Жанр: Любовные романы
Опрометчивый поцелуй
...в одно мгновение превратился в безжизненную серую пустыню.
Сколько так Маргарет просидела, погруженная в невеселые мысли, она не знала,
но внезапно очнулась от голоса матери.
— Я позвонила Кеннету в Мельбурн — он вылетает на похороны, —
сообщила мать неестественно спокойным голосом.
Хоть бы она кричала и плакала, подумала Маргарет. Так ей было бы легче!
Мать подошла к туалетному столику, взяла в руки их свадебную фотографию и
долго стояла, пристально вглядываясь в лицо молодого Кевина. Внезапно
фотография выпала из ее рук, и она стала заваливаться на левый бок.
Маргарет бросилась к матери.
— Мамочка, что с тобой?
— А-а! — замычала мать. Она не могла произнести ни слова, язык не
слушался ее, а правая рука повисла, как неживая.
Уложив мать на ковер, Маргарет со всех ног бросилась во двор.
— На помощь! Скорей на помощь! — закричала она врачам, не успевшим
еще покинуть ферму. — Там мама, ей плохо...
Санитары вбежали в спальню, таща носилки. Они осторожно, но быстро подняли
миссис Маккейн с пола. Одри мычала, как будто никогда не умела
членораздельно говорить.
Врач подошел к ней, заглянул в глаза, поднял сначала ее левую, потом правую
руку, постучал молоточком по правой ноге.
— Точный диагноз будет поставлен позднее, но, судя по всему, это
инсульт, — заключил он. — Миссис Маккейн не смогла пережить гибель
мужа.
Маргарет поняла, что она единственная на этот момент, кто полностью отвечает
за все: за похороны отца, лечение матери, за младших братьев и сестер, за
большое хозяйство, наконец. Это потом подъедет старший брат и, может быть,
будет немного легче. Но сейчас она глава семьи.
— Мы готовы оплатить всех самых лучших врачей, включая приглашение
специалистов из Мельбурна, если потребуется, и, конечно, самый качественный
уход за мамой, — твердо сказала Маргарет.
— Не беспокойся, девочка, в Хобарте один из лучших в Австралии
кардиоцентров. Мы спасем твою мать! — ответил врач. Он всегда
симпатизировал зеленоглазой красавице, но в эти минуты восхищался ее
собранностью и мужеством.
Маргарет настояла, что будет сопровождать мать в Хобарт лично. Когда они
подъехали к кардиоцентру, мать сразу увезли в реанимацию. Теперь от Маргарет
ничего не зависело. Главным на данный момент были два фактора: правильные
действия врачей и крепость организма самой миссис Маккейн.
Маргарет вернулась на ферму и отдала все распоряжения по организации похорон
отца. Младшие братья и сестры жались к ней как беспомощные птенцы, и она
особенно остро почувствовала, что на какое-то время должна заменить им мать.
Она вышла на веранду. Теперь здесь как-то особенно сиротливо смотрелись
покрытые белыми скатертями столы, совсем не к месту невероятно нежно пахли
цветы. Весна... Вечеринка с друзьями... Еще несколько часов назад это
казалось совершенно естественным. Но сейчас все это было просто невозможно
представить.
Маргарет стала убирать и складывать скатерти. А потом, собрав цветы в один
букет, прижала их к груди и долго так стояла, беспомощно глядя вдаль. Какое
горе внезапно пришло в дом Маккейнов! Хватит ли у нее сил справиться с ним?
А что, если и мать тоже умрет? Нет, надо гнать эти ужасные мысли прочь.
Ведь, как утверждают некоторые, они имеют способность материализовываться.
Прочь! Мама выживет. Она обязательно выживет!
Маргарет вытерла слезы и вернулась в гостиную, где ее ждали притихшие братья
и сестры.
— Все будет хорошо. Мама обязательно поправится. Вы мне верите?
Малыши дружно закивали.
Через несколько часов на ферме появился Кеннет, прилетевший из Мельбурна. Он
был на три года старше Маргарет, и между ними всегда существовало скрытое
соперничество. Видимо, Кеннет ревновал отца к сестре. Как старший из детей и
потенциальный наследник, он считал, что отец все симпатии, опыт и навыки
должен был передавать ему, а не Маргарет. Но теперь это уже не имело
никакого значения. Кевина Маккейна не стало. Не скрывая слез, брат и сестра
бросились в объятия друг друга.
