Жанр: Любовные романы
Замуж за давнего друга
Герберт Оурэй безнадежно влюблен в капризную красавицу Фиону, которая
открыто издевается над ним. О нем самом тайно мечтает его подруга детства
Дебора. Желая помочь страдающему другу и жертвуя собственной любовью, она
придумывает план, как ему завоевать сердце Фионы. Но тут все меняется самым
неожиданным образом...
— Деб! — послышался с улицы до боли знакомый голос. — Ты
дома?
Дебора отложила книжку, вскочила с кровати и как была, в коротких домашних
шортиках и цветастой майке, на ходу лишь мельком взглянув на себя в зеркало,
побежала к двери. Сердце забилось чаще, навалившуюся в обед хандру как рукой
сняло.
Голос принадлежал ее давнему другу. Герберт наверняка собирается пригласить
Дебору, как случалось нередко, скоротать вечер вдвоем...
— Привет! — Девушка, выйдя из дома, постаралась напустить на себя
оживленно-легкомысленный вид. — Как дела?
Она в первую же секунду заметила, что глаза у приятеля смотрят грустно, меж
широких бровей залегла складочка. Захотелось подойти к нему ближе и
растопить печаль горячим поцелуем. Размечталась! — вздохнула она. Об
этом и думать не смей, ты для него — всего лишь друг.
— Дела неважно, — пробормотал Герберт, сильнее хмурясь. —
Поужинаешь со мной? Можно в саду посидеть. Погодка сегодня как по
заказу. — Он повернул голову и, прищурившись, продолжительно и с тоской
посмотрел на снижавшийся к горизонту пламенный шар, будто мысленно делясь с
ним безутешными горестями.
Опять станет рассказывать о своей ненаглядной Фионе, с тупой болью в сердце
подумала Дебора. А я-то, глупая, понадеялась, что после вчерашнего он
выбросит ее из головы... Что ж, придется выслушивать. Другого выхода нет.
— А что у тебя на ужин? — спросила она, словно не замечая, что
друг не в духе.
Герберт медленно повернул голову, как будто возвращаясь из легкого
полузабытья.
— Мм?
— На ужин, спрашиваю, у тебя что? — повторила Дебора, скрещивая на
груди загорелые руки.
Герберт пожал натренированными в спортзале плечами.
— Как обычно: пицца.
Дебора подняла глаза к небу.
— Опять! — У нее возникла идея. — Постой-ка, мама вроде бы
сказала, что испечет к ужину грибной пирог. — Она принюхалась. —
По-моему, с кухни тянет вкусненьким!
У Герберта посветлело лицо, даже складка между бровей как будто уменьшилась.
Губы тронула лукавая улыбка, в глазах блеснули огоньки.
— Тогда сделаем на вашу кухню очередной набег. Уверен, что Эмили, как
всегда, сдастся почти без боя.
Дебора решительно мотнула головой в сторону парадной, и они с Гербертом, как
сотни раз за много лет, что жили по соседству, устремились с лицами
заговорщиков на кухню Пауэллов, где ее мать, хранительница очага Эмили,
моложавая, задорная, готовая всех обогреть в своем уютном обиталище,
колдовала у плиты.
— Пахнет просто волшебно, — с порога восхитился Герберт
наполнявшими воздух ароматами, пуская в ход придуманную лет в десять уловку.
— Здравствуй, дорогой, — не поворачивая головы, весело
поприветствовала его Эмили.
— Я зачиталась, мамуль, совсем забыла, что на ужин будет пирог. —
Дебора подошла к матери и чмокнула ее в щеку. — Только сейчас
вспомнила, когда почувствовала запах.
— А запах почувствовала, когда вы с этим хитрюгой опять задумали
просидеть у него в саду до полуночи, — добавила Эмили, удостоверившись,
что кулинарное творение готово, и достав из духовки противень. — И
когда он снова объявил: угощать, мол, буду, как всегда, непропеченной
пиццей. Угадала? — Она повернула голову и с матерински ласковой улыбкой
на губах подмигнула молодому соседу.
— Угадала. — Герберт засмеялся, и Дебора в душе поблагодарила мать
за то, что она хоть на время отвлекла его от мрачных дум. — И мы
надеемся, что вы угостите несчастных голодных детей, — добавил Герберт.
