Жанр: Электронное издание
krovnik
...нетный. - А мне как же? А что ж
- такие жертвы, и все напрасно? Нет, давай как-нибудь...
- Чуб, возьми еще одного - тащите хлопца к машинам, - не желая выслушивать
русого, распорядился атаман. - Гомон! Гомон, ну-ка, дуй к ихней иностранной
тачке, поищи там саквояж - вот такой же, как этот. Быстро! Петруха, бери наряд,
бери этих, - красноречивый жест в сторону кабинетных и уазного водилы, небольшая
пауза, и... - И по-быстрому в расход. Не хоронить - иуды. Православные так не
делают. Все - делать!
- Ты не понял! - отчаянно закричал русый, пытаясь вырваться из цепких лап
тут же приступившего к выполнению задачи Петрухи и невесть откуда взявшихся двух
его подручных. - Я тебе все объясню - ты просто не так понял! Руки! Руки убери,
сиволапый! На кого руку поднимаешь, сволота?! На полковни...
Бац! Крепкий удар прикладом оборвал вопль раненого. Небритый Чуб и еще один
здоровенный хлопец подхватили меня под мышки и поволокли к казачьим "уазикам".
Заметив, что посланец извлек из джипа "дипломат", атаман радостно крякнул и
пошел за нами следом, словно торопясь покинуть место событий. А я изо всех сил
выворачивал голову назад - почему-то не верилось мне, что этих людей сейчас вот
так просто возьмут и расстреляют. Это было не правильно, не вписывалось это в
обстановочные рамки! Одно дело - убить плененного и допрошенного врага в рейде,
когда оставлять его в живых смертельно опасно для тебя. И совсем другое -
расстрелять пленного на своей земле, практически в мирной обстановке, просто изза
того, что он одной с тобой веры и потому - иуда. Не правильно! Этого врага
нужно волочь в свой стан, с максимально допустимой выгодой для себя допросить,
вытащить кучу информации, а потом уже думать, как с ним поступить...
- Шлеп! Шлеп! Шлеп! - раскатисто защелкали сзади винтовочные выстрелы. Я
инстинктивно зажмурился и отвернулся.
- Что, не нравится? - криво ухмыльнулся шедший рядом атаман. - Осуждаешь,
поди? А ты не вороти рожу, хлопче. Не вороти... Тут наша земля. Искони мы здесь.
И законы у нас свои - уж не взыщи. А знаешь, почему тут наша земля? Потому что
живем мы по этим самым своим законам. А жили бы по вашим - человечьим, на этой
земле давно бы уже чечен хозяйничал...
Глава 2
- Антон! Анто-он!
О! Как звучит - Антон! Почти Антуан. С этаким ле-можским прононсом, сильно
в нос: "Антуан". А-ха! А голосок-то какой певучий да зазывный! Мадемуазель Жане.
Коко Шанель. Круассаны с апельсиновым соком и кофе, варенный в песочной
жаровне. Эротика в розовом мраморе!
Можно подумать, что мы во Франции. И солнце как раз светит так ласково, так
нежно, лживо обещая мировое благоденствие минимум на неделю вперед, будоража
воображение самовольно вползающим в неоднократно травмированную черепную коробку
фантомом бесконечных виноградников с налитыми янтарным золотом бусами грядущих
бордо, божоле, шато де - сколько их там...
- Анто-он! Антоша! Черт... Да где ж запропастился этот тунеядец?
Ну вот - последнее совсем напрасно. С неба на землю. А я уж было возомнил
себе невесть что. Чуть ли не Сент-Экзюпери. Славный летчик, легендарный
романтик. Всю жизнь мечтал стать летчиком и бороздить какие-то там, к известной
матери, просторы. Увы мне, увы - я отнюдь не летчик. Я скорее товарищ из
летучего отряда. Это я - Антон, прошу любить и жаловать. Когда пришла пора
представляться, я ничтоже сумняшеся назвался атаману своим подлинным именем.