Маргарет плохо помнила, как прошло отпевание отца в католической церкви
Смиттона. Сердце ее было полно печали. Она продолжала винить себя в том, что
не отговорила отца от поездки в горы, в том, что захотела полакомиться
фаршированными куропатками. Простишь ли ты меня, папа? — безмолвно
вопрошала она. Я же себя никогда не прощу!
8
На похороны Кевина Маккейна собралось очень много народу. Его любили в
Смиттоне. После кладбища многие поехали на ферму Маккейнов, где было
приготовлено необходимое по этому случаю угощение. Готовя сандвичи и
закуски, Маргарет вроде бы немного успокоилась, но когда гости, сказавшие
внезапно осиротевшим и чувствовавшим себя потерянными детям много добрых
слов об их отце, разошлись, она опять впала в отчаяние.
— Что с тобой? — подошел к ней Кеннет. — За что ты себя
казнишь?
И Маргарет рассказала ему о последней вечерней беседе с отцом.
— Это я, я во всем виновата! — зарыдала она. — Я не должна
была его отпускать. Не должна!
Брат обнял ее.
— Ты ни в чем не виновата, Маргарет. Смерть отца нелепая случайность Он
так любил тебя, любил гостей в нашем доме... Никто бы не смог отговорить
его, если он задумал поохотиться. И никому никогда не придет в голову
обвинить тебя в его гибели. Ты слышишь меня? — Кеннет стал гладить
Маргарет по голове. — Отца уже не вернуть. Но надо сделать все, чтобы
спасти мать. Завтра утром мы поедем в Хобарт.
Они подъехали к кардиоцентру, но все мешкали, никак не могли выйти из
автомобиля — боялись услышать плохие новости. Но встреча с врачами принесла
им надежду.
— Мы проявляем сдержанный оптимизм в отношении состояния миссис
Маккейн. Кроме того, сейчас есть такие методики, благодаря которым мы через
полгода можем вернуть ее к полноценной жизни. Но понадобятся хорошие
сиделки, занятия физкультурой и многое другое.
— Мы готовы все это оплатить, — хором произнесли Маргарет и
Кеннет.
Они вернулись на ферму и сразу сообщили младшим братьям и сестрам об
оптимистическом прогнозе врачей, а потом, впервые за несколько дней,
Маргарет села за компьютер. Она обнаружила несколько сообщений от Ларса.
Последнее было просто паническим — он никак не мог понять, куда исчезла его
зеленоглазка.
Маргарет направила семье Йенсенов подробное сообщение, где описала гибель
отца и его похороны, внезапную серьезную болезнь матери. Она также сообщила,
что уезжает в Хобарт, чтобы быть рядом с матерью, которую переводят из
реанимации в отдельную палату. Делами на ферме займется старший брат Кеннет.
Он же позаботится о младших братьях и сестрах.
Девушка была рядом с матерью все последующие дни ее пребывания в
кардиоцентре. Она наблюдала, как стали двигаться пальцы на правой руке, а
потом и вся рук
Когда они возвращались с прогулок в парке, прилегающем к больнице, Маргарет
с удовольствием констатировала, что щеки миссис Маккейн стали окрашиваться
румянцем. Это были радостные моменты.
Но были дни и часы, когда миссис Маккейн лежала, тупо глядя в потолок, не
желая ни гулять, ни говорить: она скорбела о погибшем муже. Тогда
приходилось вызывать психолога. Его сеансы и беседы постепенно приносили
свои плоды — Одри все реже упирала безжизненный взгляд в небо и все более
энергично стремилась вернуться к жизни, насыщенной делами и заботами. Это,
безусловно, радовало и врачей, и Маргарет. Но одно беспокоило ее: что будет
с матерью по возвращении домой, когда она потребует отвести ее на могилу
отца? Маргарет даже попросила, чтобы ее проконсультировал по этому поводу
психолог. И только после того, как она выслушала его рекомендации и записала
их, она немного успокоилась.
Новые дела и заботы буквально свалились на Маргарет, мир которой раньше был
надежно защищен любящими ее родителями. И это не могло не изменить ее. За
несколько месяцев она повзрослела на несколько лет. Ее отношения с Ларсом
как бы отошли на задний план. Беда постучалась в мирный, благополучный дом
Маргарет и не могла не повлиять на ее настроение и на мысли.