— Вы только посмотрите на них! — Эмили уперла руки в бока и с
шутливым возмущением смерила взглядами дочь и ее друга. — Дети! Да вам
уже пора своими детьми обзаводиться!
Дебора хмыкнула и сделала вид, что размышляет над этим вопросом, словно
приняв слова матери всерьез. И внезапно вспомнив, что только сегодня за
обедом действительно размышляла о том, как здорово бы было родить ребеночка,
слегка покраснела.
— Пожалуй, нет, — степенно возразила она. — Нам всего по
двадцать пять. Не доросли мы еще до отцовства-материнства! —
воскликнула она, но, подумав вдруг, что сказала о себе и Герберте точно о
парочке, планирующей в будущем завести общих детей, совсем смутилась и стала
внимательно рассматривать пирог.
— Вот-вот! Правильно, — подтвердил Герберт, явно не уловив в
словах подруги ничего крамольного. — Мы еще сами почти дети и очень
любим ваши вкуснейшие пироги.
Эмили, счастливо рассмеявшись, подняла руку и потрепала соседа по затылку.
— Ладно, маленькие и несчастные! Спасу я вас от голодной смерти, так уж
и быть! — Она взяла со стола нож, отрезала от румяного пирога добрую
половину и, ловко переложив ее на блюдо, протянула Герберту. — Держите.
Чтобы все съели!
— Спасибо, мамуль. — Дебора снова чмокнула мать в щеку.
— Спасибо, — Расплывшийся в улыбке Герберт с шумом втянул носом
аромат щедрого дара.
Расположились, как обычно в нежаркие и не дождливые деньки, в саду за
Гербертовым домом. Широкие скамейки, овальный стол и беседка по ту сторону
извилистой дорожки стояли здесь с тех пор, как родители Герберта, когда сам
он и его верная спутница Дебора еще носились по улице с мячами и комиксами,
произвели в особняке и вокруг него грандиозный ремонт. Теперь Лилиан и
Чарльз Оурэи жили в Северной Каролине, на родине Чарльза; Герберт же
переезжать категорически отказался и остался в Вашингтоне, один в громадине-
доме.
С аппетитом умяв два приличных куска пирога, он откинулся на спинку скамьи,
тяжело вздохнул и опять погрузился в хмурую задумчивость. Дебора знала, что
с минуты на минуту он заведет речь о новой выходке Фионы, понимала, что ее,
Дебору, для того и позвал к себе, чтобы поплакаться да спросить совета,
оттого тайно мучилась, но была готова разделить его боль.
— Ну что у тебя? — спросила она, почувствовав, что Герберт так и
не решится заговорить, если ему не помочь. — Опять что-нибудь с Фионой?
— Угу, — лаконично ответил несчастный влюбленный, печально кивая.
С губ Деборы слетел тяжелый вздох. С каким удовольствием она вычеркнула бы
из памяти даже это имя: Фиона. С некоторых пор слышать его было сущим
мучением. Не глупи, строго велела себе она. Забудь о своих никому не нужных
чувствах. Хотя бы сейчас, когда они совсем некстати...
Она криво улыбнулась.
— Послушай, Фиона только вчера при всех над тобой посмеялась; мало
того: еще и поехала домой после работы с Арнольдом, сделав вид, будто не
помнит, что ты предлагал ей поужинать вместе, — медленно и по
возможности спокойно произнесла она. — Не ты ли кричал вчера на весь
двор, что больше ни разу на нее не взглянешь?
Герберт провел пятерней по густым светлым волосам.
— Я... Конечно, я. — Его глаза вспыхнули, он резко наклонился
вперед и заговорил торопливо и пылко: — Но сегодня утром все переменилось.
Она — представляешь? — сама пришла ко мне в кабинет и попросила
прощения. Она! Фиона Андриссен, красивейшая во всем нашем офисе, если не в
целом Вашингтоне, девушка!
Фиона почувствовала, как к щекам приливает краска, но и глазом не моргнула.
Впрочем, даже если бы что-то и отразились на ее лице, Герберт ничего не
заметил бы или не понял. Он знал ее с пятилетнего возраста, поверял ей
секреты, сам был в курсе всех ее дел, новостей, задумок. Они давно научились
угадывать мысли друг друга по взгляду, полуулыбке, жестам; Герберт не имел
представления только об одной тайне подруги — вспыхнувшей в ее сердце любви
к нему.
