не о том я...
Переночуешь, а завтра я тебя с мужиками отправлю до областного центра. Сейчас ты
все равно ни на чем не уедешь, у нас здесь не Рязань...
Конечно, он был прав, я вздохнула и пошла к калитке, представила, что буду
спать в настоящей постели, и ощутила что-то вроде блаженства. Правда, был еще
дядька...
«Ну и что, — с неожиданным равнодушием решила я. — Начнет приставать — я
его убью».
Не знаю, смогла бы я в самом деле его убить, но делать этого, слава богу,
не пришлось.
В доме имелось паровое отопление, должно быть, в отсутствие хозяев кто-то
из соседей приглядывал за домом, потому что было тепло.
— Проходи, — сказал дядька. — Зовут меня, кстати, Петр Васильевич.А тебя?
— Лена.
— Ага, давай-ка, Елена, пошарь в кухне, авось чего найдешь, да и в сумке
тоже, прихватил кое-что из города.
Хозяин принес два ведра воды и опять куда-то исчез. Вернулся он только
через час. Я с удивлением на него посмотрела: мокрые волосы, полотенце на плече.
— В бане был, — пояснил он в ответ на мой взгляд. — Просил соседей
натопить. Беда в этом городе, все никак не привыкну... Если хочешь, сходи, баня
в огороде, вода есть...
— А соседи? — спросила я.
— Что соседи? Ты ж на всю улицу кричать не будешь. Темно, тебя и глазастый
не углядит, да и бог с ними, с соседями.
Уговаривать меня не пришлось, через пять минут я уже была в бане. Топили
ее утром, и особого жара сейчас не было, я сидела на лавке и плакала от счастья,
а может, не от счастья вовсе, а от страшной тоски. В голове бродили странные
мысли, и одна из них меня поразила, потому что подумала я тогда вот что: я
живая. Вот так и подумала. Не то чтобы очень обрадовалась, просто поняла,
осознала.
А потом вернулась в дом. Петр Васильевич сидел за столом в кухне и допивал
поллитровку. Посмотрел на меня внимательно и головой покачал:
— Надо же...
— Что? — не поняла я.
— Не разглядел тебя как следует в машине... да и здесь в доме... Сколько
годов-то тебе?
Я вспомнила про ворованный паспорт.
— Двадцать семь.
— А муж-то давно?..
— Давно. Вы мне скажите, где можно лечь?
— Да вон хоть на диване. Я в спальне сплю, храплю сильно, но из большой
комнаты ты не услышишь.
— Храпите на здоровье, — усмехнулась я.
— Может, выпьешь? — предложил он.
— Спасибо. Не пью. Желудок больной. Чаю, если можно...
— Ужинай, не стесняйся, — кивнул Петр Васильевич и, вылив остатки водки из
бутылки в стакан, достал из холодильника еще одну поллитровку.
— Вам же завтра ехать, — кивнула я. — Или на дорогах здесь попроще?
— Вечером поеду, — махнул он рукой. — Выхожусь... Он выпил, посидел молча,
глядя в пустой стакан, и тяжко вздохнул:
— Беда у меня... Помрет моя Наталья. Сегодня врач сказал — рак у нее. Вот
такие вот дела... — Я молчала, не зная, что на это ответить. — Третий раз жизнь
по новой начинать... С одной жил — разошлись, я-то все по командировкам, ну...
вышло дело... да... С Натальей хорошо жили, и вот тебе. Дом этот на ее сына
записан, весной вернется с армии, а мне куда? В сорок семь лет много не
набегаешь.
— Может, не все так плохо у вашей Натальи, иногда чудеса случаются...
— Может, — кивнул он. — Только врач сказал — полгода, не больше. Дела... Я
тут малость посижу, а ты меня утром часов в шесть разбуди, мужики в семь
выезжают, надо успеть их перехватить, на дорогу выйти.
— Разбужу, — кивнула я и пошла в комнату.
Я думала, что усну мгновенно, но долго не могла сомкнуть глаз. Таращилась
в потолок
...Закладка в соц.сетях