Она часто вспоминала неподвижное, окровавленное тело отца, а еще перед ней
проносилась картина: мама роняет свадебную фотографию и левым боком, как в
замедленном кадре, оседает на пол в спальне. Хорошо еще, что
скорая
помощь
, которая стояла во дворе их фермы в связи с гибелью отца, немедленно
доставила мать в кардиоцентр. Тогда они не потеряли ни минуты. А если бы
пришлось
скорую
ждать, что тогда?
Мысли эти никогда не покидали Маргарет. Она мучилась и страдала, худела и
становилась раздражительной. А ведь когда она общалась с матерью, ей надо
было выглядеть веселой и уверенной в себе, чтобы эта уверенность
передавалась и матери.
Беда состояла также и в том, что теперь ей трудно было спросить совета у
старшего брата. На Кеннета свалились все дела по руководству фермой. Лошади
и пони требовали ежедневного, ежечасного внимания. И там, где у опытной
миссис Маккейн все получалось, казалось, легко и просто, Кеннет буксовал. Он
не всегда мог принять правильное решение, медлил, колебался, приходил из
конюшни за полночь, а уже на рассвете вставал и снова уходил к лошадям.
Маргарет провела в Хобарте около месяца, а Кеннету надо было следить еще за
учебой и здоровьем малышей, кормить их, переодевать в чистое, наконец просто
говорить и играть с ними. От этого Кеннет приходил в полное отчаяние. Он
ходил невыспавшимся, усталым и раздраженным. И ему было не до Маргарет,
мучившейся до сих пор вопросом: кто виноват в гибели отца?
И вот настал день, когда Маргарет забрала мать из больницы и отвезла домой.
Теперь по утрам к миссис Маккейн приезжала медсестра и делала с ней
специальную зарядку. Два раза в неделю проводились занятия с логопедом. При
матери неотлучно находилась опытная сиделка. И такая забота принесла свои
плоды. С каждым днем состояние миссис Маккейн улучшалось. Речь Одри
перестала быть замедленной, она уже говорила так же быстро, как и до
болезни. Она передвигалась, не приволакивая правую ногу, и глаза ее стали
более живыми. Они с интересом смотрели на окружающую действительность и на
собеседника.
Конечно, дома Одри и стены помогали. После окончания занятий она с
удовольствием общалась с детьми, стала более мягкой, меньше ругала их и даже
шутила. А однажды встала к плите и испекла их любимый яблочный пай. В общем,
жизнь в поместье Маккейнов постепенно налаживалась.
Единственной проблемой оставалось посещение могилы Кевина Маккейна. Сидя там
на скамейке долгими часами и упорно отказываясь покидать это место, Одри
постепенно впадала в какой-то ступор. Тогда по возвращении домой Маргарет по
совету психолога под разными предлогами приводила мать на конюшню. Вид
любимых лошадей и особенно жеребят, родившихся, когда Одри была в больнице,
оказывал на миссис Маккейн благотворное воздействие. Она оттаивала, нежно
гладила жеребят по блестящей от хорошего ухода шерстке, интересовалась их
весом, кормом, состоянием здоровья. Именно на ферме она становилась почти
прежней миссис Маккейн — энергичной и вникающей во все детали своего
большого хозяйства.
Маргарет радовалась, видя эти позитивные перемены в состоянии матери.
Поэтому она вновь вступила в оживленную переписку с Ларсом и его семьей. И,
как ей советовал психолог, попросила Виви Йенсен об услуге — побольше
общаться с ее матерью. Обе женщины, будучи одного возраста и одной судьбы —
потерявшие мужей, — сумели найти общий язык. Им было что сказать друг
другу. Поэтому для Маргарет Йенсены постепенно превратились в семью
искренних друзей, которые были с ними не только в благополучные времена, но
и в горе.
С Маргарет по Интернету часто общался и дед Улле, который специально ради
этого общения освоил компьютерную технику. Он регулярно предлагал Маргарет
приехать к нему на ферму и поработать там.
Приезжай, дочка,
— писал он. —
У
меня для тебя есть сюрприз. Маргарет пыталась узнать у Ларса,
что дед имеет в виду, но тот не раскрывал секрета.
