Жанр: Любовные романы
Жара в Архангельске
...ие меры, забанив профиль того,
кто является причиною этого скандала. Естественно, было понятно, что он не
собирался забанивать ни Ккенга, с которым он дружит, ни тем более свою
обожаемую Ириску. Но к чему были эти завуалированные угрозы? Так бы сразу и
сказал, что я там не ко двору...
И Оливе впервые открылась вся душевная мерзость этого человека, вся та
грубая, неприглядная правда, на которую она и хотела бы закрыть глаза, если
бы все не встало перед ней с той ясной очевидностью, которая подобно яркой
электрической лампе не может не резать глаза. Она поняла, что причиною всего
был не Ккенг, и даже не Ириска — эти люди были лишь следствием, а не
причиной. Да, Олива понимала, что она могла не нравиться Ккенгу и Ириске
— но если бы не тот человек, что сидел за кулисами кукольного театра,
дергая их за нитки и незаметно управляя спектаклем — ничего бы этого
не случилось. Ведь скандал этот с последующим уходом Оливы с форума,
произошел не с бухты-барахты — все пошло от той рождественской встречи
агтустудовцев, на которой и созрел заговор против нее. Олива знала, что
именно тогда Ккенг впервые пришел на встречу, а Ириска стала девушкой
Салтыкова. То, что Салтыков был авторитетом в этой компании, Олива тоже
знала, и в его руках было позволять или не позволять вытравливать ее с
форума. То, что произошло, произошло если не с его подачи, то уж, во всяком
случае, с его молчаливого согласия, и если Олива раньше относилась к
Салтыкову с огромной симпатией, то теперь кредит его в ее глазах оказался
подорван.
- ...Где ты будешь завтра, тута или тама,
Хали- гали Кришна, хали-гали Рама...
Да, я проиграла в этой борьбе. Ккенг забил решающий гол в мои ворота, и
теперь, вероятно, чувствует себя героем-победителем, не говоря уже об
Ириске, — текли в такт музыке ее невеселые мысли, — Ириска, эта
семнадцатилетняя соплячка, которая во сто крат противнее и глупее меня, и
своею глупостью куда больше могла бы вызвать неприязнь того же самого Ккенга
— она теперь пользуется на форуме всеобщим уважением и респектом
только потому, что у господина Салтыкова на нее, видите ли, хуй встал. А что
Салтыков? Только видимость создает того, что он лидер, а на самом деле он
— просто тряпка, идущая на поводу у своих похотей. И как все видят в
нем только эту оболочку, и не видят его гадкого и гнилого внутреннего
содержания? Неужели только я одна вижу его так, а остальные не видят, или
видят, но молчат?...
Олива переключила Наше радио, на котором началась реклама, на радио
Максимум. Там звучала песня Guano Apes.
Черт возьми, а я ведь могла победить Ккенга! Могла одним ударом, одним
словом, метко брошенным, сломать его, раздавить как презренную гниду! Могла
перебить их всех как пустые горшки! Могла! Но не сделала этого, —
вновь и вновь думала Олива, — Я бы сказала ему: ты сам неудачник, и
кучу доводов привела бы, почему это так. Я бы сказала этой гадкой Ириске,
что зря она себя воображает первой леди на Агтустуде, что Салтыкову она
нужна только на время, чтобы потрахаться, а когда она надоест ему, он ее
бросит!
Невысказанные слова эти клокотали в ее горле, и чем язвительнее получались
монологи, с которыми она мысленно обращалась к своим врагам, тем обиднее и
больнее становилось у нее на душе оттого, что в реале она им этого так и не
высказала.
Ничего, пусть пока торжествуют. Жизнь все расставит на свои места, и им все
еще вернется бумерангом, — промелькнуло в голове у Оливы, — Я
знаю, что рано или поздно им все аукнется. Так что...
Хорошо смеется тот, кто смеется последним.
Гл. 9. Дневник Ккенга.