— Если бы ты ее видела в те минуты, — упоенно рассказывал он, не
подозревая, что причиняет Деборе страшную боль. — Она была совсем не
такая, как вчера. Не заносчивая, не жестокая, не капризная. Смотрела на меня
так, что я поверил — она искренне раскаивается... И даже... Хотя это мне
могло всего лишь показаться... — Он на мгновение замолчал и сглотнул,
смачивая горло. — В общем, у меня даже возникло ощущение, будто она ко
мне неравнодушна...
Дебора взяла со стола еще один кусок пирога и, хотя вполне уже насытилась,
принялась его есть, дабы успокоить нервы.
— Разумеется, я вмиг забыл и про ее вчерашние выходки и о своих
дурацких обещаниях, — с подъемом говорил Герберт. — Душа у меня,
понимаешь, вдруг до краев наполнилась такими невообразимыми чувствами, что
потянуло совершить подвиг, стать лучше, достойнее... Ради Фионы... — Он
опять помолчал, купаясь в сладостных воспоминаниях. — Естественно, я
заверил ее, что не сержусь, и поспешил воспользоваться случаем.
Дебора, представив, что Герберт скрепил свое великодушное прощение пылким
поцелуем, перестала жевать, чуть не подавившись. Пирог вдруг показался ей
самым невкусным из всех, что когда-либо пекла мама.
— Спросил, с кем она обедает, и, узнав, что ни с кем, пригласил в
Элиту
— новый ресторан в трех кварталах от нашего офиса, — сообщил
Герберт. — Слышала про такой?
Дебора положила на стол недоеденный кусок.
— Конечно, слышала, — сказала она, глядя на позолоченную закатным
солнцем яблоневую листву. — Цены там, говорят, астрономические.
— Фиона достойна не только дорогих угощений! — чуть ли не с
агрессией выпалил Герберт. — Будь я миллиардером, тратил бы на нее все
свободные деньги, честное слово!
— Ты что, сам заплатил за ее обед? — не отрывая глаз от яблонь и
не меняя тона, спросила Дебора.
— Разумеется! — воскликнул Герберт, в волнении сильнее наклоняясь
вперед, словно так мог быстрее убедить подругу в непревзойденности красавицы
Фионы. — Она к этому привыкла. Любой ее поклонник рад выложить для нее
все свои денежки.
— И много таких у вас в офисе? — как будто между прочим
поинтересовалась Дебора, переводя взгляд на беседку.
Герберт невесело улыбнулся.
— По-моему, в Фиону влюблены все. Молодые, старые, свободные, женатые.
Даже, как мне кажется, Марк, который души не чает в своей Кэти, и Джеймс —
того, насколько я помню, до появления Фионы интересовали только компьютеры.
— У тебя уйма конкурентов, — проговорила Дебора, удивляясь своей
способности сохранять спокойствие.
— Да. — Герберт поджал губы и с сокрушенным видом кивнул. — В
этом-то вся беда. У меня сердце кровью обливается каждый раз, когда я вижу,
как с Фионой опять кто-нибудь кокетничает.
— Интересно, как на всех вас смотрит она... — задумчиво
пробормотала Дебора. — Кто вы для нее? Толпа шутов?
Герберт сжал кулак и тяжело опустил его на стол.
— Возможно. Но бывают минуты, когда мне кажется... Как, например,
сегодня утром, ну, я уже рассказал...
— Что она неравнодушна именно к тебе, — договорила Дебора.
— Да.
— Так вы ездили в
Элиту
? — Поддерживать разговор было трудно, но
Дебора, с тех пор как Герберт потерял из-за Фионы голову, сжилась с болью и
уже почти научилась не придавать ей особого значения.
— Ездили. — Герберт снова помрачнел. — Лучше бы она вообще не
приходила ко мне, не дарила глупой надежды... — Он в отчаянии сдвинул
блюдо с остатками пирога на край стола и поставил на освободившееся место
локти. — Как только нам принесли заказ, ей позвонил какой-то Джил. По-
видимому, стал уговаривать ее сейчас же с ним встретиться. Фиона долго
ломалась, хихикала, потом сказала:
Ладно, подъезжай к Элите
. Очевидно,
этот Джил был где-то рядом, он подкатил буквально через пять минут. Все это
время они болтали по мобильному. Увидев машину из окна, Фиона поднялась и
ушла. На меня взглянула всего один раз и пожала плечами: не обессудь, мол.
