Жара в Архангельске

Аннотация

Часть 1 Гл. 1. Агтустуд.

Июльский знойный полдень раскалил добела крыши блочных домов-пятиэтажек.
Солнце безжалостно палило на разбитые асфальтированные тротуары, чахлые
маргаритки на клумбах. Лишь со стороны набережной река манила прохладой,
оттуда же доносились тоскливые крики чаек. Словно снег кружился в теплом
воздухе тополиный пух, медленно оседая на пустынные деревянные тротуары,
пропадая в густой нескошенной траве на газонах. Город, казалось, вымер
— в тихих, сонных двориках деревянных шанхаев не было видно ни одной
живой души, лишь доносился из некоторых окон первых этажей ленивый звон
посуды да колыхал небольшой ветерок простыни и белье, развешанное сушиться
возле домов.
Салтыков проснулся довольно поздно. Ему было лень вставать с кровати, если
бы не солнце, светившее из окна ему прямо в глаза, он бы, пожалуй, и не стал
бы подниматься. Несмотря на то, что было уже поздно, он не выспался, голова
просто раскалывалась, и настроение у него было препаршивое. Он вспомнил, как
ходил вчера в Искру на какую-то дешевую пати, и там ему не понравилось.
Потом с Бессертом пили пиво. Скукота. Хоть бы телку какую-нибудь для
разнообразия. Но нет: город вымер, лето, все разъехались. Родители и те
уехали на дачу. А он не поехал — башка разболелась, да и что там
делать на этой даче? Все одно и то же: грядки да сорняки. Мать посадила
кабачки и теперь носится с ними как с писаной торбой. А зачем там вообще что-
либо сажать, если все равно ничего не растет — этого Салтыков не
понимал. Но на дачу все-таки ездил иногда, хоть и пропадал там от скуки еще
сильнее, чем в городе: там вообще никакой молодежи и в помине нет. Лето
— самое галимое время, никого нет, тоска... И башка болит от жары.
Надо бы бросать курить, подумал он, но подумал вяло, безучастно, и почти
сразу же инстинктивно потянулся за сигаретами.
Он вышел на балкон в одних трусах, выкурил сигарету. Солнце ударило его с
непривычки по глазам — он зажмурился. По привычке запустил руку в
растрепанные, свалявшиеся за ночь светло-русые волосы. Пиздец на башке
творится, подумал он, надо бы сходить в парикмахерскую. Он уже давно
собирался постричься, да все никак руки не доходили.
От мыслей Салтыкова оторвал звонок мобильного телефона. Едва заслышав до
боли знакомую электронную мелодию, он моментально взбодрился и энергично
кинулся в комнату, где лежал его телефон.
- Да, Дима Негодяев! — ответил он в трубку, и в его тоне тут же
появились деловые и властные нотки, — Да. Ты с Чирковым договорился?
Да. По шлакоблокам?
В трубке что-то сухо и монотонно вещал голос парня. Салтыков не дослушал
его.
- Твою ж мать-то, а? Ну что ты за человек такой, а, Негодяев?! Ведь
вчера еще просил тебя!... Че?...
Негодяев, слегка запинаясь, продолжал что-то монотонно вещать в трубку. Салтыков снова перебил его:
- Он че, охуел там, что ли, совсем — какой через неделю?! Мне
завтра надо — крайний срок!!! Че?... Ну тогда пошли его к ебени-
матери! Че?... Але! Але!
Скинул, — промелькнуло в голове у Салтыкова. Он раздраженно швырнул
телефон на софу. Настроение у него испортилось окончательно: вот и еще одно
прибыльное дело сорвалось. Хотел было на этих шлакоблоках подзаработать
— так нет, хуй там. Нет, с этим бараном точно каши не сваришь...
Салтыков снова вышел на балкон, нехотя закурил вторую сигарету и еще раз
обвел тоскливым взглядом вид, открывающийся ему с балкона. Казалось, ничего
не изменилось здесь еще с совковых времен: те же низенькие серые домики с
двускатными крышами, тот же пустынный, заросший бурьяном двор, те же
торчащие из высокой травы и проржавевшие от давности газовые баллоны, и те
же простыни, протянутые на веревке во дворе. Даже воздух, шедший не то со
стороны реки, куда вот уже много лет сплавлял свои отходы целлюлозно-
бумажный комбинат, не то снизу, из густой сопревшей травы с ржавыми
баллонами, отдавал какой-то тухлятиной. Салтыков дышал этим воздухом с
самого рождения и мог бы уже не замечать этого, однако потянул носом, и
выражение его некрасивого, помятого со сна лица стало кислым, как разбухшая
от дождя водянистая морошка.
Ну как тут не бухать! — с тоской и озлоблением подумал он, —
Чем же еще можно заниматься в этом паршивом городишке? Эх, жил бы я щас где-
нибудь в столице... В Москве, или, скажем, в Питере...
В Питере Салтыков был всего один раз, а Москву видел только по телевизору и
на картинках. Как и многие провинциалы, он мечтал переехать в столицу,
главным образом потому, что там — он знал это наверняка —
водятся большие бабки. Деньги для Салтыкова имели огромную значимость
— с самого детства он мечтал стать богатым бизнесменом. Однако он рано
усвоил, что один в поле не воин: Салтыков прекрасно понимал — в Москве
ему будет пробиться гораздо сложнее, чем здесь, по той простой причине, что
там у него нет ни блата, ни связей, а тут — полгорода знакомых. Да и
отец его не кто-нибудь, а директор крупнейшей архангельской проектной
организации, именуемой в народе как Гражданпроект.

Салтыков пошел по стопам отца. Теперь он учился на четвертом курсе
строительного факультета бывшего АЛТИ, ныне переименованного в АГТУ. Учился,
конечно, так себе — его больше интересовали тусовки и клубы. Он
принимал самое активное участие в устройстве различных мероприятий, вообще
крутился всегда на виду. Он был амбициозен и энергичен, в его голове
постоянно рождались новые идеи. Год назад он и два его приятеля — Паха
Мочалыч и Майкл Москалев — решили создать студенческий сайт своего
университета. Идея принадлежала Салтыкову, Паха и Майкл поддержали. Никогда
раньше парни не занимались программированнием, но тут решили сами сварганить
сайт. Паха Мочалыч взял на себя роль дизайнера, Майкл — программера, а
Салтыков, как самый умный, решил стать главным редактором этого сайта. И вот
общими усилиями на свет появился сайт Agtustud — еще очень корявый,
неудобный для редактирования, с кучей недочетов, на галимом движке, взломать
который было парой пустяков даже для начинающего хакера. Сайт постоянно
зависал, но они работали над ним, переделывали по нескольку раз. К тому же
на форуме посетителей сначала не было вообще — там тусили только они
сами да некоторые их знакомые. Затем посещаемость форума постепенно стала
подниматься, но не намного — писали в основном либо спамеры, либо
знакомые люди — город-то маленький. Но форум постепенно затягивал
Салтыкова и его товарищей, и мало-помалу популярность его возрастала. К
весне народу на Агтустуде прибавилось прилично, а вот летом посещаемость
опять стала почти нулевой. Оно и неудивительно — тут летом и город-то
почти весь вымирает, не то, что форум...
Салтыков наспех оделся и пошел в универ. По дороге он с тоской думал о том,
что по последним прогнозам метеобюро жара в Архангельске продержится еще как
минимум неделю, а до конца лета осталось целых полтора месяца. Щас бы
встретиться с приятелями, но их нет в городе: Паха Мочалыч уехал на юга, а
Майкл Москалев переехал жить в Питер. В этом году у Майкла умер дедушка, у
которого он жил в Архе, и ему пришлось уехать в Питер к родителям.
Салтыков вспомнил Майкла и усмехнулся. Майкл... В его воображении сразу
вырос толстоватый неуклюжий парень с темными вихрами, торчащими в разные
стороны, и большими добрыми карими глазами. Майкл был умницей, учился на
одни круглые пятерки и в школе, и в университете. Но насколько умен и светел
был он в науке, настолько нелеп и неуклюж в повседневной жизни. Майкл
совершенно не умел одеваться — футболку заправлял в штаны, которые
топорщились у него на коленях пузырями. У Майкла никогда не было девушек
— он понятия не имел, как надо с ними обращаться. До десятого класса
он даже не знал, откуда берутся дети, и наивно полагал, что от поцелуя можно
забеременеть. Майкл был наивен до невозможности, над ним лепили все кому не
лень, но все-таки любили его за доброту и открытый бесхитростный нрав.
Салтыков же был в этом отношении полной противоположностью Майкла. Он был
невысокого роста, коренастый, не сказать, чтоб очень уж красивый, но
девчонкам нравился. Серо-зеленые глаза его выдавали бабника, улыбаться
обаятельно он тоже умел. Салтыков был бойкий и общительный парень, с
девчонками спал с четырнадцати лет. Серьезно начал встречаться полтора года
назад с Таней Сумятиной из ПГУ, но весной расстался с ней окончательно и
теперь был свободен.
В здании университета было гулко и прохладно. Постояв у платежного терминала
и кинув на счет пятьдесят рублей, Салтыков направился в свой рабочий
кабинет. Сел за компьютер, небрежно щелкнул мышкой. На форум залез скорее от
скуки да по привычке — он был уверен, что за истекшие сутки ни одного
нового поста там не появилось. Поэтому он сильно удивился, когда увидел, что
на форуме появилась новая девочка под ником Lolie, и даже создала новую
тему. Тема называлась Меня бросил парень. В теме было написано вот что:
Я встречалась с ним месяц. Но секса между нами небыло. Он предложил мне
переспать с ним, но я отказалась, и он меня бросил, потому что, как он
выразился, ему надоело ходить за ручку. Если бы он подождал еще немного, я
бы, может, согласилась. Подруги говорят, что это я во всем виновата. Это
правда?
Салтыков недоуменно хмыкнул. Откуда это, интересно, взялась здесь какая-то
Lolie? Ее же раньше здесь не было. Всех, кто сидел на АГТУшном форуме, он
знал в лицо и мог пересчитать по пальцам: Флудман, Райдер, Гладиатор,
Кузька, Тассадар, Павля, Немезида, Сандралэнд, Мими, Ккенг... Но Лоли?
Откуда она?
У Салтыкова внезапно блеснула догадка. А что, если эта Лоли — одна из
последних его девчонок? Сколько их уже было-то, кроме Сумятиной —
Салтыков даже имена не у всех помнил. Может, это та самая, из Соломбалы? Как
раз он где-то месяц к ней ходил, раза два или три, но она ломалась как
копеешная козуля, и он, недолго думая, забил на нее. И, наверное, по пьянке
ей про Агтустуд проговорился...

Как же ее звали? Даша? Или Света? Кажется, все-таки Даша. А впрочем, может,
и нет...
Короче, если это она, и каким-то образом набрела в инете на его форум,
сочинила себе какой-то левый ник — это будет западло. Еще, чего
доброго, напостит здесь всякой херни, опозорит его перед форумчанами, да еще
и через форум начнет доябываться...
Только этого мне и не хватало, — проворчал Салтыков себе под нос,
— Блядский город — все на виду, никаких концов в воду не
спрячешь. Пернешь в одном конце — в другом скажут: обосрался...
Однако страхи его оказались напрасны. Салтыков машинально пробил IP
незнакомки — и номер оказался не какой-нибудь, а московский! Сначала
Салтыков не поверил своим глазам: на его маленький форум еще ни разу в жизни
не заходили москвичи, а тем более москвички. Проверив еще раз и убедившись,
что это не мерещится, он от избытка эмоций аж подпрыгнул на своем стуле, как
человек, случайно выигравший в лотерею.
Офигеть!! Значит, Лоли из Москвы... — пронеслось в его голове,
— Ну, Андрюха, хватай быка за рога: кажется, сама удача плывет тебе в
руки...
И он, недолго думая, быстро накатал ей в теме ответ:
Lolie, не расстраивайся! Он же не единственный парень на планете, правда
ведь? Кстати, вот мой телефон, если захочешь пообщаться, пиши. 8-911-581-11-
25. Андрей.