Подумал почему-то, что рабочая фамилия Шац может вызвать у моих спасителей
отнюдь не самые радужные эмоции. Казаки все же. И вообще, что-то размечтался я
сегодня не в тему: виноградники, французели, розовый мрамор... Видимо, до сих
пор препараты мерзкие кабинетноориентированные действуют. Францией здесь даже
отдаленно не пахнет: ежели только я не отстал сильно от жизни за последнюю
неделю и станица Литовская Стародубовской губернии не попросила политубежища на
исторической родине Бурбоновского тейпа. И прононс тут ни при чем. Татьяна
позавчера весь день стирала, вешала белье во дворе, а было сильно студено - вот
и подхватила насморк. Сплошная проза.
- Анто-он! Ты где? Ты не упал там где?
Джохар с пониманием смотрит на меня, разевая белозубую пасть, и лениво
потягивается, прикрывая умные глаза. Ничего, мол, не поделаешь, приятель, такая
вот у нас хозяйка настырная да голосистая.
Джохар - это не глюк, не игра больного воображения и вообще явление,
имеющее самое отдаленное отношение к бывшему президенту суверенной Ичкерии. Как
гласит легенда, год назад соседская сука в очередной раз неурочно ощенилась и
приплод решили утопить - и так собак по станице бегает немерено, шагу ступить
негде. Ликвидацию производили дети с обоих дворов и, дабы как-то оправдать сие
жестокосердное деяние, обозвали четыре слепых комочка шерсти привычными слуху
каждого казачонка именами: Джохар, Шамиль, Салман и Мовлади. Так вот: Шамиль,
Салман и Мовлади вполне благопристойно захлебнулись буквально с первых попыток,
а вредный Джохар, более крупный и жизнестойкий, нежели его собратья, долго не
желал расставаться с жизнью. Голова щенячья упорно выныривала на поверхность
каждый раз после очередного толчка палки, которой орудовали дети, крохотный
розовый нос в черных крапинках умоляюще вздергивался вверх, к солнцу, натужно
пускал пузыри, не желая навсегда пропадать в вонючей мутной луже. Проходящий
мимо Илья (ныне покойный муж Татьяны) не смог вынести такого зрелища и отнял у
детей щенка.
Так и остался Джохар на подворье и вскоре стал полноправным членом
казачьего сообщества. Вон он сидит - здоровенный умный кобелино с разноцветным
носом, обжора и лентяй...
- Анто-он! Да Господи боже ж мой! Ну куда ты запропастился?!
- Да иду, блин, иду! - грубовато буркнул я, в три приема поднимаясь с
завалинки, на которой до сего момента отдавался не по-зимнему ласковому солнцу,
и пошлепал за угол. - Чего раскричалась-то? Горит, что ли?
Выскочившая на крыльцо Татьяна озабоченно осмотрела меня с ног до головы и
открыла было рот, дабы высказать свое сомнение в целесообразности моего
нахождения в течение столь длительного периода на улице. Но напоролась на мой
суровый взгляд и резко переменила мнение.
То-то же! Я тут вот уже вторую неделю борюсь за свою независимость, и плоды
этой борьбы место имеют: как с беспомощным инвалидом, требующим пристального
ухода, со мной уже никто не смеет разговаривать. Я воин, мужик. Не дам сатрапам
возобладать - особливо тем, которые в юбках.
- Да я это... Ну, того, - Татьяна замялась, подыскивая предлог - желание
побранить меня за нарушение режима, судя по всему, уступило место
атавистическому смущению девицы перед сердитым добрым молодцом. - В общем,
хотела попросить - ты того... Ну, сенца коровам закинь в ясли. Все равно гуляешь
ведь - так хоть польза будет. Сумеешь?
- А там у тебя автокормилка-автопоилка, и пульт с шестистами рычагами, -
съязвил я, направляясь к сеновалу. - Ты меня совсем за инвалида держишь?
- Да ты ж городской, - примирительно бросила мне в спину хозяйка. - При чем
здесь инвалид? Сколько титек у коровы-то, хоть знаешь?
Я прекратил движение и озадаченно обернулся. Вот так вопрос! А
действительно - сколько титек? Надо было в школе лучше учиться, запоминать,
когда зоологию преподавали. Ну и сколько же титек? Или это очередной сельский
прикол?