Несмотря на свой гонор и открыто демонстрируемое презрение к неудачникам,
Ккенг не считал себя очень уж везучим и успешным. Напротив, ему часто
казалось, что жизнь несправедлива к нему. Жизнь и правда не баловала Ккенга:
с самого детства ему приходилось терпеть унижения, сначала от
одноклассников, потом от девушек. Особенно наплевала ему в душу некая Женя:
она была красива и знала об этом, и ей вовсе не нужен был бедный студент из
гопарского поселка Зеленец. Она умела влюбить его в себя, и так же умела
мучить; она умела одной фразой, одним жестом задеть его, выбить из колеи
надолго. Она больно била по его самооценке; Ккенг часто думал, что самое
лучшее было бы забыть ее, и начать жизнь с чистого листа, забыв все то
прошлое, что давит и гнетет непереносимо. Но забыть Женю он не имел в себе
моральных сил; да и как начнешь новую жизнь здесь, в этом заплесневелом и
тухлом городке, где невозможно выйти на улицу без того, чтобы встретить
знакомых, и где о тебе и твоих проблемах знает каждый куст и каждый камень?
Ккенг ненавидел Архангельск, ненавидел Зеленец, ненавидел всю эту окружающую
его обстановку: серые блочные дома-пятиэтажки, низкие деревянные хибарки, в
которых еще жили люди, незаасфальтированные ухабистые дороги, покосившиеся
деревянные тротуары, серое небо, арктические зимы по девять месяцев в году.
Как несколько человек могут смотреть на одну и ту же картину, а видеть ее
по-разному, так и Ккенг не видел того, что очаровывало Оливу: красот
северной природы, пушистых морозных деревьев, огромного алого солнца,
красящего позолотой холодные величавые воды Северной Двины; а видел только
эту слякоть на дорогах и эти серые дома. Он грезил о Москве; летом ему
довелось побывать там, и блеск и великолепие большого города сразили его
наповал. Ккенг был очарован Москвой, ее шикарными магазинами, ее величавыми
зданиями и ее сверкающими на солнце навороченными автомашинами, блестящим
потоком мчащимися по невиданным широченным проспектам и магистралям.
Вот это жизнь, настоящая жизнь! — думал он, с восхищением глядя на
панораму Москвы, что открывалась его взору, — Вот где настоящее море
возможностей, вот где мечты превращаются в реальность! И как эти москвичи
могут быть такими тупыми, что, имея реальную возможность жить здесь,
наслаждаться всем этим великолепием и брать от жизни все, сидят на жопе и
ноют, как у них все плохо? Да если б я оказался на месте той же самой Оливы
— уж я-то тут горы бы свернул! Почему в жизни так получается:
возможности есть у тех, кто не умеет ими пользоваться, а кому они реально
нужны — у тех их нет?...
Вернувшись в свой Зеленец, Ккенг особенно остро ощутил, что больше не может
продолжать жить в провинции. После яркой и шикарной Москвы родина показалась
ему такой серой и убогой, что у него аж зубы заломило от тоски. Усугубляло
ситуацию еще и то, что он жил один в квартире; хоть у него и были приятели,
он держался с ними чопорно и вызывающе: не хотел прослыть неудачником. Ккенг
вел дневник в Живом Журнале, и только этому дневнику он мог доверить то, что
творилось у него на душе.
Снова какие-то непонятные сны... перепутанные с реальностью.
Проснулся снова с какой-то тоской.
Тоска... тоска... зеленая.
Во снах было все так красочно, столько жизни и столько новых впечатлений, а
здесь... фу, мрак!
Место не есть гуд. Пора валить отседова!
И вроде не депрессия, и вроде хочется жить и радоваться, но когда вижу всю
эту унылую жииизнь! Непонятных людей... да и вообще каких-то пьяных
отморозков... злость берет!