Гл. 2. Олива.

Москвичка, непонятно каким образом залетевшая на форум Агтустуд, работала
обычным курьером в одной маленькой московской фирме. Звали ее Олива; имя
это, довольно распространенное за рубежом, для обычного русского уха звучало
не совсем привычно, поэтому многие ее называли просто Олей. Получала Оля за
свои труды весьма скромную зарплату — всего четыре тысячи рублей, а
вот бегать по Москве с пакетами документов ей приходилось прилично —
иногда даже случалось по шесть, а то и по восемь поездок в день. Однако она
понимала, что на лучшую должность она нигде не устроится: внешность у нее
была непрезентабельная, образования еще тоже как такового не было, а блата в
деловых кругах — и подавно. К тому же, родилась она в бедной семье инженеров-
неудачников, которые после перестройки так и не смогли занять свое место под
солнцем. Отец ее был алкоголиком и пропивал все, что только можно и нельзя;
задерганная страшной нищетой крикливая мать ее выбивалась из сил, едва сводя
концы с концами.
Олива была девственницей, несмотря на то, что восемнадцать ей исполнилось
еще в сентябре прошлого года. И не то, чтобы она была очень уж
принципиальной в этом отношении и собиралась хранить девственность до
свадьбы — нет, просто как-то не получались у нее отношения с парнями.
Влюбляться она начала с десяти лет, и влюблялась много раз, но почему-то
безответно. Иногда ей казалось, что не нравится парням оттого, что
недостаточно красива: рост у нее был всего метр пятьдесят восемь, тип
внешности наполовину азиатский. В школе Олива была синим чулком: она
училась лучше всех девчонок в классе, потому что в свободное от школы время,
когда ее одноклассники гуляли и развлекались, ее никто никуда не звал, и ей
волей-неволей приходилось забивать свое время школьными уроками. Олива
никогда не отдавала предпочтения какому-то одному школьному предмету —
она училась хорошо по всем предметам, но сказать, что ей нравилось что-то
одно, она не могла, потому что ей не нравилось ничего — ей тоже
хотелось тусоваться в компаниях, встречаться с мальчиками, а не сидеть тупо
за учебниками. Но других перспектив, кроме учебников, у нее не было: всех
молодежных источников удовольствия — друзей, компьютерных игр,
возможности ходить в бассейн или на танцы — она была лишена, так как
ко всему прочему в ее семье на какие-то развлечения просто не было денег.
Впрочем, годы за учебниками не прошли для нее даром — окончив школу,
Олива без проблем поступила в институт на бюджетной основе. Только вот
проблема оказалась в том, что институт она даже не выбирала — ей было
все равно, где учиться, на кого, поэтому оказалась в институте методом тыка.
Только спустя полтора года поняла, что это не то — и перевелась из
гуманитарного вуза в технический. Учиться в техническом вузе было сложнее,
зато там были парни, однако эти парни обращали на Оливу так же мало
внимания, как и в школе. В студенческие тусовки ее не брали, встречаться не
предлагали, и Олива поняла, что и тут ей ничего не обломится.
Так катились дни, серые, однообразные и ничем не примечательные. Ее подружки
уже вовсю крутили романы, а она не то, что ни с кем не встречалась, а и даже
не целовалась с парнем ни разу. Оливе исполнилось восемнадцать лет, пошел
девятнадцатый, а парня у нее все не было...

Вовка появился в ее жизни, как это водится, нежданно-негаданно. Замутили-то,
собственно, по пьянке — квартира у Оливы была свободна, и ее подруга,
пользуясь случаем, привела парней.
Это был счастливейший день. Олива и мечтать не могла о таком счастье. Она
влюбилась в Вовку с самого первого дня, когда увидела его в компании. Его
бездонные синие глаза, красивое серьезное лицо так и застыли в ее
воображении. В тот прохладный июньский светлый вечер она никак не ожидала
получить от него смс с трогательным и красивым признанием в любви...
Сильней всего твоих отрава глаз,
Зеленых глаз,
В которых свет моей души погас.
Надежда влиться в них не удалась,
Нить прервалась.
Но все померкло пред тобой, Олив,
Мерцанье звезд, величие светил,
И душу разорвав напополам,
Ее в бездонность чувств
Я бросил ко твоим ногам...
И хотя глаза у Оливы были вовсе не зеленые, а светло-серые, это
несоответствие ее почему-то совсем не смутило. Фильм Война Миров она не
смотрела, и такого поэта, как Шарль Бодлер, тоже не знала. Она вообразила,
что эти стихи Вовка сочинил для нее сам, и от счастья была сама не своя. Еще
бы! Первый раз в жизни красивый парень ответил взаимностью на ее любовь.
Так Олива начала встречаться с Вовкой. Гуляли они в основном по вечерам
после работы, ходили по парку, разговаривали, но всякий раз, когда Вовка
пытался обнять или поцеловать Оливу, она краснела, смущалась, отворачивалась
и вела себя очень скованно. Вовка очень нравился ей; но преодолеть какую-то
непонятную внутреннюю преграду, какие-то свои закоренелые с детства
комплексы она не могла. Ей почему-то все время казалось, что на них кто-то
смотрит, что Вовка для нее слишком красив, а она для него слишком дурна, и
поэтому не заслуживает такого счастья. Она даже не верила, что так вообще
может быть, и что-то подсказывало ей, что все это слишком хорошо, чтобы быть
правдой, и не может быть, чтобы это было надолго.
Так оно и оказалось. Уже на втором свидании Вовка, критически оглядев свою
девушку с ног до головы, заметил, что ей бы не мешало обновить свой гардероб
и записаться в тренажерный зал, а также посетить парикмахера.
- Скажи мне, пожалуйста, чем ты питаешься? — спросил он ее через
полчаса прогулки и, не дожидаясь ответа, добавил: — Все ясно. Лапша
Роллтон, картофельное пюре Роллтон, белый хлеб, сосиски. И что мне с
тобой делать? Надо будет заняться твоим перевоспитанием...
После этого Олива, придя со свидания домой, долго критически разглядывала
себя в зеркало, и была более, чем когда-либо, недовольна своим отражением.
Она видела себя глазами Вовки, и глазами Вовки не нравилась себе. В этот
вечер ей более чем когда-либо не нравились свои полуазиатские черты лица,
угреватая жирная кожа, широкий нос, узкие раскосые глаза, короткие ноги,
большая попа, толстоватые бедра — все было неидеально, все н е т а к,
как надо.
Ну хорошо, я некрасивая, жирная, узкоглазая уродина, — с усталым
отвращением к самой себе думала Олива, — Но тогда непонятно, зачем он
встречается со мной, если его все во мне не устраивает? Что же это за любовь
такая? Или это не любовь вовсе? А что?...
Мысль о том, что это мог быть всего лишь корыстный интерес — неважно
какой: квартира ли в Москве (сам Вовка жил в общежитии), попытка ли с
помощью Оливы забыть свою старую любовь, или же просто парню очень
захотелось секса — была ей невыносима и противна, и она всякий раз
пыталась отгонять ее от себя прочь, начиная тут же думать о чем-то другом. К
тому же, несмотря ни на что, Вовка продолжал каждый день методически слать
ей красивые, цветистые смски, которые, как потом выяснилось, он просто
скачивал со специального портала. Впрочем, Олива этого не знала и не хотела
знать — как известно, к хорошему быстро привыкают, и она в два счета
попала от этих смсок в наркотическую зависимость.
Второй гром грянул через две недели у Оливы дома, когда ее мать, вернувшись
с работы раньше обычного, застала там Вовку. Смекалистый парень, однако, не
растерялся и тут же услужливо кинулся хлопотать к плите, вынимая из
морозилки купленные в подвале замороженные котлеты.
- Вы, наверно, проголодались? Хотите, я котлетки пожарю?
- Вообще-то, я у себя дома, — жестко обрубила мать Оливы, —
Так что вы тут не хозяйничайте.
Ужинали молча, в напряженной, раскаленной обстановке. Вовка сначала пытался
что-то говорить, но мать Оливы оборвала его на полуслове:
- Стало быть, вы не москвич и живете в общежитии?
Вовка сразу понял, куда она клонит. Он попытался вывернуться:
- Но разве это имеет отношение...
- Имеет! — мать гневно сверкнула глазами и встала из-за стола,
— Если моя дочь дура, то я-то нет! Аферист! Пройдоха! Сию секунду вон
из моего дома!!!

Вовка молча встал и ушел, хлопнув дверью.
- Мама!!! — отчаянно вскрикнула Олива, — Ты... ты сломала
мне жизнь!!!
- Дура! — мать ударила кулаком по столу, — Ты посмотри на
себя! Дубина ты стоеросовая!
- Что?!
- То! Не понимаешь ни хрена, вот что! — распалилась мать, —
А то как же, любит он тебя! Да ему не ты нужна, а квартира, жилплощадь!
- Неправда!!!
- Нет, правда! А то ишь, хитрый какой — Ой, давайте я котлетки
пожарю, — она запрыгала у плиты, смешно передразнивая Вовку, —
А сам объебать хотел! Аферист! В жопу ему затолкать эти котлеты...
- Ну почему сразу объебать? — возмутилась Олива, — Просто в
гости зашел...
- Ага, зашел в гости с пижамой и тапочками? Странные нынче гости пошли!
Олива недоуменно подняла взор.
- Ты о чем?
- Не знаешь, о чем? Захожу я, это, в коридор — и вижу... Пакет
какой-то стоит себе на кушетке — а в нем, как ни на есть: и пижама, и
тапочки, и щетка зубная с пастой...
Олива вскочила из-за стола, как будто ее дверью ударили. Полыхнула на мать
ненавидящим взором, отчеканила, срываясь на крик:
- Это мерзко, гадко... Низко!!! Как ты могла?! Почему, почему ты в
людях видишь только одно плохое? Почему ты постоянно опускаешь всех ниже
плинтуса?! Для тебя нет ничего святого, ты все самое лучшее, светлое и
чистое способна сравнять с дерьмом!!! Ты черствая, сухая, ты понятия не
имеешь, что такое любовь...
- Я просто лучше, чем ты, знаю жизнь, — спокойно возразила мать.
- Ты не смеешь оскорблять его! Не смеешь!!! — бесновалась Олива,
— Зачем ты рылась в его вещах?!
- Затем, что дурами не надо быть — вот зачем.

Гл. 3. Как бросают парни.