- Полагаю, это вопрос непринципиальный, - отчего-то покраснев, буркнул я. -
Это, в общем-то, не влияет на удои, насколько я знаю...
- "Непринципиальный"! - передразнила меня Татьяна. - "Полагаю"! Тоже мне,
каменные джунгли! Смотри - не разберешься с сеном, позови, я помогу. - И озорно
подмигнув мне, скрылась за дверью.
- Ух, зараза! Погоди, поправлюсь окончательно, я тебе покажу, где раки
зимуют, - с чувством вымолвил я, гля-дючи вслед хозяйке. И, подавив
противоречивый вздох, заковылял к сеновалу.
Вот таким макаром я здесь прохлаждаюсь уже девятый день. Как справедливо
заметил седовласый горский воин
Гасан (УАЕД), "они не правильно меня кололи", имея в виду намеренное
выведение из строя моего железного организма вредоносными кабинетными (ЦН).
Нейролептический плен отпускает неохотно, с большими потугами и незначительным
прогрессом. Возможно, это вызвано отсутствием квалифицированного медицинского
вмешательства и какой-либо медикаментозной помощи организму извне. Насколько мне
известно, мое теперешнее состояние мало чем отличается от состояния любого
нормального индивида, насильственно посаженного на иглу. А таковые индивиды
самостоятельно избавиться от пагубного привыкания не могут, даже будь они
йогами-ударниками или мастерами спорта международного класса по преодолению
наркотической ломки. Им эскулап с препаратами нужен да уход правильный. Но увы -
то, что я выше перечислил, в станице Литовской и близлежащих окрестностях
отсутствует напрочь. А есть местный фельдшер - тутошний помощник смерти Серега
Бурлаков, которого в недалеком прошлом вышибли из какой-то воинской части за
пьянство. Ему атаман и поручил мой "вывод" - как говорится, за отсутствием
гербовой на простой пишем. А тут, насколько я понял, слишком простая.
- Ляжать! Непрерывно ляжать! Никуда, на улицу, на хер, не выпускать!
Молоком с медом поить! Капустой квашеной кормить, огурцами солеными, яблоками
мочеными! Молоки селедкины давать. В баню таскать через день! И выйдет все, на
хер, - через жопу да пот. А я буду заходить смотреть. Да - коль помрет
ненароком, сразу позовите. Я его вскрою, посмотрю, отчего помер...
Вот таким примерно образом проинструктировал литовский коновал Татьяну,
когда произвел первичный осмотр. На мой дурацкий вопрос по поводу
вспомогательных препаратов и меднаблюдения фельдшер грозно выпучил глаза и
инспекционным тоном рыкнул:
- Какие, на хер, препараты?! Сдурел? Такие сложные хворобы только
естественным путем и лечатся! Через жопу и пот. Ляжать! - И гордо удалился, не
преминув на прощание стрельнуть у Татьяны бутылку водки.
Домочадцы, как ни странно, наставления этого противного коновала восприняли
буквально. Не усомнились ни капельки. И с ходу принялись пичкать меня квашеной
капустой, огурцами, молоками, затем навели пару литров кипяченого молока с
медом. А после того как я, плача от бессилия, вынужден был все это употребить,
потащили в баню, где на пятнадцатой минуте пребывания в страшной жаре ваш
покорный слуга благополучно и обверзался прямо на полке. Не по злому умыслу, а
ввиду несовместимости употребленных накануне ингредиентов. Стыдно было - хоть
застрелись. Хорошо, пацаны не видели: случился сей конфузец, когда меня мыла
Татьяна, не доверившая сыновьям столь ответственную процедуру. Она все-таки
женщина, всякого повидала на своем веку. В общем, сплошная принудительная
гомеопатия с обсерваторским уклоном.
Однако ничего - не помер и даже поправляюсь, недавно ходить начал.
Состояние примерно то же, как в ходе выздоровления после ранения - со мной ранее
неоднократно такое случалось. Только, как мне кажется, в этот раз силы
возвращаются ко мне слишком долго. То ли Бурлаков идиот, то ли я старею быстрее,
чем хочется. Но - долго, очень долго...