Очень тяжело быть одному... Многие не знают, как это тяжело. Жить в пустой
квартире, не в городе. Знать, что к тебе никто не приедет. Знать, что вечер
за вечером ты один. Сам с собой. Знать, что у тебя нет любимого человека и
знать, что тебя никто не любит. Да и кому ты нужен, если сам в себе
разобраться не можешь? И что дала мне психология? Она исковеркала всю
реальность, пускай и наивную, но... теперь есть реальная реальность. Теперь
люди для меня — это не загадочные существа, а всего лишь объекты для
наблюдения. Набор команд и действий. А раньше над каждым человеком парила
аура загадочности.
Зря я пишу этот пост, так как его может прочесть моя потенциальная девушка и
сказать Фу, неудачник. Чужие проблемы нафиг никому не нужны. Пост должен
был быть ярким, жизнерадостным. И все эта психология. Вот так она и ломает
взгляды. Права поговорка, меньше знаешь, крепче спишь.
Порой кажется, что твой уход из жизни никто и не заметит... и никому ты не
нужен. Досадно так.
Одиночество сводило его с ума; день за днем, вечер за вечером он был один,
наедине со своими мыслями. Мысли не давали ему спать; часто среди ночи ему
становилось страшно, он вставал с кровати, включал свет и садился за
компьютер.
Мне кажется, что я дома не один, и мне становится страшно, еще я боюсь
Жени. Я иногда разговариваю сам с собой... что происходит? Еще я чувствую,
что во мне сидят два сознания. Одно очень доброе и нежное, но его чертовски
мало, а другое злое, жестокое, эгоистичное, хитрое... его семьдесят
процентов. И я постоянно спорю сам с собой, а правильно ли поступил? Это
нормально?! Пожалуй, для полного комплекта мне не хватает галлюцинаций. Но,
думаю, ждать еще недолго...
Заберите меня отсюда!!! Мой мозг уже не выдерживает! Меня уже всего
разрывает на куски!
Мне уже давно пророчили окончание жизни в психушке, давно... Видимо
пророческие слова были. Я скоро сломаюсь, сяду в угол, изо рта польется
слюна... взгляд пустой. Если меня найдут, то хорошо, если нет... умру с
голода.
И самое главное... жажда знаний все так же сушит мое сознание. Я хочу знать
все, обо всем, обо всех. Хочу быть везде, хочу быть лучше всех, хочу все...
хочу сразу!!!
Я больше не могу...
За дверью по ночам часто скрипела половица. Ккенг чуть ли не до обморока
боялся этого скрипа, и всякий раз, заслышав его, судорожно прятался под
одеяло с головой.
Это, наверное, называется параноидальная шизофрения.
Черт, мне реально кажется, что за дверью кто-то ходит...
Спать, спать, спать...
Ккенг тяготился одиночеством, но и бухие компании вроде компании Салтыкова,
где он иногда бывал, доставляли ему мало удовольствия. Хоть ему и поднимали
самооценку льстивые слова Салтыкова и кажущийся респект со стороны этого
лидера агтустудовцев, Ккенг в глубине души считал его таким же примитивным
гопником вроде тех, что околачивались у ларька на автобусной остановке в
своих шапках, заломленных на затылок, и с сигаретами Беломорканал в гнилых
и щербатых зубах.
Млять! Ну какого лешего я такой умный? Был бы обычным гопарем-колхозником и
не думал бы ни о чем! Лишь бы набухаться, да девушек пое... Вот и все. Не
жизнь, а радость! А здесь каждый шаг, каждое действие, каждое слово
подвергается жесточайшему анализу, выделяются ключевые моменты, что
сопоставляются с шаблонами поведения, заложенными в моей памяти. Анализ всех
взаимодействий, анализ каждого слова. Каждого действия! Блиииин! До чего же
я все продумываю! Я не делаю лишних движений вообще! Каждое слово, каждое
прикосновение... каждый жест. Боже! Я как ходячий учебник психологии...