Для Маргарет наступил трудный момент. С одной стороны, мать чувствовала себя
гораздо лучше, а на самой ферме вовсю работал Кеннет, который под
руководством Одри быстро приобрел необходимую уверенность. С другой стороны,
они вдвоем справлялись с работой и у Маргарет было мало шансов проявить
самостоятельность, оставаясь на
Розамунде
. На ферме Улле Йенсена она могла
бы развернуться, а дома, скорее всего, — нет. Здесь она становилась как
бы третьим лишним.
Но Маргарет была преданной дочерью и боялась оставить мать. А вдруг в
результате какого-нибудь стресса у матери случится новый инсульт?
Девушка все время колебалась, не могла принять окончательное решение и
измучила и себя, и Ларса, и Улле.
Как-то вечером Маргарет задержалась в гостиной. Стоял декабрь — летний месяц
на Тасмании. Погода в тот день была безветренная, вдали мерно рокотало море.
В открытые окна вплывал ни с чем не сравнимый аромат роз и левкоев. Маргарет
запрокинула голову и, найдя на небе яркое созвездие Южного Креста, замерла.
Она вдруг подумала о том, что в Дании, наверное, выпал снег, все готовятся к
Рождеству, а в семье Йенсенов царит настоящая суматоха. И ей ужасно
захотелось увидеть Ларса, поболтать с дедом Улле, прокатиться на Громе.
Через несколько дней она заканчивает колледж. У нее отличные отметки,
престижный диплом. Но что дальше?
В гостиную вошла Одри. В этот жаркий вечер она была одета в синие шорты и
голубую майку и выглядела гораздо моложе своих лет. Только скорбные складки
по обе стороны рта свидетельствовали, что эта привлекательная, еще не старая
женщина перенесла какое-то серьезное испытание.
— Что, дочка, смотришь в небо, думаешь, прочтешь на нем свою судьбу?
— Не знаю, — вздохнула Маргарет.
— А я знаю, — решительно, почти как прежде, произнесла
Одри. — Ты была со мной в самые трудные минуты, Маргарет. Ты хорошая
дочь и верный друг. И я не имею права задерживать тебя, пришпиливать к
своему подолу. Да в этом и нет никакой нужды. Я чувствую себя неплохо,
совсем как раньше. Ну, почти как раньше, — поправилась она. — Было
бы нечестно по отношению к тебе демонстрировать и дальше материнский эгоизм.
Да-да, эгоизм, — подтвердила Одри, заметив, как дочь энергично замотала
головой, не соглашаясь с ее словами. — Конечно, в первую очередь это
был эгоизм женщины, пережившей серьезную болезнь и травму от потери близкого
человека. Но теперь я здорова. Ну, почти здорова и с каждым днем буду
чувствовать себя все лучше. А что касается... потерь, то я никогда не забуду
твоего отца. Ты ведь знаешь, я очень любила Кевина. Его потеря невосполнима.
Но Виви Йенсен старается помочь мне. У нее ведь больший опыт вдовства. И я
ей за это благодарна.
Маргарет открыла было рот, чтобы что-то сказать, но Одри нетерпеливым жестом
остановила ее.
— Я справлюсь. Со мной ведь будет Кеннет и все остальные дети. А ты
поезжай в Данию. Йенсены замечательные люди. Поработай на ферме деда Улле,
воплоти свои идеи в жизнь. А я всегда буду рада помочь тебе советом. Ну а с
Ларсом... Вы сами с ним разберетесь. Я вмешиваться с ваши отношения не буду.
Вот видишь, болезнь сделала меня более деликатной, — засмеялась Одри.
Она прижала Маргарет к себе, и обе заплакали. Они хотели изменить что-то в
своей судьбе к лучшему и одновременно боялись нового этапа в жизни.
А потом Маргарет прошла в конюшню и, оседлав каурую лошадку Дейзи, поскакала
вперед. Вот и кладбище. Сюда, на могилу отца, она с недавнего времени
приезжала каждый вечер и, сидя на скамеечке, рассказывала ему, что она
успела сделать за день, как себя чувствует мама и малышня. Ей казалось, что
в кусте красного шиповника, расцветшего на могиле отца, скрывается его душа.
И когда ветки качаются в такт ее словам, это значит, что отец одобряет
поступки дочери.