Курию над моей загадочной персоной атаман после непродолжительных
размышлений вручил своей родной сестре - Татьяне Егоровне Жирносек. И вручил,
как мне кажется, не без дальнего прицела.
- Ты чего, нах, такой дорогой? - поинтересовался атаман после того, как мы
приехали в станицу и он совместно с доверенным лицом пересчитал "снятые" с
операции деньги. - Знаешь чего, нах? Или сделал чего, нах?
- Понятия не имею, нах, - простодушно соврал я. - Ничего не сделал, ничего
не знаю. Нах.
- Он еще дражница! - весело воскликнул атаман, даже не сымитировав попытки
возмутиться. Вообще-то говоря, казаки волею судьбы отхватили такую сумму, что я,
как мне кажется, мог бы и потяжелее выпендриваться здесь. Например, накатить
всем подряд в пятачину, оты-меть полстаницы казачек, а в завершение обверзать
квадратно-гнездовым методом главную площадь и поджечь штаб, где еженедельно
собирается казачий круг для решения насущных вопросов. Но я не так воспитан. Да
и не под силу мне вышеперечисленные развлечения - слаб я... - Он еще
прикалывается! Так-таки ничего не сделал, ничего не знаешь? А за что ж, нах,
такие деньги?
- Подозреваю, что люб я им, - высказал я предположение. - Безмерно.
Безраздельно. А любовь, сам понимаешь, - она дороже всяких денег. Устраивает
такой вариант?
- Ну, хрен с тобой, пусть будет так, - достаточно быстро сдался атаман,
подтвердив тем самым мое давешнее предположение, что обитатели ЗОНЫ умеют
уважать чужие тайны (если получают за них большие деньги). - Хрен с тобой. Мы
тебя выходим, выкормим, на ноги поставим. В обиду не дадим - через тебя, нах, мы
такой навар поимели с этого дозора, что теперь долго нужды ни в чем знать не
будем. Потом как думаешь жить? Куда подашься или у нас останешься?
- Пока не знаю, - уклончиво ответил я. - Вообще мне пока нельзя на большую
землю. Всякие разные нехорошие ребята ищут меня. Смерти моей желают. Хотел бы,
если не прогоните, пока у вас остаться. Я пригожусь - я многое умею...
- Ну и любо! - наотмашь облагодетельствовал атаман. - Оставайся, живи. Горя
за нами знать не будешь. Ты нам как брат будешь. Только об одном прошу. Насчет
денег того... ну, короче, не надо никому. Лады?
- Тоже мне, тайна! - ухмыльнулся я. - Те, кто с тобой был, знают, что в
"дипломатах" не лаваши лежали. Полагаю, в настоящий момент уже вся станица об
этом знает - такие новости разлетаются быстрее ветра.
- А вот и не прав ты, - хитро прищурился на меня атаман. - Те, что со мной
были, люди надежные. Язык умеют за зубами держать. Ну подумаешь - деньги. А
сколько? Никто не знает. Я специально слух пустил - триста тыщ рублей. Главно,
смотри сам не проболтайся. Тебе ж на руку молчать - как только в ЗОНЕ узнают,
что такие деньги взяли, обязательно начнут интересоваться: а кто ж такой
дорогой?! Так что смотри - не болтай лишнего...
Итак, атаман поверил, что я останусь у них навсегда, и с ходу подсунул меня
своей сестренке, преследуя, как я уже говорил, определенную цель.
Татьяна - казачья вдова. Полгода назад ее мужа убили чечены. Он возглавлял
верховой разъезд, который после дежурной ночи, под утро, ненароком напоролся на
банду, состоявшую из двух десятков бойцов. Банда собиралась просочиться через
терскую границу на территорию Стародубовской области и заняться там чем-то
нехорошим - судя по тридцати килограммам тротила и десяти противотанковым минам,
изъятым после в числе обычного снаряжения.
Разъезд, насчитывавший четверых казаков, занял рубеж и принял неравный бой.
Пока мужики в станице собрались да проскочили на пальбу с тяжелыми пулеметами,
четверо станичников пали смертью храбрых, оставив неподалеку от своей высотки
шестерых мертвых "духов".