Ккенг не мог вспоминать Оливу без презрительной усмешки. В глубине души он
не менее презирал и Ириску, считая ее глуповатой. Он прекрасно понимал, что
рано или поздно девочке придется сильно обжечься, и тем больнее ей будет
падать с пьедестала, на который так неожиданно и быстро воздвиг ее Салтыков.
Меня очень сильно начинают бесить наивняги, которые думают, что жизнь такая
сладкая и прекрасная штука. Что любовь живет вечно, что бывает она и до
гроба. И если ты им пытаешься втолковать обратное, то встречаешь лишь волну
критики в свой адрес. Говорят, что просто у тебя такого никогда не было, что
ты не умеешь любить.
И потом смотришь на этих людей, убитых горем от того, что их бросил(а)
любимый парень/девушка. Я, конечно, сочувствую, но в душе... усмешка. Вот
такие истины.
Жизнь — не сладость, как думают многие люди. Жизнь борьба —
выживет сильнейший.
Хотя, может, я так считаю потому, что нахлебался горя. Сколько всего было в
столь короткий период, в те двадцать лет...
Он исписывал целые страницы в дневнике, смутно надеясь, что однажды, когда
все переменится, он уничтожит все эти записи, и вместе с ними и все плохое,
о чем писал он туда.
Я раньше часто запихивал голову в песок, и от этого мне было плохо, мне
было ужасно! А теперь, а теперь... а теперь нет.
Вот и с Женей такая фигня. Сегодня она должна была ко мне приехать, а не
приехала... не брала трубку, потом взяла и заявила, что чуть ли не я все это
придумал и вообще, я что, не понимаю, что у нее сегодня курсы, и в АГТУ надо
заехать? Вчера разговор был... а ну его в жопу — этот АГТУ! Давай я с
утра к тебе приеду! Вот и так. А сегодня я, как последний лох, сглотнул ее
наживку. Проглотил. Сказал, что да, Женечка, ты права, а я не прав. Не
подумал о твоих курсах. Потом она обещала мне перезвонить через некоторое
время. И вот я сижу один и размышляю. Серега, неужели ты такой размазня?
Неужели ты не сможешь ее послать? Да она вертит тобой, как хочет! Посмотри,
кто ты в ее глазах! Ты никто! Ты тряпка! Да она готова тебя положить у
коврика и каждый день ноги об тебя вытирать, а ты будешь рад! И будешь
говорить, что она все правильно делает! Ничтожествоооо...
Вот и сидел я в таких раздумьях и понял, что в себе копить это нельзя. И
решил ей высказать все то, что я о ней думаю. Прошел час, звонка нет. Я
позвонил ей, она не ответила. И так только на третий раз мне ответила. Я
спросил любезно, а почему она не перезвонила, на что она мне ответила: Что
вы все меня сегодня достаете?
Секунда, мысль, взрыв: Достаю? Да ты просто дура!!!
На что ответ: Что ты на меня кричишь? и бросила трубку!
Я ей написал три сообщения, в которых выразил все свои теплые чувства к
ней! Не стеснялся в выражениях... дура, тупица, тварь! Излил ей всю душу!
Сказал ей, чтобы забыла мое имя, чтобы никогда мне не звонила и не писала!!!
Иначе я ее в клочья разорву!!!
И хотя я понимаю, что я потерял человека, потерял навсегда, но на душе так
легко и приятно стало! Так пусть знает свое место! И пусть знает, что меня
надо уважать!
Жаль, что я это ей не сказал в лицо, а ведь так хотелось! Хотелось сломать
ее сознание, подавить ее волю! А, ну и ладно! И так хорошо.
Главное, чтобы смс дошли в полном составе, иначе тупо получится.
И пошла эта Ж в Жо...!!!
Все, конец истории.