— Мы с мамой решили, что я должна ехать в Данию. Мама чувствует себя
уже практически здоровой, с ней рядом будут Кеннет и младшие. Они
позаботятся о ней. И знаешь, папа, Одри уже начинает командовать, как и
прежде. Но никто не обижается. Нас сейчас это даже радует. Я уеду,
папочка, — вздохнула Маргарет. — Наверное, очень скоро. — И
не смогу приходить к тебе сюда и рассказывать о своих делах. И это меня
беспокоит. Ты же знаешь, я до сих пор чувствую себя виноватой, что не
отговорила тебя от охоты на этих паршивых куропаток.
Ветки шиповника сердито зашумели.
— Ну не буду, не буду. Ты считаешь, что моей вины в этом нет? Или ты
уже простил меня? Но я-то чувствую свою вину! И ничего поделать с этим не
могу. Поэтому я уезжаю не с легким сердцем, папа. — Маргарет заплакала.
Она чувствовала, что радость еще долго не вернется в ее сердце. Хотя, имея
практический склад ума, Маргарет все же понимала: надо жить, жить ради мамы,
ради младших братьев и сестер, ради себя самой, наконец!
И вот наступил день отъезда.
— Не прощайся с таким лицом, как будто не увидишь нас никогда, —
заметил Кеннет. — Мы еще приедем в Данию, еще погуляем на твоей
свадьбе.
— Какая свадьба, Кеннет! — отмахнулась Маргарет. — Мне бы
хоть немного прийти в себя, поверить, что этот мир может быть хорош, даже
если в нем нет нашего папы. — На глазах ее показались слезы. Но, увидев
приближающуюся к ней мать, Маргарет постаралась улыбнуться.
— Мамочка, я позвоню сразу, как долечу.
— Я в этом уверена, дочка. Обними за меня Виви и всю ее семью. На
Рождество не забудь каждому вручить подарок, ведь датчане по-особенному
относятся к этому празднику. В Рождество все должны быть с подарками и
веселиться от души. Вот и ты повеселись. А то последние месяцы были такими
для всех нас грустными. — Мать смахнула невольно набежавшую слезу и
попыталась улыбнуться. — Все, не буду, не буду, — стала
уговаривать себя Одри. — Я понимаю, что тебе в последнее время было не
до нежных чувств. И все же помни. Ларс тебя любит. И был надежной опорой в
трудные для всех нас времена.
На этот раз самолет не делал вынужденной остановки в Бангкоке и долетел до
Дании без всяких приключений. После тридцатиградусной жары дома Маргарет
попала в непривычный для себя холод. Улицы Копенгагена были слегка
припорошены снегом, и минус один градус показался ей чудовищным морозом.
Приближавшееся Рождество чувствовалось повсюду. Город, особенно его
центральная часть, сверкала словно драгоценный камень. Деревья на Новой
Королевской площади, в городских садах и парках были изукрашены лампочками,
как будто на них накинули электрическую сетку. Витрины магазинов манили дедами-
морозами и
ниссе
— маленькими человечками в красных колпачках, которые, по
мнению датчан, живут в домах в старых коробках, где хранятся ненужные вещи и
следят за порядком. А на Рождество приносят детям подарки. Над улицами были
натянуты провода, а на них висели разноцветные мигающие лампочками звездочки
и снежинки. В окнах домов и на балконах повсюду были видны настоящие елки,
ведь Дания занимает первое место в мире по выращиванию и экспорту
рождественских елей. И везде — люди, взъерошенные, взмыленные, куда-то
спешащие, с огромными пакетами, набитыми подарками.
Маргарет дивилась на эту красоту. Праздничный вид города оживил ее. И все же
сама она была иной, чем полгода назад. Ларс и Виви грустно переглядывались,
но так, чтобы Маргарет этого не заметила. Вид девушки их расстроил. Конечно,
они понимали, что нелепая гибель отца и серьезная болезнь матери должны были
плохо отразиться на Маргарет, но чтобы так... Ее глаза, напоминавшие
прекрасные изумруды, погасли. Из них исчез огонь. Они не мерцали тем
таинственным блеском, который когда-то наповал сразил Ларса. Она была
бледной, хотя приехала из страны, где именно в это время ярче всего светит
солнце и торжествует цветущее лето.
— Мы должны ей помочь, — тихо шепнула Виви сыну. — Ты же
видишь, она на себя не похожа.
— Да, она слишком молода, чтобы предаваться такой скорби. Ведь жизнь
продолжается.
— Это так, — согласилась Виви и провела рукой по лицу, как бы
стирая свои собственные грустные мысли на этот счет. — Но я ее хорошо
понимаю.