Олива пришла на работу, небрежно кинула сумку на стол и плюхнулась в кресло.
Стрелки на настенных часах показывали без двух минут девять. Шеф сегодня на
совещании, значит, если повезет, до одиннадцати часов можно будет подремать.
А это было бы весьма кстати: она сегодня не выспалась. Она не выспалась
сегодня хуже, чем когда бы то ни было — всю ночь, почитай, не смыкала
глаз. Раньше она засыпала сразу же, как только на ее старенький Сименс
приходила смска от Вовы: Спокойной ночи, котеночек! Сладких снов, и пусть
сегодня в твоих снах исполнятся все сокровенные мечты! Но вчера никакой
смски от него не пришло. И позавчера тоже. Она сама написала ему, наверное,
раз десять, но он ни на одну ее смску не ответил. То писал-писал, а теперь
пропал, как призрак в тумане. Она уже места себе не находила, не знала, что
и думать. Бог знает, что приходило в ее голову: а вдруг с ним что-то
случилось? Вдруг он попал в больницу или еще что-нибудь?! А что —
ничего ведь не исключено, в нашей жизни может произойти все, что угодно. Тот
вариант, что Вовка жив-здоров, просто отключил телефон или поставил ее номер
в черный список, Оливе почему-то на ум не шел. Она даже предположить не
могла, что ее любимый, нежный, чуткий и внимательный Вова может быть
способен на такую низость.
В тот день, когда мать Оливы с треском выгнала Вовку из квартиры, отношения
их не закончились. Олива написала ему сама, извинилась за бестактность
матери. Вовка коротко ответил, что все в порядке, и добавил, что заедет за
ней в пятницу после работы.
Вечером в пятницу Олива и ее подруга Аня, обе в одинаковых длинных сарафанах
— Аня в коричневом, а Олива в бирюзовом — шли с работы к метро.
И вдруг кто-то порывисто налетел на Оливу сзади, схватил, закружил... Она
обернулась и увидела, что это Вовка, счастливый, в ярко-синей футболке,
черных джинсах. С роскошной белой розой в руке...
- Котеночек! Я так по тебе соскучился!
- Ну, ну, пусти же меня, люди смотрят... — засмущалась Олива.
- Ну и пусть смотрят! — не унимался Вовка и полез целоваться. Она
стыдливо отвернулась.
- Не забудь сегодня взять чек, когда будешь покупать единый, —
послышался недовольный голос Ани, — И еще, Елагин сказал, чтобы завтра
ты предоставила авансовый отчет в хозуправление.
- Да-да, — смущенно пробормотала Олива, пытаясь освободиться из
Вовкиных объятий.
Аня надменно хмыкнула, пошла дальше. Ей претило чужое счастье — она
недоумевала, как это у Оливы, с ее весьма средними внешними данными, могут
быть поклонники. Олива чувствовала это, и ей самой было немного неловко и
стыдно перед Аней.
- Ну, что встал на дороге? Ты мешаешь людям ходить! — недовольно
заворчала Олива, обращаясь к Вовке.

- Котеночек, у меня к тебе предложение, — отойдя с Оливой в
сторону, сказал он, — Давай с тобой махнем на эти выходные за город,
на природу! Как ты на это смотришь?
- Ой, отличная мысль! Я согласна! — Олива аж подпрыгнула от
восторга и захлопала в ладоши, — А кто еще с нами поедет?
Вовка улыбнулся и, засматривая ей куда-то промеж глаз, притянул к себе.
- Никто. Только ты и я.
- Нууу! — Олива моментально скуксила кислую гримаску, — Так
неинтересно! Давай еще кого-нить позовем. Наташку с Шуриком, Аньку, подружку
мою, потом этого твоего Абашина... Вот и затусим на природе все вместе
— шашлыков нажарим, песни под гитару петь будем...
- Все это, конечно, хорошо, — ответил Вовка, становясь, в свою
очередь, мрачнее тучи, — Но все эти тусовки уже поперек горла, я хотел
бы побыть с тобой!
- Ты и так будешь со мной, но с друзьями-то веселее! Успеем еще одни-то
насидеться...
- Ну, знаешь, — Вовка досадливо отстранился, — Если ты
собралась сидеть, тогда, конечно, лучше ребят позвать.
Он выпустил ее, пошел рядом. Молодые люди молча вошли в метро.
Вовка понуро сидел рядом с Оливой в поезде, надвинув на лицо бейсболку. Было
видно, что настроение у него испортилось. Олива молчала. Что она могла ему
сказать?
Когда доехали до станции метро Беляево, Вовка предложил выйти и
прогуляться пешком. Они вышли и пошли по направлению к Геологоразведочному
Университету, где училась Олива. Они шли, о чем-то разговаривали, но уже как
чужие.
Придя в университетский двор, молодые люди сели на скамейку. Олива что-то
болтала свое — девичье, наивное, глупое, но Вовка не слушал ее. Он
молча курил, сосредоточенно смотрел вдаль и крутил, крутил что-то в своих
мозгах...
- Знаешь, — наконец, произнес он, по-прежнему глядя на солнце,
заходящее за ступенчатую линию крыш многоэтажных домов, — А ведь и так
бывает... Любишь ты, допустим, человека... Ну, вернее, тебе поначалу
кажется, что ты его... то есть ее, любишь, и жить без нее не можешь... И
вдруг, какая-то незначительная мелочь, которую бы можно было и не заметить,
вдруг выплывает, и к тебе приходит осознание того, что ты этого человека
больше не любишь...
Олива почувствовала, как повеяло на нее холодом от этих слов.
- Что ты хочешь этим сказать? — спросила она.
- Да так, просто, — он загасил бычок и встал со скамейки, —
Пойдем, я провожу тебя домой.
- Так рано? — изумилась Олива.
- Просто сегодня мне надо прийти раньше, я там с Абашиным договорился
диск ему отдать.
- Ну ладно, пошли...
Они молча дошли до дома Оливы. Сказав ему дежурное пока, она повернулась к
подъезду. Вовка попытался ее поцеловать, но Олива отстранилась: из подъезда
уже маячило недремлющее око консьержки.
Он вяло отпустил ее.
- Ну, пока...
И ушел.
Олива написала ему перед сном — не ответил. Написала на следующее утро
— опять тишина. У нее не укладывалось в голове, как это человек,
который еще вчера клялся ей в своей пламенной любви, может вот так запросто
взять и уйти без объяснения причин. И от этого ей было муторно и тяжело на
душе.
От мрачных мыслей ее оторвала Аня — коллега по работе и лучшая подруга
Оливы. Аня была на год младше своей подруги, но гораздо красивее ее. Большие
голубые глаза, нежное фарфоровое личико и золотистые кудри до плеч делали
Аню похожей на принцессу из немецких сказок. Но вот с парнями ей везло
немногим больше, чем Оливе: у Ани был только один молодой человек, с которым
она спала, и который потом ушел от нее к другой девчонке. Аня сильно
переживала этот разрыв и считала, что жизнь к ней несправедлива. Когда у
Оливы появился Вовка, она даже не скрывала свою зависть к ней и неприязнь.
Подумать только, даже у этой чукчи есть симпатичный парень, а она, Аня,
опять в пролете. Ладно бы у Оливы не было парня — это еще можно
объяснить. Но почему же Аня, такая красивая, так несчастлива в личной жизни?
Так и пропадает ее красота зазря, так и молодость пройдет, а она все одна да
одна, и никому не нужна...
- Ты чего такая убитая сидишь? — спросила она Оливу.
- Да вот... Вовка опять ничего не написал. Третий день уж. Не знаю, что
и думать...
- А что тут думать? — ехидно произнесла Аня, — Бросил он
тебя, вот и все. Ты ему тогда секса не дала, вот он и ушел от тебя.
Наверняка уже нашел там себе кого-нибудь. Я тебе еще тогда говорила, что он
от тебя уйдет...

- Но как же... — робко возразила Олива, — Мы же с ним не
ссорились, зачем же ему уходить от меня? Я боюсь: может, с ним что-нибудь
случилось?
- А ты позвони Наташке, она же с ним там наверняка пересекается. Если
бы с ним что-нибудь случилось, тебе бы уже наверняка сообщили.
Да, действительно, Аня права, подумала Олива. Может, и вправду Наташке
позвонить...
Но ей даже не пришлось набирать Наташкин номер. На мобильный телефон нежданно-
негаданно пришла смска. Олива даже обрадовалась: может, это Вовка? Но нет:
смска была от Наташки.
Ты мне можешь щас позвонить? У меня к тебе разговор есть.
Какой разговор? — написала Олива в ответ.
Это насчет Вовки, я с ним вчера говорила.
- Ну? Что? — срывающимся от волнения голосом спросила Олива,
когда Наташка, наконец, соизволила снять трубку.
- Да ничего, — ответила та, — Я с Вовкой говорила, он
сказал, что ты затрахала его своими смсками. Просил меня передать, чтоб ты
его больше не доставала — отвечать он тебе не будет.
- Но... почему?? — ошарашенно спросила Олива, еще не веря в
реальность происходящего.
- Да потому что ему надоел детский сад штаны на лямках, и он устал
ходить с тобой за ручку. Я тебе это говорю, чтобы ты зря не надеялась.
- Ясно, — упавшим голосом произнесла Олива и повесила трубку.
Она сидела на стуле в оцепенении и не могла выговорить ни слова.
- Да что с тобой?! — испугалась Аня, — Что она тебе
сказала? На тебе лица нет!!!
- Вовка... меня... бро...сил... сказал... что я его... — с
усилием выговорила Олива и истерически разрыдалась. Аня увела ее на кухню,
совала ей в рот стакан с водой. Олива пролила на себя воду, давясь ею
напополам со слезами. Аня прижала ее голову к своей груди, но Оливу трясло в
истерике, она никак не могла успокоиться. Только спустя час она кое-как
взяла себя в руки. Тут как раз пришел вызов из бухгалтерии — Оливе
дали пакет документов и отправили в налоговую.
Она шла к налоговой и ревела. Рухнули все ее мечты, она опять осталась одна,
никому не нужной. Зачем же он тогда так ее обнадежил? Зачем говорил о своей
любви? Чтобы сделать еще больнее, помаячить надеждой и растоптать...
Господи, какие все мужики сволочи! Вот и он... Он! Он, который самый первый
сказал, что любит ее... Обманул, бросил... Разве после этого им можно вообще
верить на слово? А она-то, дура, поверила... А он вон какой оказался...
Что ей теперь было до того, что ярко светит солнце, что поют птички и стоит
теплое, благодатное лето! Словно в насмешку над ней, над ее неудавшейся
судьбой, стояла залитая солнцем златоглавая Москва. Олива почувствовала, как
растет в ее душе ненависть, озлобление к этому городу, к людям, которые в
нем живут. Им было плевать на Оливу, на ее горе, они недоброжелательно и
косо смотрели на плачущую девушку с азиатским типом лица, отворачивались и
проходили мимо. Она чувствовала себя в этом городе лишней, чужой, никому не
нужной.
В офис она вернулась уже несколько успокоенная, но по-прежнему убитая горем.
До конца рабочего дня ее больше никто не трогал. Чтобы скоротать время,
Олива залезла в интернет, от нечего делать стала лазить там по Яндексу.
Интернет у нее появился только на этой работе — дома у нее не было
даже компьютера, и про наличие виртуальных сетей Олива до сего момента имела
весьма смутное представление.
Что бы такое поискать? Даже не знаю...
И вдруг пальцы ее сами собой набрали в поле поисковика букву А, а за нею и
первое попавшееся слово, неизвестно откуда взявшееся в голове Оливы.
Архангельск...
Почему именно Архангельск, Олива не могла бы ответить. Просто это слово почему-
то первое пришло ей в голову, как ассоциация с игрой в города. И, лазая в
поисковике, вдруг обнаружила ссылку на архангельский студенческий форум
Агтустуд.
Олива впервые видела этот форум, но, тем не менее, от нечего делать
зарегалась там. Она не знала никого из этих ребят, что там тусуются. Но ей
нужно было поделиться с кем-то своей болью. И она создала тему Меня бросил
парень. Непонятно на что она надеялась, создавая эту тему, ей просто нужно
было выговориться хоть кому-то. И первый же ответ не заставил себя долго
ждать.

Гл. 4. Квазимодо.

Lolie, приветик! Это Андрей Салтыков. Как настроение, чем занимаешься? Ты в
Москве живешь (судя по постам), или я ошибаюсь?
Да, я живу в Москве, — отвечала ему Олива.
Клево! Lolie, а как тебя по-настоящему зовут?
Олива.