Но раствориться в лесах и благополучно пересидеть там дневку банде не
удалось. Страшен был гнев батьки, потерявшего в одночасье любимого зятя и
старшего сына, который нес службу под началом Ильи в ту роковую ночь. Под ружье
встали все окрестные станицы, и казаки в буквальном смысле на брюхе избороздили
каждый квадратный метр прилегающего к Литовской лесного массива. К полудню
станичники свезли на пологий берег Терека семнадцать трупов - троих достать не
удалось, затравленные собаками, они утопли в болоте. Трупы выложили рядком на
каменистом грунте и пустили в небо три красные ракеты. Стандартный привет
жителям суверенной Ичкерии, сигнал, смысл которого вот уже несколько лет один и
тот же: "Заберите своих мертвых. Стрелять не будем..."
В общем, как бы красиво ни рассказывать о случившейся трагедии, мужа не
вернешь. Осталась вдова одна с двумя пацанами пятнадцати и двенадцати лет. По
сельским меркам это настоящая катастрофа: без мужика в казацком хозяйстве -
крах. Однако горе не сломило женщину: старше своих тридцати четырех она не
выглядит, лишь глубокая морщинка залегла поперек бровей, а на фотографии
полугодичной давности, когда муж еще жив был, нет этой предательской метки
скорби. А так - все при ней. Статная, стройная, в талии тонкая, длинноногая,
пышная, где положено, с телом роскошным. Кровь с молоком. Глаза серые,
большущие, загадочные, глянет - как обожжет. Ух-х-х! Казачка. И хозяйка - каких
поискать. Дом справный, подворье в порядке, как при мужике добром, скотина в
наличии: две коровы, телка, свинство числом пять, куры, кролы, в коллективной
станичной отаре зимуют два десятка овец. Разумеется, старший брат - атаман,
помогает чем может, и тем не менее. Для сельчан дополнительных объяснений не
нужно, а горожанам я ответственно заявляю, пожив здесь девять дней (сам дитя
каменных джунглей, потому и удивляюсь!): чтобы содержать в порядке такое
хозяйство да еще толком воспитывать двух растущих оболтусов, нужно с утра до
вечера вертеться вьюном. Или юлой - как вам будет угодно.
Расторопная Татьяна не жалуется - сколько вижу ее, всегда с улыбкой, с
озорными прибаутками. А вечерами, быстро прикончив домашние дела, успевает
выкроить время на чтение: в доме довольно приличная для сельской местности
библиотека, собранная в свое время Ильёй, ныне покойным...
И чего же тогда, может кто-то возмутиться, такую распрекрасную цацу никто
не прибрал к рукам до сих пор? Может, я приврал кое-чего для красного словца
либо, наоборот, утаил нечто важное, с первого взгляда незаметное, не довел до
вашего сведения? Нет, не приврал. И не утаил ничего - не страдает Татьяна
потаенной мужикофобией, не кромсает долгими зимними ночами трупы своих невесть
куда пропадающих хахалей тупой дедовской шашкой. Нету их, хахалей так
называемых. Все я рассказал вам так, как оно есть на самом деле. А отчего так
грустно? Да просто все наперекосяк пошло в казачьем войске с некоторых пор.
Раньше, до революции, скажем, бабы в станицах в расцвете сил мерли как мухи от
различных женских болячек, которые тутошние бурлаковы лечить были неспособны по
ряду объективных причин, и ощущался в них острый дефицит (в бабах, естественно,
а не в бурлаковых - этого добра всегда хватало!). Во времена социалистического
благоденствия, когда вырезанное под корень казачество начало постепенно
расправлять крылья, сохранялся примерный паритет в количественном соотношении
между полами.
А сейчас, на начало 1999 года, мы можем наблюдать картину, совершенно
противоположную той, что была до революции. Вот уже более пяти лет на этих
землях идет так называемая "мирная война", которая имеет реальную перспективу в
любой момент из латентной фазы перескочить в разряд широкомасштабных боевых
действий с применением всех наличествующих с обеих сторон истребительных
средств. Несмотря на сладкоречивые заверения наших высокопоставленных
политических оптимистов, эта война, по сути, перманентна, поскольку причины и
противоречия, ее породившие, имеют тупиковый характер. Они неразрешимы.