— Мама, но ведь ей всего двадцать лет, — не сдавался Ларс.
— Поэтому ты и будешь тем, кто вернет Маргарет к жизни. Ведь тебе тоже
всего двадцать два года. А мне — по разным причинам, о которых, я думаю, ты
догадываешься, — сделать это немного труднее.
— Догадываюсь. Конечно, догадываюсь, мама!
На следующий день Ларс сразу отвез девушку в обувной магазин
Экко
и купил
ей зимние сапожки на меху. А еще пуховик из гагачьего пуха, теплые брюки,
варежки и шерстяной шарф. Меховая шапка из песца дополняла гардероб
тасманийки. И хотя датчане были одеты гораздо легче и Маргарет выглядела
немного перекутанной, она чувствовала себя отлично.
Ларс совершал с ней длинные прогулки вдоль моря, водил в парки и даже играл
в снежки. И на щеках девушки заиграл румянец.
А потом снег растаял, температура поднялась до плюс трех, Маргарет привыкла
к холоду и перестала кутаться. И ее уже было не отличить от обычной
жительницы Копенгагена.
На Рождество к Йенсенам приехал дед Улле. Он крепко обнял Маргарет и
расцеловал.
— Хорошо выглядишь, дочка. Румяная, глаза горят.
Маргарет взглянула на себя в зеркало и удивилась. Да, она действительно
изменилась. В ее глаза вернулась жизнь. На щеки — румянец. И, что интересно,
всего за три дня.
— Спасибо Ларсу за это, — сказала она и чмокнула его в щеку.
Ларс сразу почувствовал — это был дружеский поцелуй, без страсти и огня. Не
то что когда-то на пустынном пляже теплого Балтийского моря неподалеку от
фермы.
И хотя он обиделся, но не подал виду. Не надо торопить события, уговаривал
он себя. И так прогресс очевиден. Она улыбается, смеется. Глаза горят. Не
спеши, солдат! — приказал он себе.
А Маргарет стала подначивать деда.
— Улле, как же ты оставил свою ферму? Ведь лошади без тебя разбегутся!
— А у меня теперь есть хороший помощник, — гордо произнес
Улле. — Я могу полностью на него положиться. Он настоящий профессионал
и любит лошадей.
— А сколько ему лет?
— Да он молодой еще, всего сорок лет.
— Сорок? — ужаснулась Маргарет. — Для меня он старик! —
И тут же смутилась, боясь, что тем самым обидела Улле. — Прости меня,
пожалуйста, для меня все, кто старше тридцати, старики. Кроме тебя,
конечно. — И она ласково заглянула в глаза деда, а потом поцеловала
его. — Ты у нас самый молодой душой.
Все сели за стол. Виви приготовила на Рождество и копченого угря, и форель,
и горячую ветчину с традиционным для Дании коричневым сладким картофелем. А
потом был рисовый пудинг с сюрпризом: кому доставался спрятанный в пудинге
миндальный орех, тот получал особый подарок. И было ли это подстроено или в
тот праздничный вечер сама судьба благоволила Маргарет, но орех оказался в
ее тарелке. Маргарет чуть зуб не сломала, неожиданно наткнувшись на него.
— Ура! — закричали все Йенсены.
А Виви встала и вышла в соседнюю комнату. Она вернулась, держа в руках
плоскую коробку, обернутую блестящей красной бумагой и перевязанную золотой
лентой.
— Это ценная вещь. Антикварная. Только в нашей семье она хранится почти
сто лет, — торжественно начала Виви. — И мы счастливы, что теперь
она твоя. Только не торопись развязывать, Маргарет, это может разбиться.
Стараясь унять волнение, Маргарет наконец распаковала подарок. В коробке
находилась тарелка из тончайшего фарфора, украшенная золотом и очень
искусным изображением чертополоха. Виви осторожно перевернула ее и громко
произнесла.
—
Флора Даника
. Изготовлено в тысяча восемьсот тридцать седьмом году.
—
Флора Даника
— это наш самый знаменитый фарфор, — начал
объяснять Улле. — Сервиз, состоящий из нескольких тысяч предметов с
точным изображением всех существующих в Дании растений и полевых цветов,
начали изготовлять еще в шестидесятых годах восемнадцатого века.
Предназначался он для русской императрицы Екатерины Второй. Так ее хотели
отблагодарить за то, что она не допустила участия Р
...Закладка в соц.сетях