Такая вот я, нужна далеко не одному тебе.
У Деборы все закипело внутри. Теперь в ней говорила не безответная любовь, а
жгучая обида за лучшего друга. Герберт Оурэй был умным, отважным и
решительным парнем. Много лет упорно занимался спортом, с блеском окончил
Джорджтаунский университет, по выпуску из которого его тут же приняли на
работу в одно из крупнейших вашингтонских предприятий. Фиона Андриссен
устроилась туда два года спустя — обычной секретаршей в отдел маркетинговых
исследований. С тех пор Герберт был сам не свой — стал безвольным, как будто
постепенно лишался рассудка. Дебора едва не пустилась стыдить несчастного
друга, но сдержалась, решив поберечь его.
— Дорого пришлось заплатить? — негромко произнесла она, опять взяв
недоеденный кусок и принимаясь крутить его в руке.
— Что? — спросил Герберт, не понимая, о чем его спрашивают.
— Поход в ресторан, говорю, наверно, недешево тебе обошелся?
— А-а, это. — Герберт махнул рукой. — Ерунда.
— Она ведь, насколько я поняла, и не притронулась к еде?
— Не притронулась. Я, собственно, тоже. Заказал после ее ухода чашку
крепкого кофе, расплатился и вернулся на работу. Когда занят серьезным
делом, страдать как-то легче. — Он безотрадно улыбнулся.
— Послушай! — Дебора кинула кусок на стол с такой озлобленностью,
словно в нем одном видела причину всех Гербертовых неудач. — Ну почему
ты позволяешь так с собой обращаться? Я не узнаю тебя, ты ужасно изменился!
И, прости уж за откровенность, исключительно в худшую сторону!
В ответ Герберт лишь прижал к лицу руки и покачал головой.
— Может, Фиона действительно необыкновенно красива, — с жаром
снова заговорила Дебора, полностью давая себе отчет в том, что делает это не
ради себя — ради спасения давнего друга, из боязни за его будущее. —
Может, в нее, как ты говоришь, правда, влюблены все вокруг. Но разве красота
дает ей право издеваться над людьми, унижать их, оскорблять, втаптывать в
грязь? Предположим, она в самом деле к тебе неравнодушна и соглашается стать
твоей подругой. Думаешь, из этого выйдет что-нибудь путное? Веришь, что в
один прекрасный день Фиона превратится в сердечную и добропорядочную?
Глупости. Ее уже не изменишь. И не достойна она тебя — ни тебя, ни любого
другого приличного парня. Пусть найдет себе богатого и красивого мерзавца —
прекрасная получится парочка. Ты же... попытайся о ней забыть. Найди себе, в
конце концов, другую работу. — Она облизнула сухие губы и, прежде чем
сказать следующую фразу, набрала в легкие побольше воздуха. — Ты мой
лучший друг, Герберт, я хочу, чтобы ты связал судьбу с подходящей девушкой.
Которая превратит твою жизнь не в ад, а в сказку. Понимаешь?
Герберт долго молчал. Потом медленно убрал от лица руки и поднял на подругу
глаза. Она увидела в них столько безысходности и тоски, что на миг обмерла.
— Спасибо тебе, Деб, — хрипловато пробормотал он. — Ты все
правильно говоришь... Может, Фиона и недостойный человек, но, видишь ли...
Она наделена чем-то таким, что как будто оправдывает каждую ее дерзость,
любой фортель.
Дебора в изумлении шевельнула бровью и невольно поправила темные волосы, не
подозревая, что в свете заходящего солнца блестят они просто волшебно.
— Ты опять о ее красоте? — тихо спросила она, на мгновение
охваченная желанием очутиться на месте восхитительной Фионы, и тут же
прогнала дикую мысль прочь.
Герберт тяжко вздохнул.