Но это явления глобального порядка, эта каша варится где-то там, наверху, в
залах со сводчатыми потолками и разноцветным паркетом. А мы здесь, в ЗОНЕ,
поэтому давайте попроще. Гибнут казаки. Понемногу, постепенно, вроде бы
немасштабно, не обвально - а так, десятками, сотнями, ежемесячно, ежегодно, эта
долбаная латентная перманентная война уносит жизни мужиков из приграничных
станиц. Баб - навалом, мужиков - по пальцам можно пересчитать. Те, что получше,
давно заняты и охраняются сурово от каких бы то ни было эротических
посягательств. К тем, что на подходе по возрастному цензу, очередь. Занимают до
рассвета, на руке цифру пишут. "У тебя какой номер? Шешнадцатый? Ну так и подь в
конец, не засти тута! А то щас как дам!"...
А вообще приличных мужиков мало. Поголовное большинство пьянствует - то ли
от безысходности, то ли от постоянного стресса. Война, говорят, все спишет. Я
сам был на войне, знаю: после иной операции нет лекарства лучше, чем два подряд
стакана водки под бутерброд с салом. Но если война перманентна по сути, есть
реальная перспектива, что войско в конечном итоге сопьется. Вон в Литовской
мужики: как наступили на пробку под Новый год (а меня, кстати, отняли у
кабинетных тридцать первого декабря - сделали мне новогодний подарок!), так до
сих пор остановиться не могут. Рождественская неделя, знаете ли. Вечно пьяная
житуха.
- Тоже мне, женихи! Алкаш на алкаше сидит и алкашом погоняет... - с
неописуемой досадой говорит о своих односельчанах Татьяна. Даму понять можно.
Кому понравится с пьянчугами якшаться? И еще нюанс, из личных наблюдений. Муж
Татьяны, Илья, был по всем статьям хорош - судя по фотографиям и воспоминаниям
сыновей. Здоровенный красивый мужик, умница, работяга, увлекался техникой, к
спиртному был равнодушен. Хозяйство было - не хуже атаманского, дом полная чаша,
"Нива" - восьмилетка осталась - как будто только что из автомагазина. После
такого, согласитесь, трудно быстро перестроиться и взять в дом какого-нибудь
ханурика из числа свободных от уз Гименея станичников. Вот и перебивается одна.
Что поделать - война забирает лучших, это не в наш просвещенный век придумано...
Сеновал на Татьянином подворье сопряжен с зимним курятником. Здоровенный
сарай перегорожен пополам жердями, в одной половине хранится сено, во второй
ютятся чуть более трех десятков хохлаток. Жирные, вальяжные и тож разноцветные -
как нос у Джохара. При моем появлении куры принимаются оживленно кудахтать,
видимо, ложно надеются, что я принес им чего-то поклевать. А я ничего не принес
- я тут по делам. Здоровенный петух Данила понимает, что я пустой, и изо всех
сил пытается просунуть свой мясистый гребень в узкую щель между жердями в
надежде ущипнуть меня за ногу.
Опасливо косясь на петуха, я бочком протискиваюсь во вторую половину сарая
и приближаюсь к торчком стоящей лестнице, по которой можно вскарабкаться на
чердак. Вот тут у меня возникают проблемы. Так называемое летошнее сено,
хранимое в сеновале и поедаемое в первую очередь, уже кончилось. На полу лежит
толстый слой сенной трухи. Чтобы набрать эту труху и оттащить коровам в ясли,
мне нужен мешок. Где лежат мешки, я не знаю, придется обращаться к Татьяне. А
неохота. Зачем давать лишний повод для нравоучительных наставлений? Подумает
еще, что я шагу ступить без нее не могу!
Задрав голову, я смотрю на чердак - там, под самую стреху, плотно набиты
тюки прессованного сена. Это основной запас длительного хранения. Насколько я
успел разобраться в сельском хозяйстве, момент начала использования этого запаса
оттягивается как можно дольше, дабы ранней весной не остаться без кормов да не
поморить скотину голодом.