Это твое настоящее имя? — допытывался Салтыков.
- Нет, бля, вымышленное! — выругалась Олива, прочитав его
сообщение. Однако решила не хамить. В конце концов, послать я его всегда
успею, подумала она...
Салтыков же продолжал буквально засыпать ее вопросами.
А ты сейчас где-нибудь учишься?
Олива терпеливо ответила.
А в каком вузе? А на каком факультете? А на каком курсе? — продолжал
допрашивать он.
Он че — досье на меня, что ли, собирает? — недовольно подумала
Олива. Чрезмерное дотошное любопытство виртуального собеседника начало
потихоньку раздражать ее. Однако она назвала ему свой вуз и факультет.
Значит, ты тоже инженер? Круть! — отвечал ей Салтыков, — Ты
— умница, говорят, в Москве очень сложно поступить и учиться. Кем ты
работаешь?
Сказать ему правду, или соврать? — пронеслось в ее голове, — А
чего... Можно и соврать... Мне от этого ни горячо, ни холодно...
Я работаю секретарем-референтом, — ответила она.
Секретарем-референтом в приемной директора работала ее подруга Аня, которую
взяли на эту должность из-за красоты, а Оливу, как менее ухоженную и менее
симпатичную, определили на более нижнюю ступень — курьером, развозить
по городу документы. Ей, как курьеру, отвели маленькую каморку со стулом, а
в приемной сидеть запретили. Первое время Олива частенько ошивалась в
приемной у Ани, когда не было разъездов, но потом начальник стал откровенно
шугать ее оттуда.
- А ну, брысь в кабинет! — ругался он, — Тут приемная,
посетители ходят! Хочешь, чтобы они, увидев тебя, разбежались кто куда?
Часто такие реплики доводили Оливу до слез. В такие моменты она, сидя в
своей крохотной каморке на стуле и мотая сопли на кулак, угнетенно думала о
том, что мир несправедлив, и почему одним за просто так достается и красота,
и достаток, и уютное кресло с компьютером, а другие вынуждены сидеть на
продранном стуле, горбатиться за копейки, бегая и в дождь, и в зной по
городу, и не сметь даже мечтать об уютном кресле и компьютере...
Ну чем Аня лучше меня? Она же тупа как пробка, я ее и умнее, и
сообразительнее, и печатаю быстрее, чем она — но секретарем в приемную
взяли ее, а не меня, потому что у ней морда смазливее и одеждой полны
шкафы... — с завистью думала Олива, — Конечно, откуда у меня
будут такие шмотки, если моей зарплаты только на еду и хватает...
Но не рассказывать же обо всем этом Салтыкову! Олива и не думала
рассказывать, но только первое время. Шли дни, Салтыков строчил ей каждый
день по двадцать смсок, и постепенно втерся к ней в доверие так, что она волей-
неволей раскрылась перед ним. Салтыков, впрочем, и сам не молчал —
смски его были длинны и содержательны, он не только расспрашивал Оливу, но и
о себе рассказывал. Рассказал ей в подробностях и про себя, и про Таню
Сумятину, с которой встречался. Русской речью он владел в превосходстве,
слова в предложения складывать умел, к тому же в его словах скользило
столько открытости, доброжелательности и искреннего участия, что Олива
невольно почувствовала расположение к нему и доверие. И ее прорвало: она
стала, в свою очередь, рассказывать ему про себя, про Вовку, про свою не слишком-
то благополучную жизнь и даже про свои комплексы...
Честно говоря, я не считаю себя красивой, — отвечала Олива на просьбу
Салтыкова описать свою внешность, — Рост у меня маленький, ноги
короткие. Волосы обычного цвета: прямые и сами не вьются... Глаза тоже
обычные — серые... Еще у меня есть веснушки... Нос курносый, да и
вообще черты лица неправильные... И вообще, я себе совсем не нравлюсь...
Да ну, брось ты! — шутливо отвечал Салтыков, — Я тоже
маленького роста, меньше всех в компании, и совершенно не парюсь по этому
поводу...
Салтыков и правда нисколько не комплексовал из-за своей внешности. Несмотря
на то, что ростом он был мал и на лицо неказист, он ощущал себя в своей
среде чуть ли не королем. Впрочем, его архангельскому окружению никогда и в
голову не приходило считать его некрасивым, и лишь одна Олива, когда
прокралась в приемную Ани, где стоял компьютер, с риском попасться на глаза
начальнику Елагину, отрыла на фотофоруме его фотографию — и
ужаснулась.
Салтыков на фото был в Музее военной техники. На голове у него, как у
фашиста, красовалась каска; он стоял в ней, запрокинув руки за голову, и
ржал, широко распялив рот, как будто говорил: Гааа! Рожа у него была
красная, нос из-за гримасы казался картофельным и блестел, маленькие
поросячьи глазки, опухшие с похмелья, казались щелочками. Ко всему прочему
у него были кривые и щербатые зубы, и щель между двумя передними зубами была
так велика, что сквозь нее ему, наверное, очень удобно было плеваться.

Фу, ну и страшон же ты, приятель! — Оливу аж передернуло, —
Настоящее Квазимодо! Бедный... Какие уж у него там могут быть девушки...
- Ты чего это тут смотришь? — Аня подошла к ней со спины, —
Ой, Боже ж ты мой, какой страшный парень...
Олива густо покраснела. Ей отчего-то стало стыдно и неприятно, что Аня тоже
увидела его и тоже посчитала уродливым. Ведь Салтыков стал ей почти что
самым близким другом, несмотря на то, что общались они только по смс.
- Это он и есть твой виртуальный знакомый? — пренебрежительно
фыркнула Аня, — Ндаа... Отрыла ты себе красавца, ничего не скажешь...
- Он не мой, — вспыхнула Олива, — Просто с ним общаться
прикольно...
- А чего это мы так покраснели? Уж не влюбились ли часом, а?
- Да иди ты...
- А чего? Все в жизни бывает, — продолжала издеваться Аня,
— Прикинь, если он станет твоим мужем... Или твоим первым мужчиной...
в постели...
- Иди в жопу! — Олива швырнула в Аню ластиком, но не попала.
Аня подскочила как коза и ткнула Оливу в бока. Та заверещала. Девчонки так
раздурились, что не заметили, как в приемную вошел Елагин.
- Так! Я кому сказал — брысь в кабинет! — гавкнул он на
Оливу, — Сколько раз тебе повторять — не торчи в приемной! Чтоб
я тебя больше здесь не видел!!
Олива мышью порскнула в свою подсобку. Сейчас она была рада убраться с глаз
долой — фотография Салтыкова и Анины комментарии вогнали ее просто в
краску. Уж эта Анька тоже дурища, каких поискать — как чего сказанет,
дак хоть стой, хоть падай...
А прикинь, реально так получится — он будет твоим первым мужчиной в
постели... твоим мужем...
- Бррр! — Олива затрясла головой, силясь вытряхнуть эти нелепые
мысли, — Только не это! Не, парень прикольный, конечно... Даже
очень... Общаться с ним здорово... Но заниматься с ним любовью — нет,
нет, упаси Господь!...

Гл. 5. Странные мечты.

Вот уже три недели Олива и Салтыков вели переписку по смс. Она из Москвы, он
из Архангельска, между ними было более тысячи километров, а общались, можно
сказать, круглые сутки. Им всегда было о чем поговорить — Салтыков
оказался прикольным парнем и интересным собеседником. Олива прекрасно
понимала, что это общение, каким бы интересным ни было, рано или поздно
сойдет на нет — все-таки, живут они в разных городах, видеться не
могут, а одними смсками тоже сыт не будешь, но тем не менее, общение это
было для нее как лекарство. После ухода Вовки в ее душе осталась страшная,
щемящая боль и пустота, а Салтыков, несмотря на то, что находился за
тридевять земель, как-то залечивал эту боль, затягивал рану, и было уже не
так одиноко и не так тоскливо. Как известно, лучшее лекарство от любви
— новая любовь, но Олива вовсе не собиралась влюбляться в Салтыкова,
тем более, и не в Салтыкова даже, а в какой-то виртуальный фантом. Ей
приятно было с ним переписываться, она привязалась к нему как к другу, не
рассчитывая, однако, что дружба эта продлится еще очень долго. Горький опыт
с Вовкой уже научил ее относиться ко всему с предосторожностью и не питать
напрасных надежд. Да и Салтыков к концу лета стал писать Оливе все реже и
реже. Лето кончалось, постепенно в город съезжались его друзья, и ему,
понятное дело, было уже не до смсок. К тому же, эта Лоли при более активном
общении показалась Салтыкову какой-то занудной, вечно жаловалась ему то на
свою неидеальную внешность, то на Вовку, то на работу, то еще на что-нибудь.
Сначала Салтыков, конечно, искренне сочувствовал ей, но со временем общаться
с ней ему становилось все тяжелее и тяжелее. Мало кому приятно общаться с
депрессивными людьми, а Олива после своего фиаско с Вовкой стала именно
такой — депрессивной. Интерес от новизны, который прежде подхлестывал
Салтыкова строчить Оливе по двадцать смсок на дню, постепенно угас;
прекрасная таинственная столичная незнакомка оказалась обычной ноющей бабой,
да еще с сомнительной внешностью: хоть Салтыков не видал ее даже на
фотографии, нетрудно было догадаться, что у человека с такой низкой
самооценкой и внешность соответствующая.
Конечно, Салтыков не сразу перестал писать Оливе, а постепенно, снижая
количество смсок день ото дня. Он был отличным психологом, общался со
многими людьми и прекрасно умел найти подход к каждому. Он понимал, что
нельзя прекращать писать сразу, иначе не предсказать реакцию Оливы, которая,
обжегшись так один раз, второго раза уже не перетерпит. Поэтому он, как
опытный врач, словно бы завершая терапевтический курс лечения пациентки,
медленно, но верно снижал ежедневную дозу целебных смсок. Постепенно от него
стало приходить сначала по две смски в день, затем по одной, потом одна
смска раз в два дня, раз в три дня, раз в неделю. Олива, уже не выдерживая,
писала ему сама, он отвечал не сразу, как бы постепенно приучая ее
обходиться без него. И вот однажды на очередную ее смску ответа так и не
последовало. Она подождала день, два, ибо он в последнее время отвечал и
через день. Но тщетно: прошла неделя, другая — и ничего. И Олива
поняла, что это все: больше он ей не напишет.