Ккенг неоднократно пытался завязывать с дневником, чувствуя, что чем больше
он уделяет ему внимания, тем сильнее распаляет сам себя. После истории с
Женей хоть и не сразу, но он почувствовал, что прошлое стало отпускать его.
Тогда-то Ккенг окончательно решил все бросить и уехать в столицу строить
новую жизнь, поняв, что больше его ничего не связывает ни с этим городом, ни
с этими людьми.
Сижу дома, тухну.
Звонил вчера братишка из Москвы. Рассказывал, как там все круто и здорово.
Как носился на карте по трассе где-то в центре. Веселуха, говорит! Скорее бы
в Москву.
А, вот еще что вспомнил. Позавчера мне на домашний звонили какие-то дуры и
молчали в трубку. Я попытался их как-то разговорить, вроде слегка
поговорили. Ну, они неудачницы, это сразу видно. Может, еще в школе. А вот
кто такие? Откуда мой телефон знают?
Потом они начали меня всячески оскорблять. Хм, а кому я что плохого сделал?
Ну туповатые. Оскорбления такие же... не задели никак. Я включил громкую
связь, включил музыку и слушал их. Словами тупой, козел, неудачник и еще что-
то словарный запас их был ограничен, но меня они повеселили. Всегда приятно
видеть, что вот такие горе-унижатели нифига не могут меня достать. И от
этого они бесятся. А это мне так нравится.
Правда так и не понял, кто это, ну да ладно. Пусть идут с миром.
Грешно смеяться над больными людьми.
На турбазе Илес, где расположилась большая компания форумчан, вовсю
пригревало апрельское солнце. Снег в лесу еще не растаял, и кое-кто даже
катался по нему на лыжах.
Ириска с самого утра была в дурном настроении. В последнее время она стала
замечать, что Салтыков как-то охладел к ней. Прежде, бывало, жить без нее не
мог, то и дело твердил ей, как он ее обожает. А теперь — ноль
внимания, фунт презрения. Холодность его чувствовалась во всем, и
сегодняшний день отнюдь не был исключением. Салтыков совершенно не уделял
внимания Ириске: как ни в чем не бывало он болтал с форумчанами, а на нее
даже не смотрел. Она злилась ужасно, ибо чувствовала, что то, что до сей
поры считала своим, больше ей не принадлежит. Но почему? Почему он к ней
охладел? Неужели... неужели опять спутался с этой мерзкой Оливой?! Как-то
раз, ковыряясь у него в телефоне, она нашла ее смски, которые Салтыков почему-
то не удалил. Ну и, понятное дело, учинила ему допрос: какая-такая Олива? Уж
не та ли лахудра с форума? А какого хрена она ему еще пишет? Ах, просто
знакомая... Знаем-знаем мы знакомства-то эти. А дай-ка мне ее телефон,
разговор у меня к ней... женский... Ах, не дашь?! Ну, тогда мне все ясно...
Теперь, конечно, с Оливой покончено. Вроде бы. Но Ириске от этого все равно
было не легче. Салтыков разлюбил ее — это было ясно как белый день.
- Андрей! — прошипела Ириска, подойдя к компании и схватив
Салтыкова за рукав, — Андрей, мне надо с тобой поговорить.
Он нехотя поднялся. Она же, вцепившись ему в руку мертвой хваткой, повела
его за угол. Он отстраненно смотрел куда-то мимо нее и молчал. Будто заранее
знал все, что она ему скажет.
- Объясни мне, что происходит?! — истерически завопила Ириска,
— Я тебя спрашиваю! Ты весь день меня игнорируешь!!! Я, между прочим,
все еще твоя девушка, если ты не забыл!
Салтыков невозмутимо молчал. И от его молчания Ириска завелась еще больше.
- Андрей, я к тебе обращаюсь! Почему ты мне не отвечаешь? Почему ты так
ведешь себя со мной?!
- Так, перестань орать. Если ты будешь повышать на меня голос, я вообще
разговаривать с тобой не буду.
- Андрей!!!