— О красоте? Пожалуй, да. Впрочем... — Он встал со скамьи, не в
силах сидеть на одном месте, и стал расхаживать взад и вперед по посыпанной
гравием дорожке. — Речь не только о красоте физической. Когда смотришь
на Фиону, кажется, что далеко не только ее удивительные золотистые волосы,
безупречно чистая белая кожа, ярко-синие глаза и пухлые губы созданы для
всеобщего восторга. В ней прелестно все: то, как она двигается, улыбается,
ходит, даже, скажем, берет со стола чашку с кофе или сидит за компьютером.
Интересно, как сижу за компьютером я, горько усмехаясь про себя, подумала
Дебора. Уж конечно, не так, как Фиона. И чашку я беру, и хожу и улыбаюсь,
наверно, более чем заурядно, во всяком случае, по мнению Герберта. Как жаль.
Но тут уж ничего не попишешь...
Ей вспомнилось, как, освободившись сегодня перед обедом, она невольно
погрузилась в мечты. Как представила себе, что однажды Герберт поймет: более
преданной и понимающей подруги ему не найти. И обнаружит вдруг, что ее давно
знакомые глаза, глаза Деборы, красивее других, даже Фиониных... В
воображении она побывала на их с Гербертом свадьбе — отчетливо увидела
сияющее лицо каждого родственника, друга. Потом переехала в огромный особняк
мужа и стала регулярно брать у мамы уроки домоводства... Очнулась, когда
ощутила себя новоиспеченной мамой, а в глазах Герберта заметила слезы
благодарности... И вспомнила, что любимый ни разу в жизни не смотрел на нее,
как на женщину.
— Понимаешь, эта девушка создана для слепого поклонения, — ни на
минуту не умолкая, продолжал говорить Герберт. — Нравится мне это или
нет, я схожу по ней с ума и ничего не могу с собой поделать. Я сам все время
удивляюсь: неужели это происходит со мной — свободолюбивым, бесстрашным.
Теперь я много чего боюсь: что она холодно со мной поздоровается, что на
приглашение куда-нибудь сходить опять ответит отказом. Даже того, что не
посмотрит на меня, не улыбнется — я всего боюсь. Скажешь, это глупо,
достойно порицания? Решишь, я совсем пропаду? И, наверно, будешь права. Но я
как заколдованный и отделаться от этих чар, по-моему, тоже боюсь. — Он
остановился посреди дорожки и, засунув руки в карманы джинсов, понурил
голову.
Дебора смотрела на него и думала о том, насколько неразумно и бессмысленно
устроен мир. Она, неизвестно зачем и по чьей воле, любила друга детства. Он
бредил совсем другой девушкой, а та играла всеми, очевидно еще не зная, что
такое любовь, или будучи на нее вовсе неспособной.
— Это как у Диккенса, — пробормотал Герберт. — Помнишь, в
Больших надеждах
?
Но как мог я... избежать той удивительной
непоследовательности, от которой не свободны и лучшие и умнейшие из
мужчин?
.
Дебора напрягла память. Множество диккенсовских книг она прочла, еще учась в
школе, — у Оурэев ими была заставлена целая полка, и оба родителя
Герберта, давно поняв, что юная соседка весьма любознательна и аккуратна,
позволяли ей брать книги даже без спроса.
—
Большие надежды
? — переспросила Дебора. — Я давно их
читала, помню сюжет в общих чертах. Точно не воспроизведу ни одной фразы.
— И я бы не воспроизвел, — ответил Герберт, возвращаясь на
место. — Но на днях вдруг вспомнил, что там главный герой влюбляется
вроде меня в бессердечную красавицу... Взял книгу, полистал. Увидел эти
строки.
Дебора кивнула.
— А, вспоминаю. Его звали, по-моему, Пип, девушку Эстелла. Ее удочерила
старуха с разбитым сердцем, которая всю жизнь с того самого дня, когда не
состоялась ее свадьба, не снимала подвенечный наряд, верно?
Герберт кивнул.
— Насколько я помню, старуха специально воспитала Эстелу такой, —
задумчиво произнесла Дебора. — Может... — Она взглянула на
Герберта и увидела, что он смотрит на нее с напряженным вниманием, будто
догадался, какая ей пришла мысль, и хочет убедиться, что не
ошибается. — Может, и Фиона не виновата? — продолжила
Дебора. — Может, ее тоже в свое время захвалили, приучили с малолетства
держаться с кем бы то ни было высокомерно, ни во что никого не ставить?