Тем временем, дело близилось к зиме; световые дни становились все пасмурнее
и короче, в Москве беспрестанно моросили дожди, покуда не ударили первые
заморозки. Осень вкупе с одиночеством нагоняла депрессию, от которой
невозможно было укрыться в этом городе. У Оливы уже начались занятия в
университете; но ходила она туда без особого желания. Учеба, многое из
которой Оливе было сложно и непонятно, нагоняла тоску, от которой даже зубы
ломило, но деваться было некуда: она понимала, что без высшего образования
сейчас никуда. Обеспеченных родителей у нее не было, личной жизни тоже не
было, а перспектива проработать всю жизнь курьером ей не улыбалась.
Боже мой, боже мой, какая тоска! — думала Олива, сидя на лекции и
меланхолично разрисовывая парту, — Неужели нет нигде другой жизни, в
которой я не чувствовала бы себя так неуютно, как здесь, словно на лунном
кратере...
Препод заставил делать самостоятельную работу. Олива открыла учебник на
заданной странице и тупо уставилась в текст задания, не понимая ровным
счетом ничего из того, что от нее требовалось.
По лучу, азимут которого совпадает с направлением движения водного потока,
построить график зависимости смещения изолиний от времени... Выполнив
осреднение графика, рассчитать скорость движения... Выполнив осреднение... А
что такое осреднение? И не спросишь никого... — Олива скользнула
затравленным взглядом по своим одногруппникам, с которыми она была далеко не
в хороших отношениях, — Ну не понимаю я этих геофизических методов! У
меня голова болит, я хочу есть и спать — так нет же, изволь тут сидеть
до ночи и не втыкать! Ну не понимаю я, ну тупая, ну и идите вы все
нахер!...
Олива не могла бы ответить, когда конкретно она потеряла интерес к учебе
настолько, что с уровня успешной ученицы скатилась чуть ли не на самый
последний. Может, причиною была работа, которая отнимала много времени и
сил, которых на учебу уже недоставало, а может, и то, что ее голова в
последнее время была забита совсем не тем, чем надо. Она ловила себя на том,
что беспрестанно подсознательно ждет смсок от Салтыкова из далекого
Архангельска, но тщетно: вот уже месяц прошел с тех пор, как он перестал ей
писать. Умом Олива понимала, что эта переписка рано или поздно все равно
закончилась бы, и понимала, что нет смысла ждать его смсок — у него
там другая жизнь, совершенно отличная от ее, Оливиной, жизни. Она завидовала
ему, что он в Архангельске живет куда интереснее, чем она в Москве — у
него там полно друзей, и конечно же, ему не до нее. И правда, Салтыков,
забыв уже про свою летнюю от нефиг делать переписку, вовсю вращался в своей
среде: ходил по клубам, устраивал студенческие пати и другие мероприятия,
тусил с друзьями, занимался форумом. Он уже и думать забыл об Оливе; когда
она вновь появилась на форуме, старался особо там с ней не пересекаться.
Олива все поняла, да и сама вела себя спокойно — типа, перестали
общаться, ну и ладно. В конце концов, он же не обязан был все время писать
мне, — думала она, — И то, скажи спасибо, что хоть столько-то
времени писал, ведь это он помог мне пережить разрыв с Вовкой, и хотя бы за
одно это я должна быть ему благодарна, и притом я никакого права не имею
претендовать на что-то еще...
И Олива не претендовала ни на что; она общалась с другими ребятами на
форуме, с которыми у нее тоже завязались довольно дружеские отношения. Форум
засосал ее как наркотик: она уже ни дня не могла прожить без того, чтобы не
зайти туда. Она жила этим форумом: возвращаясь ли с работы или с института
домой, сидя ли на паре или лежа дома в своей постели, она мысленно
прокручивала в своей голове посты, которые рождались у нее вследствие
дискуссий на форуме на различные темы, от естественно-научных, вроде теории
эволюции и предполагаемого конца света от глобального потепления, что
наиболее занимало умы форумчан в то время, до тем, касающихся психологии и
человеческих взаимоотношений. Олива была, пожалуй, наиболее активным
завсегдатаем портала Агтустуд, хоть и не являлась студенткой АГТУ; весь
интерес ее жизни сосредоточился именно там. Она мечтала однажды все же
предпринять путешествие в далекий заснеженный Архангельск и лично
познакомиться с этими ребятами, которые, хоть и были не знакомы Оливе в
лицо, вызывали в ней огромный интерес и симпатию к себе.
Волшебный город Архангельск... — часто думала она, коротая скучную
дорогу домой через унылые темные дворы, — Как бы я хотела очутиться
там, словно Элли в Изумрудном Городе! Я не знаю, как там, но мне почему-то
кажется, что там все совсем не так, как здесь, в Москве. Здесь —
скука, обыденность, серые будни, а там — сказка, волшебство... Там
живут прекрасные люди, простые и добрые. Только там я смогла бы раскрыться,
ведь там никто не знает меня так, как знают меня здесь, и там — я
уверена — никто не будет смотреть на меня с презрением лишь потому,
что на мне старая одежда с рынка, а не последний писк моды от Версаче. Там
ценятся совсем другие качества...
Так восторженно мечтала Олива, кутаясь в свое старое пальто. И невдомек было
окружающим людям, скользившим по ее негламурному виду презрительным
взглядом, что ей на них так наплевать, что она даже не видит их в упор.

Мысли Оливы уже с лета были не здесь.
Но Архангельск находился далеко. А Олива жила в Москве. Поэтому странные
мечты ее пока так и оставались мечтами. И московская жизнь ее, суетливая,
неуютная и бестолковая, катилась своим чередом, не обещая ей ни радостей, ни
каких-либо приятных сюрпризов.
Опять ничего не написал... — думала Олива каждый вечер перед сном,
включая телефон, — Можно было его и не включать... А завтра вторник,
затем среда... Опять вставать в семь часов... И завтра тоже... Да, и завтра
то же, что и сегодня, и послезавтра, и целый ряд скучных, тоскливых дней...

Гл. 6. Встреча форума.

Новогодние праздники в городе Архангельске прошли своим чередом. Отгремели
салюты на Площади Дружбы и у Вечного огня; отыграл свое пьяный гармонист у
елки на главной площади города; откатались на крылатых конях-пегасах и
резных ледяных горках восторженные детишки и отгуляли свои праздники перед
экзаменационной сессией веселые компании студентов.
Ккенг, нервно стряхнув снег со своей куртки и ботинок, вошел в лифт подъезда
и, поднявшись на седьмой этаж, нажал на кнопку звонка. За дверью послышались
шаги и гул многих голосов — очевидно, вечеринка, именуемая встречей
форума Агтустуд, уже была в самом разгаре.
- Серега! — воскликнул уже довольно пьяный Салтыков, открывая
дверь, — Заходи, не стесняйся, тут все свои!
Ккенг нерешительно прошел в коридор и, сняв с себя куртку, высокомерно
оглядел присутствующих в гостиной. Высокомерие это происходило от
неуверенности в себе и некоторой закомплексованности; и чем более Ккенг
робел перед незнакомым ему обществом, тем высокомернее и презрительнее
делался его взгляд. Видно было, что к встрече этой, которая являлась самой
первой встречей форумчан Агтустуд, он готовился с особенной тщательностью:
на нем была фирменная толстовка и новые джинсы; волосы его были обильно
уложены гелем. Ккенг, заработавший на этом форуме репутацию самого
отчаянного спорщика и (как по большей части казалось ему самому) самого
умного и компетентного чела во всех вопросах, затрагиваемых на форуме,
старался и здесь с особенным пафосом держать марку.
В гостиной были только парни: Салтыков и его младший брат Бивис, Паха
Мочалыч, которого почему-то все звали просто Павля, Андрей Торопов,
именуемый на форуме как Райдер, и Леха Ружников, известный на форуме под
ником Флудман.
- Что это у вас такая тухлая встреча форума? — презрительно
бросил Ккенг, садясь на угол дивана, — Хоть бы девчонок позвали для
разнообразия...
Райдер и Павля понимающе переглянулись между собой. И тут свой гонор
показывает! — подумали они, однако вслух ничего не сказали.
- Да Серега, нет проблем! Щас все будет, и девчонки будут, —
засуетился Салтыков и, недолго думая, открыл список многочисленных контактов
в своем мобильном и начал звонить.
- Алло, Наденька? Это Андрей Салтыков, — фамильярно начал он,
позвонив по первому контакту, — С прошедшим тебя Новым годом и
Рождеством! Счастья, успехов, всего-всего! Да, да, спасибо, Надюшкин!
Сслуушай, — приступил он к делу, — Какие у тебя планы на этот
вечер? Да нет, ничего... А у меня предки свалили в санаторий, хата
свободная, да... Мы с друзьями тут тусуемся, только тебя нам не хватает...
Не придешь? Почемуу, Надюшкин?... Ну яасно... Ну как хочешь... Пока-пока.
- Че, Андрюха, обломала она тебя? — заржал Мочалыч.
- Да и х... бы с ней, — неохотно отвечал Салтыков, — Сука,
зазналась. Как же, она же у нас мОдель...
- Ну позвони еще кому-нибудь, у тебя же много баб знакомых, —
сказал Бивис, — А то мы просто тупо напьемся, вот и будет вся встреча
форума.
- Ща я Мими позвоню, — сказал Салтыков, имея в виду одну из
форумчанок Агтустуда.
- Ты знаешь телефон Мими? — удивился Райдер.
- Я ее в профкоме много раз видел — это же Маша Целикова,
редактор газеты Наш темп.
- Мими — редактор газеты Наш темп?
- А ты не знал этого?
- Не знал, — сказал Райдер, отчего-то краснея, — Так
позвони же ей, пусть она придет.
Салтыков энергичным жестом взял телефон и быстро отыскал номер Мими.
- Машенька? Это Андрей Салтыков, главный редактор портала Агтустуд,
— представился он, вероятно, казавшись сам себе особенно важным в эту
минуту, — В данный момент у меня дома проходит встреча форума, на
которую я хотел бы пригласить тебя, так сказать...
- Я читала на форуме о предстоящей встрече, — отвечала Мими,
— Но мне не очень нравится, что она проходит на квартире. Нельзя ли
было организовать встречу форума где-нибудь в кафе, например? Я бы с
удовольствием пришла...

- Не, ну МИми, — протянул Салтыков, почему-то делая в слове
Мими ударение на первый слог.
- МимИ, — поправила его она.
- Ну хорошо, пусть так, — устало согласился Салтыков, — Так
ты придешь к нам на встречу форума?
- Сожалею, но, скорее всего, нет, — отказалась Мими.
- Ну, ясно. Пока-пока.
- Ну что? — спросил Райдер, когда Салтыков закончил разговор.
- Не придет Целкина, — ответил он сквозь зубы.
- Целикова вроде, — осторожно заметил Райдер. Ему не нравилось,
что Салтыков так презрительно отзывался о ней за глаза.
- Все одно, — отмахнулся тот, — Целка она и есть целка. И
ломается как целка, — добавил он, и, передразнивая ее, запищал:
— Мне не очень нравится, что вы собрались на квартире, лучше бы в
кафе, а то я боюсь, вдруг вы меня там все по очереди выебете, и от моей
целки ничего не останется...
- Уа-ха-ха-ха-ха! — заржали Мочалыч и Флудман.
- Ну че делать-то? — заныл Бивис, — Скучно без баб...
- А давайте на форум залезем, вдруг кто-нибудь еще изъявил желание
прийти на встречу! — и Салтыков, недолго думая, уселся перед
монитором.
- Ну чего там? — полюбопытствовал Мочалыч, заглядывая через его
плечо в монитор, — Опять Лоли чего-то написала... Очередную тупость
наверное. Можно даже не читать...
- Меня так бесит эта Лоли! — воскликнул Ккенг, — Я не знаю,
все москвичи, что ли, такие же тормознутые ублюдки, как она, но она меня
нереально бесит!
- Меня тоже, — сказал Мочалыч, — Однако, смотри, Ириска что-
то написала в тему...
- Она хочет к нам присоединиться! — обрадовался Салтыков, —
Но пишет, что не может приехать из Северодвинска, так как автобусы уже не
ходят...
- Мдя, обидно, — вздохнул Флудман.
- Да с чего! — вдруг выпалил предприимчивый Салтыков, — У
меня батина машина есть! Ща поедем — полчаса туда-обратно, захватим ее
— и назад!
- Как ты поведешь машину, ты же бухой! — укоризненно произнес
Бивис.
- Не такой уж я и бухой, — Салтыков уже торопливо надевал в
прихожей куртку.
- Смотри, там гололед, — Бивис все еще пытался образумить брата,
— Не гони там особо, слышь? А то как в прошлый раз попадешь на ремонт
— батя тебе тогда точно голову поперек резьбы отвинтит...
- Едем! — только и воскликнул Салтыков и, не дожидаясь лифта,
ринулся вниз по лестнице.
Несмотря на сильный мороз, машина завелась с пол-оборота, и уже через десять
минут Салтыков, хмельной и отчаянный, гнал по обледеневшей трассе Архангельск-
Северодвинск, втопив, что называется, на всю железку. Пьяному, как известно,
море по колено, так что не прошло и получаса, как он уже мчался назад, везя
с собой в машине Ириску.
- Ой, не гони! — взвизгнула она, замирая от страха, однако
Салтыков, словно гонщик Шумахер, не сбавляя бешеной скорости, удачно
вписался в поворот и, оглянувшись на свою спутницу, улыбнулся ей одной из
своих самых обаятельных улыбок.
Ириска, едва оправившись от испуга, радостно улыбнулась ему в ответ. Ей до
сих пор не верилось, что все это настоящее: ясное звездное небо, гон по
ночной трассе с обаятельным и бесстрашным парнем за рулем, который только
ради нее предпринял такое далекое и опасное путешествие, и теперь везет ее
из сонного скучного дома, где она полчаса назад сидела на диване с попкорном
и смотрела телевизор, коротая пустой рождественский вечер, туда, где ждет ее
море веселья и много красивых мальчиков, среди которых Он, конечно же, более
всех будет снискивать ее расположения. То, что она понравилась Салтыкову,
Ириска угадала почти сразу тем особенным женским чутьем, в основе которого
лежит та самая интуиция, чей голос, как правило, редко ошибается.
Ириска еще раз через зеркало кинула осторожный взгляд на Салтыкова. Лицо
его, квадратное, с некрасивыми очертаниями и не очень чистой кожей, в
сумраке машины и в отсвете ночных фонарей показалось ей прекрасным, почти
совершенным: Ириска поймала себя на мысли, что именно такой и должна быть
истинная мужская красота. На мгновение ей показалось, что все это сон: она
заснула нечаянно на диване перед телевизором, сейчас проснется и окажется
опять в той же комнате, и выяснится, что никуда она не ездила ночью в машине
с этим безбашенным парнем.
Салтыков же время не терял: он беспрестанно молол языком всякую чушь,
которая — он знал это — не могла не нравиться любой девчонке.
Несмотря на двадцать лет отроду, за плечами у него был достаточно большой
опыт соблазнения, и он давно усвоил, что главное в обращении с бабами
— это уверенность в себе и хорошо подвешенный язык. А так как и с тем,
и с другим у Салтыкова проблем не было, то и чувствовал он себя вполне
комфортно. Он покосился на сидящую рядом Ириску и быстро оценил ситуацию.