Голова слегка кружится, кровь медленно отливает ото лба к затылку - слаб я
еще. Однако задание настолько простое, что доложить хозяйке о невозможности его
выполнения мне просто стыдно. Всего-то делов - вскарабкаться по лестнице наверх
и надергать сена из первого подвернувшегося под руку тюка.
- Будешь подсматривать, сволочь, - гребень вырву, - серьезно обещаю я
Даниле, который внимательно следит за мной оранжевым глазом из-за загородки. -
Иди курами займись... - И начинаю штурмовать лестницу.
Если бы меня сейчас видел кто из моих боевых братьев, непременно уписались
бы со смеху. Не потому, что злыдни патологические и об элементарном сострадании
ближнему понятия не имеют. Просто лестница - один из основных предметов рабочего
инвентаря спецназа, без нее в нашем деле никак. А посему и отношение к лестнице
особое - трепетное, можно сказать. Спортсменом можешь ты не быть, но стенолазом
быть обязан. И я, как каждый нормальный офицер спецназа, будучи в обычной
физической форме, по любого рода вертикальным лестницам летал как только что
отпробовавший скипидара таракан. А когда приспичит, то и вниз головой, без
страховки.
Но сейчас, увы, я пребываю отнюдь не в форме. Можно сказать - вообще не
пребываю. А посему первые пять перекладин одолел спустя две минуты, изрядно
вспотев и заполучив кровавые круги перед глазами. Бурлак, сволота, лживо обещал,
что если я не умру, то начну резко поправляться после седьмого января. Я не
умер, а сегодня уже девятое. Наврал, помощник смерти! Нембутал тебе в простату,
коновал хренов! Отдохнув с минуту, шепотом поругался, задрал голову наверх -
осталось каких-нибудь четыре перекладины, и вот он, желанный чердак с тюками.
- Давай, спецназ, ты можешь! - скомандовал я себе. - Давай, ты молодец! Ты
Терминатор, ты Бэтмен - вперед! - И ухватился за следующую перекладину, перенося
вес тела с ноги на ногу.
Хрясь! Перекладина на удивление легко отделилась от лестницы и осталась в
моей руке, издевательски оскалившись свежими изломами двух ржавых гвоздей.
Чебулдых! Я моментально потерял равновесие, не удержался на одной руке и,
как и подобает настоящему Бэтмену, полетел. Только, увы, не вверх. Вскрикнул
громко - ударился задницей больно, хотя внизу был довольно толстый слой сенной
тр"ухи. Если бы не слой, вообще расшибся бы к чертовой матери. На вскрик немедля
отреагировало все скотство в радиусе слышимости: победно выпятив грудь,
гребешковый Данила мощно кукарекнул, забил крылами, скакнув боком на жерди,
хохлатки тревожно за-квохтали. Джохар во дворе досадливо залаял с подвывом, за
стенкой, в стайке, сопереживающе взвизгнул подсвинок Зелимхан (к моему
Ахсалтакову этот никакого отношения не имеет - его прирежут на майские праздники
в честь прежнего правителя Ичкерии) и принялся моторно чесаться о доски,
сотрясая стену.
- Чтоб вы все сдохли, ублюдки!!! - плаксиво воскликнул я, возлежа под
лестницей и ощупывая себя на предмет определения целостности костей. - Чтоб из
вас в один присест консервы сделали!!!
На шум, как и следовало ожидать, прибежала Татьяна: распаренная выскочила,
руки в пене - видимо, только стирать пристроилась. В одном халатике, даже
душегрея не накинула, ворвалась в сеновал, быстро оценила ситуацию и тоже
принялась ощупывать меня, причитая:
- Господи, горе ты мое! Ну какого рожна тебя туда понесло, каличный?! Ну
нету сена - меня позвать не мог?
- Чего ты меня щупаешь, как дитятю! - враждебно вскинулся я, отбиваясь от
заботливых женских рук. - Я солдат! Я мужик - не с
...Поділитися у соцмережах