Он резко вырвал у нее свою руку и ушел. Ириска в немом оцепенении постояла
там еще секунды две и пошла за ним. Салтыков же, увидев ее, чертыхнулся и
пошел нервно курить. Он уже сто раз пожалел, зачем он с ней связался.
Увлечение, пришедшее к нему зимой от нечего делать да в пьяном угаре, прошло
бесследно. Она была чужим человеком, ничего общего. Салтыков уже давно начал
тяготиться ею, а теперь особенно. Он знал, что если Ириска примется
истерить, то это надолго. Щас еще реветь начнет... Тьфу, пропади ты
пропадом!
Он ходил по комнате из угла в угол и никак не мог успокоиться. Даже сигареты
не помогали. К нему подошла Катя, симпатичная светловолосая девушка с
мягкими чертами лица, известная на форуме как Дикая Кошка. Она ласково
обняла его за плечи, попыталась успокоить.
- Пойдем, пойдем в другую комнату, ты успокоишься... Пойдем, все будет
хорошо...
Салтыков сам не помнил, как оказался с ней в другой комнате. Дикая Кошка
обнимала его, он чувствовал у себя на лице ее мягкие волосы и губы, слышал
ее вкрадчиво-страстный шепот. Инстинкт сделал свое дело: он обнял ее, и они
тут же опустились на тахту.
Тем временем Ириска обежала всю турбазу вдоль и поперек в поисках Андрея.
Его нигде не было. Она спрашивала у ребят, где он, они, конфузясь, пряча
глаза, говорили, что не знают... не видели... Как будто им стыдно было перед
ней. Она рванула на себя дверную ручку, и... застыла в немом оцепенении.
Ее Андрей и Дикая Кошка, не обращая внимания на стоящую в дверях с разинутым
ртом Ириску, на тахте занимались любовью.
...Она брела по коридору, ничего не видя перед собой. Перед глазами ее
стояла эта картина, в голове стучала лишь одна мысль: как он мог так с ней
поступить??? За что?! Еще вчера, кажись, была первой леди на форуме, а
теперь — как грузовиком перееханная... И ребята все видели, знают...
Как теперь им в глаза смотреть...
Ириска добрела до кухни и уже там дала волю слезам. Пришел Панамыч, пытался
ее успокоить, но тщетно: она рыдала истерически, точно так же, как год назад
в далекой и чужой Москве рыдала Олива по своему неверному Вовке. Меньше
всего Ириска сейчас думала об Оливе: она настолько ненавидела и презирала
ее, что ей бы и в голову не пришло ставить себя на одну доску с ней, хотя,
казалось бы, не им ли было помириться и понять друг друга? Ведь обе
оказались в одной и той же шкуре — шкуре брошенных девушек.
А Салтыков тем временем, нимало не заботясь об Ириске, уже вовсю мутил с
Дикой Кошкой. Он был даже рад тому, что все так получилось: не пришлось
ничего объяснять ни Ириске, ни кому бы то ни было. Так же, как и Оливин
Вовка, да и вообще наверно как многие парни, Салтыков терпеть не мог толочь
воду в ступе, то есть выяснять отношения с девушками, особенно с теми,
которые ему уже надоели, и от которых он хотел бы избавиться, как от
ненужного мусора. Как и многим парням в этом возрасте, ему от девушек нужен
был только секс, и он получал его, пуская в ход всю свою природную тактику и
обаяние. Но проблема была в том, что девушки привязывались к нему, а ему это
было не надо. Он хотел легких, ни к чему не обязывающих отношений. Иногда
ему казалось, что он не способен на настоящую любовь — похожие чувства
испытывал лишь однажды, к Тане Сумятиной. Но через полгода даже Сумятина
надоела ему; все ее недостатки начали лезть наружу и тем самым бесить его.
Ему не нравилось, что она пыталась ограничить его свободу, требовала к себе
внимания, которое со временем он смог выдавливать из себя лишь по капле.