- Хочешь быть первой леди на форуме? — вдруг спросил он ее,
— Хочешь или нет?
- Хочу, — вспыхнув, произнесла Ириска.
- Значит, будешь, — заверил ее Салтыков, — Такая красивая и
элегантная девушка как ты просто обязана стать королевой.
Ириска зарделась от похвал. Да иначе и быть не могло! — самолюбиво
подумала она, глядя на себя в зеркало, — Кто бы сомневался в том, что
я — королева!
- Смотри на дорогу! — властным тоном приказала она, — Иначе
попадем в аварию по твоей милости, чего я вовсе не желаю.
- Слушаюсь и повинуюсь, — притворно вздохнул Салтыков, —
Прекрасная леди, вы свели меня с ума, и мне трудно смотреть на дорогу, а не
в ваши потрясающие глаза, когда вы рядом.
На въезде в город он остановил машину и быстро выскочил из нее, оставив в
салоне недоумевающую Ириску. Но буквально через минуту он появился, вручая
ей роскошный букет из красных роз.
Ириска была на седьмом небе от счастья. Она даже помыслить не могла каких-то
два часа назад, что ждет ее в нынешний вечер. Салтыков же, взглядом знатока
оценив эффект, который произвели на Ириску красные розы и его красивые
слова, с чувством удачно начатого дела припарковался у своего подъезда.
Ну, сегодня-то я тебя точно трахну, — мысленно произнес он и
галантно распахнул перед Ириской дверцу своей машины.

Гл. 7. Заговор.

Вечеринка была в самом разгаре. Бутылка коньяка, которая стояла в баре, уже
давно была выпита, равно как и водка; за пивом посылалось дважды. Парни, уже
довольно пьяные, безо всяких церемоний развалились на диване и курили прямо
в комнате, что вообще-то в доме Салтыковых было не принято. Но сегодня мало
кто помнил о том, что принято и что не принято; к тому же девушек, кроме
Ириски, больше не было, а право волочиться за нею прочно закрепил за собой
Салтыков. А поскольку Салтыков давно уже занимал место лидера в компании, он
пользовался таким авторитетом, что даже выскочка-Ккенг, который по жизни
всех опускал, прислушивался к его мнению и к нему одному из немногих
относился с уважением. Павля, на правах близкого друга, общался с ним
запанибрата, а для Райдера и Флудмана Салтыков был чем-то вроде Мао Цзэдуна
для китайцев шестидесятых годов. Они почти преклонялись перед его
авторитетом, особенно Флудман; казалось, прикажи только Салтыков — и
он руку сожжет за него.
Салтыков имел особый талант снискивать расположения всех людей, причем он
четко, почти до автоматизма разграничивал стили общения с парнями и с
девушками. Он знал, что к каждому нужно обращаться по имени, и он обращался
по имени к каждому из своего многочисленного окружения, подчеркивая при этом
различия между парнями и девушками — всех парней он называл Паха,
Миха, Леха, придавая своей интонации как бы уважение к их брутальности;
девушек же, всех без исключения, он называл уменьшительными именами
Машенька, Наденька, Оленька, будучи уверенным, что, раз они девушки,
слабый пол, то им по определению должно нравиться это сюсюканье. Кроме
интонационных разграничений, которыми пользовался Салтыков, было в его
характере еще одно свойство, которое не могло не подкупать людей. Свойство
это была лесть.
Салтыков льстил всем, кому, по его соображениям, надо было понравиться, и
зачастую сам не думал того, что говорил. Он знал, что не только девушки, но
и парни обожают комплименты, и он не скупился на них, особенно если человек,
которому он льстил, мог быть ему чем-то полезен. Он льстил всем по
стандартной, избитой схеме: Ккенгу, например, зная, что тот очень горд и
честолюбив, говорил: Серега, я никогда не сомневался в том, что ты далеко
пойдешь; Славе Шальнову, который серьезно занимался бодибилдингом и носил
на форуме громкое имя Гладиатор, он говорил при встрече: Славон, ну ты
Шварценеггер! О девушках и говорить нечего: все у него были красавицы и
умницы. Причем и тут он находил тонкую грань: девушкам с умными мозгами и
внешностью крокодила он говорил, что они красавицы, а симпатичным дурочкам
— что они умницы. И то, и другое — Салтыков знал это —
имело наибольший эффект именно в такой интерпретации. Лесть его зачастую
была грубой, комплименты пошлы и избиты, но они все же достигали своей цели.
Ириска, сделавшись с легкой руки Салтыкова первою леди Агтустуда, с
удовольствием отметила, как почти мгновенно взлетел ее рейтинг в глазах
ребят. Как только она, сопровождаемая Салтыковым, который предупредительно
снял с нее шубу в прихожей, вступила на порог гостиной, все тотчас же
поняли, какое место она занимает в этой негласной иерархии. Райдер и Флудман
тотчас же встали с дивана, уступая ей место; Ириска, протискиваясь между
диваном и журнальным столиком, нечаянно уронила сумочку, поднимать которую
тут же услужливо бросились трое парней.

- Тебе налить пива? — спросил ее Бивис, брат Салтыкова.
- Я не пью алкогольных напитков, — отказалась Ириска.
- Тогда пепси-колы?
- Пошел вон отсюда, я сам обслужу свою даму! — Салтыков
бесцеремонно оттолкнул брата и, налив Ириске пепси в фужер, протянул ей.
Поняв, что остаток вечера король намерен посвятить исключительно своей
фаворитке, и перспектив на дальнейшее продолжение банкета у них нет, Райдер
и Флудман во главе с Мочалычем засобирались домой и торопливо начали
прощаться. Салтыков, всецело поглощенный своей дамой, в их сторону даже не
обернулся, и ребята, все поняв, решили уйти по-английски.
- Серега, ты с нами? — окликнул Райдер из прихожей.
- Нет, — ответил Ккенг, — Я позже вызову такси.
На самом деле Ккенг вовсе не собирался заказывать такси, по той простой
причине, что денег у него с собою было мало, а брать в долг ему не позволяла
гордость. Он жил в Зеленце, и добираться туда зимой в тридцатиградусный
мороз пешком не было никакой возможности. К тому же была большая опасность
нарваться на гопников, которые в это время делали особенно рьяные вылазки.
Очень опасен был путь на левый берег через Соломбальский мост: про этот мост
ходили легенды, что мало кто, очутившись без транспорта на этом мосту,
возвращался оттуда целым и невредимым. Вон — далеко ходить не надо
— на прошлой неделе Кузька-первокурсник, возвращаясь пешком через мост
к себе домой на Сульфат, попал на гопников, так они его отметелили так, что
тот без половины зубов домой пришел. И то, считай, легко отделался, в
Правде Севера за декабрь вообще напечатали, что мертвого парня нашли под
мостом — он скончался от ножевых ранений и пролома черепа. По
установленной версии, гопники позарились на то, что у парня был с собой
мобильный телефон и деньги, а он, дурачок, еще пытался сопротивляться, от
этого-то и пострадал. А главное — мобила-то, из-за которой его убили,
оказалась дешевкой, и денег было всего двести рублей. Вот и пойми...
Ккенг, помимо своего гонора, о котором знали все, имел также в своем
характере другое, не менее ярко выраженное свойство, которое он, однако,
тщательно ото всех скрывал: патологическую боязнь опасности, угрожающей
жизни и здоровью. Ккенг боялся гопников до дрожи в коленях; он панически
боялся, что его могут убить или покалечить. Перспектива нарваться на
гопников, возвращаясь ночью пешком в Зеленец, ему отнюдь не улыбалась,
поэтому оставался только один вариант — прокантоваться здесь до утра,
чтобы иметь возможность уехать отсюда хотя бы на первом автобусе.
- Че-то как-то тухло все прошло, — недовольно пробурчал он,
наливая себе в стакан коньяку.
- Да ладно те, Серега, ничего не тухло, — оправдывался Салтыков,
— Нормально посидели...
- Андрюха, Оливе в Москву позвони, — внезапно встрял Бивис,
— У тебя же есть ее телефон...
- Ты че, с Оливой общаешься? — презрительно бросил Ккенг, —
Ты общаешься с этой тормознутой москвичкой, которая засрала своими тупыми
постами весь форум?
- Да я с ней уже не общаюсь, — отмахнулся Салтыков, — Так,
одно время она мне писала, я сначала отвечал, потом не стал.
- Так-так! — ядовито произнесла Ириска, вырываясь из его объятий,
— Что значит: писала? Ну-ка, давай говори, что у тебя с этой
московской крысой!!!
- Ирочка, я тебе клянусь! — воскликнул Салтыков, — Поверь
мне, что я тебя обожаю! Если бы Олива была последней женщиной на этой земле
— даже тогда бы я с ней на одном поле срать не сел!
- Правда? — недоверчиво и вместе с тем поверив, спросила Ириска.
- Ну, конечно, правда! Ты настоящая королева! А пообщавшись с ней, я
только убедился в том, что она страшная зануда и законченная неудачница.
- Что правда, то правда, — подтвердил Ккенг, — Я только не
понимаю, что она забыла на АГТУшном форуме? Видать, у себя в Москве она
полнейший отброс общества, раз ищет общения здесь, в этой провинции.
- Кто бы сомневался, — ехидно сказала Ириска, — Наверняка
это какая-нибудь страшная, жирная уродина в очках! Я на все сто уверена, что
ни один парень ни разу в жизни не захотел ее!
- Так оно и есть, — подтвердил Салтыков, — Ей девятнадцать
лет, а она все еще целка...
- И кричит об этом на весь форум, — добавил Ккенг.
- Да вообще пипец, — присоединился Бивис, — А как она
писала про плановый коридор? Такой бред несла, что я подумал, не иначе как
из белых столбов сбежала...
- А наш с ней спор две недели тому назад в теме о конце света? —
воскликнул Ккенг, — Я вообще ненавижу, когда человек спорит о том, в
чем ни хрена не разбирается! Вот ты, Андрюха, сам рассуди: ну может ли быть
конец света от столкновения с астероидом, как она говорит? Это же бред!