У Герберта смягчилось лицо. Он обрадовался, то ли оттого что Дебора в
который раз сумела так правильно его понять, то ли оттого что нашла Фиониным
замашкам объяснение.
— Может, и так, — пробормотал он, беря с подноса еще один кусок
пирога. — Кто ее родители, где она воспитывалась, я понятия не имею.
— Что ты намерен делать? — осторожно поинтересовалась Дебора.
— Сам не знаю. Понимаю, что ничего доброго от Фионы не увижу, что
выгляжу слабаком, тряпкой, снося ее оскорбления. Да что там выгляжу! Я сам
себе в такие дни бываю противен. Хочу стать нормальным человеком, вернуться
к прежней жизни... и в это же самое время сгораю от желания скорее снова ее
увидеть... — Он тяжко вздохнул и откусил пирога.
Дебора поежилась, точно вдруг озябла.
— А Диккенса, кстати, очень любит моя мама, — внезапно сообщил
Герберт. —
Большие надежды
читала, когда была беременна мной, потому
и имя мне такое дала — там так зовут одного из героев.
Дебора удивленно на него взглянула.
— Правда? Впервые об этом слышу.
Герберт улыбнулся краешком рта и снова откусил пирога.
— Странно. Я думал: кто-кто, а уж ты-то знаешь все наши семейные байки.
— Оказалось, не все. — У Деборы перед глазами промелькнула целая
жизнь, начиная с того дня, когда они познакомились с Гербертом. — Я
очень за тебя переживаю, — тихо сказала она. — Хотела бы помочь,
но не представляю как.
— Ты и так мне помогаешь, — ответил Герберт, откладывая
пирог. — Тем, что терпеливо выслушиваешь, даешь советы. Просто не
представляю, что бы я без тебя делал. Спасибо, дружище.
Дружище! Дебора досадливо усмехнулась про себя. С некоторых пор она жаждала
услышать из уст Герберта совсем иные слова.
— И, пожалуйста, не переживай за меня, — попросил он. —
Может, когда-нибудь я и охладею к Фионе. Не исключено, что это произойдет
совсем скоро, к примеру, завтра. Очень уж сильно она меня сегодня оскорбила.
Не представляю, как я утром взгляну на нее.
Дебора опустила глаза.
— Ты и сейчас сгораешь от желания поскорее снова ее увидеть?
Герберт ответил не сразу.
— Не знаю, Деб... Даже не знаю... Уже смеркается, — внезапно
сменил он тему. — Может, разок сыграем, пока не совсем стемнело?
— Сыграем, — тут же отозвалась Дебора.
Они одновременно поднялись и направились к небольшой баскетбольной площадке
сбоку дома. Увлекшись игрой и как будто снова прикоснувшись к детству, оба
на время забылись.
В пятницу вечером Эмили приготовила любимое блюдо Герберта — гуляш из
говядины. Но того допоздна не было дома, и Дебора, сама вернувшаяся лишь в
начале одиннадцатого, попросила мать отложить для соседа немного угощения.
— Отнесу ему утром, — сказала она. — На завтрак. Пусть
порадуется.
Просыпался Герберт по выходным не раньше десяти. Дебора вставала в восемь
независимо от дня недели. Пойду, разбужу его, решила она, когда маленькая
стрелочка часов в ее комнате указала на десять, а большая подползла к
двенадцати. Наверняка на завтрак у него какая-нибудь ерунда типа
бутербродов.
Погода стояла чудесная. Было тепло, но не душно, синее небо казалось
настолько глубоким и прозрачным, что хотелось подпрыгнуть и сделать глоток,
как из чистого горного озера.
Приблизившись с кастрюлькой к парадной двери соседнего дома, Дебора
непродолжительно позвонила. И сильно удивилась, когда Герберт открыл
буквально полминуты спустя. Он был в белой расстегнутой рубашке и трусах, а
в руке держал галстук, что окончательно поставило Дебору в тупик.
— Что это с тобой? — растерянно спросила она. — Собираешься
на бал?
В свободное от работы время Герберт носил исключительно спортивную одежду. В
белые рубашки, галстуки и прочие сковывающие движения наряды облачался в
крайне редких случаях.
— Проходи, — нетерпеливо пробормотал Герберт,
...Закладка в соц.сетях