После разрыва с Сумятиной у Салтыкова было много случайных девушек на одну
ночь, он легко с ними сходился и так же легко расставался.
Роман с Дикой Кошкой шел легко и непринужденно. Катя оказалась неглупой,
спокойной девушкой, легкой на подъем, и по всем параметрам устраивала
Салтыкова. Она не требовала от него ничего, и сама считала, что отношения
современной молодежи должны быть легкими и ни к чему не обязывающими. В
постели она его полностью удовлетворяла, да и он ее тоже, им было хорошо
вместе, и встречи были совершенно необременительны для них обоих.
Но ничто не вечно под луною. Как-то раз среди ночи Салтыков почувствовал
себя плохо. Приехала скорая, забрала его в больницу. Там ему разрезали
живот, подозревая аппендицит. Целый месяц после этого ему пришлось
проваляться в абсолютно беспомощном состоянии, он даже ходить не мог, ибо
шрам не заживал, и кровь постоянно шла. Дикая Кошка, конечно, навестила его
пару раз для приличия, но сидеть около больного и ходить за ним ей
совершенно было не в кайф. Она была современной девушкой, а не какой-нибудь
там старухой-сиделкой: весна звала на подвиги, хотелось развлекаться, жить
полной жизнью. К тому же ей подвернулась возможность на майские праздники
съездить к родственникам в Питер, и она не стала ее упускать.
После отъезда Дикой Кошки Салтыков почувствовал себя как никогда одиноким и
беспомощным. Он не обижался на Дикую Кошку и не осуждал ее: она ведь, по
сути, ничего ему не должна, и не обязана находиться около него. У нее теперь
своя жизнь, не связанная с ним, и Салтыков прекрасно понимал, что отношения
их кончены. Некого было винить, что так получилось, да и не он ли сам хотел
этих легких и ни к чему не обязывающих отношений? Что хотел, то, собственно,
и получил.
Самое время было сейчас вспомнить об Оливе. Но ему было неприятно вспоминать
ее. С тех пор, как она ушла с форума, прошло несколько месяцев. Где-то в
феврале он случайно нашел в интернете ее блог, где она писала о своих
переживаниях после того как Ириска и Ккенг выжили ее с форума. Салтыкову
было чертовски жалко ее, он чувствовал, что и его вина в этом есть. Он
написал ей в комментарии, что очень жалеет о том, что она ушла с форума,
просил вернуться, говорил, что ему не хватает ее. Олива, прочитав
комментарий, ответила, что ей тоже очень жаль, но вернуться на форум она не
может. В глубине души она, конечно, надеялась, что Салтыков напишет ей еще
что-нибудь, но он, прочитав ее ответ, не стал больше ничего писать. Если он
и был в чем-то виноват перед ней, подумал он, то просьбой вернуться на форум
если и не полностью, то хотя бы частично эту вину с себя снял. Продолжать же
с ней дальнейшее общение, погружаться в это депрессивное болото он не хотел.
Ему было жалко ее — ничего более. И жалость эта была наполовину
брезгливая, как к бездомной голодной собаке — когда человек, движимый
состраданием, бросает кусок колбасы изголодавшейся псине и даже осторожно
гладит ее по спине, но когда видит, что несчастное животное, тронутое лаской
случайного прохожего, уже готово принять его за своего хозяина, встает и
идет следом за ним по пятам — человек медленно, но верно ретируется.
Он готов пожалеть бродячую собаку, накормить, приласкать, но брать ее в свой
дом — нет...
Салтыков вспомнил жалкие, депрессивные записи Оливы в блоге, который он
иногда украдкой читал. Он невольно подумал, что она, возможно, сидела бы с
ним тут, у его изголовья, с выражением тупой скорби на лице. Подумал и тут
же отогнал эту мысль: нет уж, нафиг. Рано вы
...Закладка в соц.сетях