Понимаешь? Бред полный! Потому что, во-первых, диаметр такого астероида
должен быть не менее восьмисот метров, и скорость его должна быть по крайней
мере, ну, сто километров в секунду... Иначе это просто бросовый камешек,
абсолютно безвредный. И опять же, не факт, что даже такой астероид
столкнется с Землей в ближайшее время, ведь вероятность такого столкновения
может появиться раз в пятьсот тысяч лет; а во-вторых, с учетом того,
насколько далеко шагнула наша цивилизация, с учетом того, что мы уже скоро
на Марс полетим, ее версия о конце света от какого-то там астероида —
просто редкостная тупость! — закончил Ккенг свой монолог и с важным
видом умного человека горделиво оглядел присутствующих.
- Ну, не скажи, — заметил Бивис, — Если Земля окажется в
точке пересечения, столкновение неминуемо произойдет; к тому же, астрономы
недавно выявили наличие в околоземном пространстве крупного астероида с
километровым диаметром...
- Хватит, хватит, хватит! — замахала руками Ириска, — У
меня уже голова кругом идет от ваших умных разговоров! От того, что вы тут
умничаете про астероиды, ничего не изменится! А вот ситуацию с Оливой мы
могли бы изменить, если бы захотели...
- Как изменить? — презрительно бросил Ккенг, — Как можно
изменить эту тупую неудачницу, которая лезет, куда ее не просят, и спорит об
астрономии, в то время как ни хрена в этом не понимает, и даже пульсара от
черной дыры не отличит...
- Опять ты со своими черными дырами! — воскликнула Ириска, но тут
же поправилась: — Сережа, я полностью солидарна с тобой, она у меня у
самой давно в печенках сидит! Пора поставить на место эту пришлую дрянь!
- Я тоже думаю, что давно пора, — согласился Ккенг, — Она
меня просто бесит!
- На нашем форуме ей не место! — вдохновилась Ириска, — Но
ничего, я буду не я, если в неделю не вышибу ее с форума ссаной метлой! И
ты, Сережа, мне в этом поможешь, — безапелляционно заключила она.
- Я сам заинтересован в этом не меньше, чем ты, — сказал Ккенг.
- Андрей, а ты чего молчишь? — напустилась Ириска на Салтыкова,
— Ты же главный на Агтустуде — неужели ты и дальше будешь
допускать, чтобы какая-то там московская лахудра окончательно захватила наш
форум? Ясно же сказано, что форум только для студентов АГТУ — она не
студентка АГТУ, и ей там не место. Так что выбирай: или я, или она!
Салтыков вымученно улыбнулся. Несмотря ни на что, ему жаль было эту
несчастную Оливу — но и противостоять Ириске, особенно теперь, когда
он ничего не желал так сильно, как ее, он не мог.
- Конечно, ты, — пробормотал он, целуя ее.
- Так решено, — заявила Ириска, — А в доказательство того,
что я — первая леди на Агтустуде, сотри сейчас же ее номер из записной
книжки.
Салтыков вздохнул, но не посмел ослушаться своей пассии, и тотчас же удалил
из своего телефона номер Оливы.

Гл. 8. Хали-гали Кришна.

Паззл из двух тысяч деталей с огромным замком на картине собирался медленно
и трудно. Олива собирала его две недели — как раз в течение всех
зимних каникул после сессии. Сессию она закрыла, только особой радости от
этого не испытала, ибо душу ее терзали переживания, стараясь заглушить
которые хоть отчасти, она и собирала целыми днями этот огромный паззл.
Олива собирала эту огромную картину, сидя с ногами на разобранном столе,
который занимал полкомнаты; в магнитофоне, что стоял там же, целый день
звучало радио. Олива любила радио из-за того, что там было много хорошей
музыки, но не любила его из-за рекламы и болтовни ди-джеев, поэтому всякий
раз, когда песня на одном радио прерывалась рекламой или этой дурацкой
болтовней, она тотчас же принималась искать музыку на другом радио.
- ...Люди бесятся с водки, люди бесятся с жиру, люди думают вечно одно,
Люди тычут в спину, их пальцы горят, а в ботинки стекает дерьмо...
Да только мне плевать, ведь это их дерьмо,
Это их проблемы, а мне все равно, — подпевала Олива в такт песне,
— Действительно, это их дерьмо, а мне все равно... И мне должно быть
все равно: что у меня может быть общего с этими людьми? Ничего, решительно,
— внушала она себе, — Да, я ошиблась в них, горько ошиблась. Я
рано обрадовалась, думая, что нашла друзей, которых я полюбила всей душой, а
они оказались волчьей стаей...
Небо уже было почти собрано, только непонятно было, откуда взялась эта
деталь, которая никуда не подходила. Олива вертела ее так и эдак,
прилаживала ее и туда, и сюда — деталь не подходила, хоть и была
такого же цвета, как небо.

- ...Но я смогу найти то, что смог потерять,
Мне не нужно крыльев, чтобы летать...
Так и я, наверное, как эта неприкаянная деталь, ищу свое место в жизни и не
нахожу... — думала Олива, — Я думала, что мое место в
геологоразведочном университете, куда я перевелась из педагогического
— ошиблась; думала, что мое место рядом с Вовкой — тоже
ошиблась. Открыла для себя, наконец, этот город Архангельск, полюбила его,
полюбила и этих ребят на форуме — и что же? И там я оказалась не ко
двору, что они взяли и просто вышвырнули меня оттуда...
И Олива с болью в десятый раз прокрутила в своей голове, как это было.
...А как, собственно, это было? С чего все это началось? — снова и
снова задавала она себе этот вопрос, — С того ли, что я схлестнулась с
Ккенгом, когда он вдруг ни с того ни с сего обозвал меня на форуме
неудачницей, и я не смогла это проглотить? Или, может, с того, что на форуме
появилась некая Ириска, которую я вообще не трогала, а она первая непонятно
с чего окрысилась на меня? Я знаю, она теперь девушка Салтыкова... А
Салтыков что же? Салтыков, который самый первый откликнулся тогда летом,
когда меня бросил Вовка, Салтыков, который писал мне на протяжении двух
месяцев, с которым мы подружились и так хорошо общались — теперь этот
Салтыков сказал, что ему надоел на форуме флуд, и если мы не прекратим
перебранку, он вынужден будет принять строгие меры, забанив профиль того,
кто является причиною этого скандала. Естественно, было понятно, что он не
собирался забанивать ни Ккенга, с которым он дружит, ни тем более свою
обожаемую Ириску. Но к чему были эти завуалированные угрозы? Так бы сразу и
сказал, что я там не ко двору...
И Оливе впервые открылась вся душевная мерзость этого человека, вся та
грубая, неприглядная правда, на которую она и хотела бы закрыть глаза, если
бы все не встало перед ней с той ясной очевидностью, которая подобно яркой
электрической лампе не может не резать глаза. Она поняла, что причиною всего
был не Ккенг, и даже не Ириска — эти люди были лишь следствием, а не
причиной. Да, Олива понимала, что она могла не нравиться Ккенгу и Ириске
— но если бы не тот человек, что сидел за кулисами кукольного театра,
дергая их за нитки и незаметно управляя спектаклем — ничего бы этого
не случилось. Ведь скандал этот с последующим уходом Оливы с форума,
произошел не с бухты-барахты — все пошло от той рождественской встречи
агтустудовцев, на которой и созрел заговор против нее. Олива знала, что
именно тогда Ккенг впервые пришел на встречу, а Ириска стала девушкой
Салтыкова. То, что Салтыков был авторитетом в этой компании, Олива тоже
знала, и в его руках было позволять или не позволять вытравливать ее с
форума. То, что произошло, произошло если не с его подачи, то уж, во всяком
случае, с его молчаливого согласия, и если Олива раньше относилась к
Салтыкову с огромной симпатией, то теперь кредит его в ее глазах оказался
подорван.
- ...Где ты будешь завтра, тута или тама,
Хали- гали Кришна, хали-гали Рама...
Да, я проиграла в этой борьбе. Ккенг забил решающий гол в мои ворота, и
теперь, вероятно, чувствует себя героем-победителем, не говоря уже об
Ириске, — текли в такт музыке ее невеселые мысли, — Ириска, эта
семнадцатилетняя соплячка, которая во сто крат противнее и глупее меня, и
своею глупостью куда больше могла бы вызвать неприязнь того же самого Ккенга
— она теперь пользуется на форуме всеобщим уважением и респектом
только потому, что у господина Салтыкова на нее, видите ли, хуй встал. А что
Салтыков? Только видимость создает того, что он лидер, а на самом деле он
— просто тряпка, идущая на поводу у своих похотей. И как все видят в
нем только эту оболочку, и не видят его гадкого и гнилого внутреннего
содержания? Неужели только я одна вижу его так, а остальные не видят, или
видят, но молчат?...
Олива переключила Наше радио, на котором началась реклама, на радио
Максимум. Там звучала песня Guano Apes.
Черт возьми, а я ведь могла победить Ккенга! Могла одним ударом, одним
словом, метко брошенным, сломать его, раздавить как презренную гниду! Могла
перебить их всех как пустые горшки! Могла! Но не сделала этого, —
вновь и вновь думала Олива, — Я бы сказала ему: ты сам неудачник, и
кучу доводов привела бы, почему это так. Я бы сказала этой гадкой Ириске,
что зря она себя воображает первой леди на Агтустуде, что Салтыкову она
нужна только на время, чтобы потрахаться, а когда она надоест ему, он ее
бросит!
Невысказанные слова эти клокотали в ее горле, и чем язвительнее получались
монологи, с которыми она мысленно обращалась к своим врагам, тем обиднее и
больнее становилось у нее на душе оттого, что в реале она им этого так и не
высказала.

Ничего, пусть пока торжествуют. Жизнь все расставит на свои места, и им все
еще вернется бумерангом, — промелькнуло в голове у Оливы, — Я
знаю, что рано или поздно им все аукнется. Так что...
Хорошо смеется тот, кто смеется последним.

Гл. 9. Дневник Ккенга.

Несмотря на свой гонор и открыто демонстрируемое презрение к неудачникам,
Ккенг не считал себя очень уж везучим и успешным. Напротив, ему часто
казалось, что жизнь несправедлива к нему. Жизнь и правда не баловала Ккенга:
с самого детства ему приходилось терпеть унижения, сначала от
одноклассников, потом от девушек. Особенно наплевала ему в душу некая Женя:
она была красива и знала об этом, и ей вовсе не нужен был бедный студент из
гопарского поселка Зеленец. Она умела влюбить его в себя, и так же умела
мучить; она умела одной фразой, одним жестом задеть его, выбить из колеи
надолго. Она больно била по его самооценке; Ккенг часто думал, что самое
лучшее было бы забыть ее, и начать жизнь с чистого листа, забыв все то
прошлое, что давит и гнетет непереносимо. Но забыть Женю он не имел в себе
моральных сил; да и как начнешь новую жизнь здесь, в этом заплесневелом и
тухлом городке, где невозможно выйти на улицу без того, чтобы встретить
знакомых, и где о тебе и твоих проблемах знает каждый куст и каждый камень?
Ккенг ненавидел Архангельск, ненавидел Зеленец, ненавидел всю эту окружающую
его обстановку: серые блочные дома-пятиэтажки, низкие деревянные хибарки, в
которых еще жили люди, незаасфальтированные ухабистые дороги, покосившиеся
деревянные тротуары, серое небо, арктические зимы по девять месяцев в году.
Как несколько человек могут смотреть на одну и ту же картину, а видеть ее
по-разному, так и Ккенг не видел того, что очаровывало Оливу: красот
северной природы, пушистых морозных деревьев, огромного алого солнца,
красящего позолотой холодные величавые воды Северной Двины; а видел только
эту слякоть на дорогах и эти серые дома. Он грезил о Москве; летом ему
довелось побывать там, и блеск и великолепие большого города сразили его
наповал. Ккенг был очарован Москвой, ее шикарными магазинами, ее величавыми
зданиями и ее сверкающими на солнце навороченными автомашинами, блестящим
потоком мчащимися по невиданным широченным проспектам и магистралям.
Вот это жизнь, настоящая жизнь! — думал он, с восхищением глядя на
панораму Москвы, что открывалась его взору, — Вот где настоящее море
возможностей, вот где мечты превращаются в реальность! И как эти москвичи
могут быть такими тупыми, что, имея реальную возможность жить здесь,
наслаждаться всем этим великолепием и брать от жизни все, сидят на жопе и
ноют, как у них все плохо? Да если б я оказался на месте той же самой Оливы
— уж я-то тут горы бы свернул! Почему в жизни так получается:
возможности есть у тех, кто не умеет ими пользоваться, а кому они реально
нужны — у тех их нет?...
Вернувшись в свой Зеленец, Ккенг особенно остро ощутил, что больше не может
продолжать жить в провинции. После яркой и шикарной Москвы родина показалась
ему такой серой и убогой, что у него аж зубы заломило от тоски. Усугубляло
ситуацию еще и то, что он жил один в квартире; хоть у него и были приятели,
он держался с ними чопорно и вызывающе: не хотел прослыть неудачником. Ккенг
вел дневник в Живом Журнале, и только этому дневнику он мог доверить то, что
творилось у него на душе.
Снова какие-то непонятные сны... перепутанные с реальностью.
Проснулся снова с какой-то тоской.
Тоска... тоска... зеленая.
Во снах было все так красочно, столько жизни и столько новых впечатлений, а
здесь... фу, мрак!
Место не есть гуд. Пора валить отседова!
И вроде не депрессия, и вроде хочется жить и радоваться, но когда вижу всю
эту унылую жииизнь! Непонятных людей... да и вообще каких-то пьяных
отморозков... злость берет!
Очень тяжело быть одному... Многие не знают, как это тяжело. Жить в пустой
квартире, не в городе. Знать, что к тебе никто не приедет. Знать, что вечер
за вечером ты один. Сам с собой. Знать, что у тебя нет любимого человека и
знать, что тебя никто не любит. Да и кому ты нужен, если сам в себе
разобраться не можешь? И что дала мне психология? Она исковеркала всю
реальность, пускай и наивную, но... теперь есть реальная реальность. Теперь
люди для меня — это не загадочные существа, а всего лишь объекты для
наблюдения. Набор команд и действий. А раньше над каждым человеком парила
аура загадочности.
Зря я пишу этот пост, так как его может прочесть моя потенциальная девушка и
сказать Фу, неудачник. Чужие проблемы нафиг никому не нужны. Пост должен
был быть ярким, жизнерадостным. И все эта психология. Вот так она и ломает
взгляды. Права поговорка, меньше знаешь, крепче спишь.

Порой кажется, что твой уход из жизни никто и не заметит... и никому ты не
нужен. Досадно так.
Одиночество сводило его с ума; день за днем, вечер за вечером он был один,
наедине со своими мыслями. Мысли не давали ему спать; часто среди ночи ему
становилось страшно, он вставал с кровати, включал свет и садился за
компьютер.
Мне кажется, что я дома не один, и мне становится страшно, еще я боюсь
Жени. Я иногда разговариваю сам с собой... что происходит? Еще я чувствую,
что во мне сидят два сознания. Одно очень доброе и нежное, но его чертовски
мало, а другое злое, жестокое, эгоистичное, хитрое... его семьдесят
процентов. И я постоянно спорю сам с собой, а правильно ли поступил? Это
нормально?! Пожалуй, для полного комплекта мне не хватает галлюцинаций. Но,
думаю, ждать еще недолго...
Заберите меня отсюда!!! Мой мозг уже не выдерживает! Меня уже всего
разрывает на куски!
Мне уже давно пророчили окончание жизни в психушке, давно... Видимо
пророческие слова были. Я скоро сломаюсь, сяду в угол, изо рта польется
слюна... взгляд пустой. Если меня найдут, то хорошо, если нет... умру с
голода.
И самое главное... жажда знаний все так же сушит мое сознание. Я хочу знать
все, обо всем, обо всех. Хочу быть везде, хочу быть лучше всех, хочу все...
хочу сразу!!!
Я больше не могу...
За дверью по ночам часто скрипела половица. Ккенг чуть ли не до обморока
боялся этого скрипа, и всякий раз, заслышав его, судорожно прятался под
одеяло с головой.
Это, наверное, называется параноидальная шизофрения.
Черт, мне реально кажется, что за дверью кто-то ходит...
Спать, спать, спать...
Ккенг тяготился одиночеством, но и бухие компании вроде компании Салтыкова,
где он иногда бывал, доставляли ему мало удовольствия. Хоть ему и поднимали
самооценку льстивые слова Салтыкова и кажущийся респект со стороны этого
лидера агтустудовцев, Ккенг в глубине души считал его таким же примитивным
гопником вроде тех, что околачивались у ларька на автобусной остановке в
своих шапках, заломленных на затылок, и с сигаретами Беломорканал в гнилых
и щербатых зубах.
Млять! Ну какого лешего я такой умный? Был бы обычным гопарем-колхозником и
не думал бы ни о чем! Лишь бы набухаться, да девушек пое... Вот и все. Не
жизнь, а радость! А здесь каждый шаг, каждое действие, каждое слово
подвергается жесточайшему анализу, выделяются ключевые моменты, что
сопоставляются с шаблонами поведения, заложенными в моей памяти. Анализ всех
взаимодействий, анализ каждого слова. Каждого действия! Блиииин! До чего же
я все продумываю! Я не делаю лишних движений вообще! Каждое слово, каждое
прикосновение... каждый жест. Боже! Я как ходячий учебник психологии...
Ккенг не мог вспоминать Оливу без презрительной усмешки. В глубине души он
не менее презирал и Ириску, считая ее глуповатой. Он прекрасно понимал, что
рано или поздно девочке придется сильно обжечься, и тем больнее ей будет
падать с пьедестала, на который так неожиданно и быстро воздвиг ее Салтыков.
Меня очень сильно начинают бесить наивняги, которые думают, что жизнь такая
сладкая и прекрасная штука. Что любовь живет вечно, что бывает она и до
гроба. И если ты им пытаешься втолковать обратное, то встречаешь лишь волну
критики в свой адрес. Говорят, что просто у тебя такого никогда не было, что
ты не умеешь любить.
И потом смотришь на этих людей, убитых горем от того, что их бросил(а)
любимый парень/девушка. Я, конечно, сочувствую, но в душе... усмешка. Вот
такие истины.
Жизнь — не сладость, как думают многие люди. Жизнь борьба —
выживет сильнейший.
Хотя, может, я так считаю потому, что нахлебался горя. Сколько всего было в
столь короткий период, в те двадцать лет...
Он исписывал целые страницы в дневнике, смутно надеясь, что однажды, когда
все переменится, он уничтожит все эти записи, и вместе с ними и все плохое,
о чем писал он туда.
Я раньше часто запихивал голову в песок, и от этого мне было плохо, мне
было ужасно! А теперь, а теперь... а теперь нет.
Вот и с Женей такая фигня. Сегодня она должна была ко мне приехать, а не
приехала... не брала трубку, потом взяла и заявила, что чуть ли не я все это
придумал и вообще, я что, не понимаю, что у нее сегодня курсы, и в АГТУ надо
заехать? Вчера разговор был... а ну его в жопу — этот АГТУ! Давай я с
утра к тебе приеду! Вот и так. А сегодня я, как последний лох, сглотнул ее
наживку. Проглотил. Сказал, что да, Женечка, ты права, а я не прав. Не
подумал о твоих курсах. Потом она обещала мне перезвонить через некоторое
время. И вот я сижу один и размышляю. Серега, неужели ты такой размазня?
Неужели ты не сможешь ее послать? Да она вертит тобой, как хочет! Посмотри,
кто ты в ее глазах! Ты никто! Ты тряпка! Да она готова тебя положить у
коврика и каждый день ноги об тебя вытирать, а ты будешь рад! И будешь
говорить, что она все правильно делает! Ничтожествоооо...

Вот и сидел я в таких раздумьях и понял, что в себе копить это нельзя. И
решил ей высказать все то, что я о ней думаю. Прошел час, звонка нет. Я
позвонил ей, она не ответила. И так только на третий раз мне ответила. Я
спросил любезно, а почему она не перезвонила, на что она мне ответила: Что
вы все меня сегодня достаете?
Секунда, мысль, взрыв: Достаю? Да ты просто дура!!!
На что ответ: Что ты на меня кричишь? и бросила трубку!
Я ей написал три сообщения, в которых выразил все свои теплые чувства к
ней! Не стеснялся в выражениях... дура, тупица, тварь! Излил ей всю душу!
Сказал ей, чтобы забыла мое имя, чтобы никогда мне не звонила и не писала!!!
Иначе я ее в клочья разорву!!!
И хотя я понимаю, что я потерял человека, потерял навсегда, но на душе так
легко и приятно стало! Так пусть знает свое место! И пусть знает, что меня
надо уважать!
Жаль, что я это ей не сказал в лицо, а ведь так хотелось! Хотелось сломать
ее сознание, подавить ее волю! А, ну и ладно! И так хорошо.
Главное, чтобы смс дошли в полном составе, иначе тупо получится.
И пошла эта Ж в Жо...!!!
Все, конец истории.
Ккенг неоднократно пытался завязывать с дневником, чувствуя, что чем больше
он уделяет ему внимания, тем сильнее распаляет сам себя. После истории с
Женей хоть и не сразу, но он почувствовал, что прошлое стало отпускать его.
Тогда-то Ккенг окончательно решил все бросить и уехать в столицу строить
новую жизнь, поняв, что больше его ничего не связывает ни с этим городом, ни
с этими людьми.
Сижу дома, тухну.
Звонил вчера братишка из Москвы. Рассказывал, как там все круто и здорово.
Как носился на карте по трассе где-то в центре. Веселуха, говорит! Скорее бы
в Москву.
А, вот еще что вспомнил. Позавчера мне на домашний звонили какие-то дуры и
молчали в трубку. Я попытался их как-то разговорить, вроде слегка
поговорили. Ну, они неудачницы, это сразу видно. Может, еще в школе. А вот
кто такие? Откуда мой телефон знают?
Потом они начали меня всячески оскорблять. Хм, а кому я что плохого сделал?
Ну туповатые. Оскорбления такие же... не задели никак. Я включил громкую
связь, включил музыку и слушал их. Словами тупой, козел, неудачник и еще что-
то словарный запас их был ограничен, но меня они повеселили. Всегда приятно
видеть, что вот такие горе-унижатели нифига не могут меня достать. И от
этого они бесятся. А это мне так нравится.
Правда так и не понял, кто это, ну да ладно. Пусть идут с миром.
Грешно смеяться над больными людьми.

Гл. 10. На турбазе.

На турбазе Илес, где расположилась большая компания форумчан, вовсю
пригревало апрельское солнце. Снег в лесу еще не растаял, и кое-кто даже
катался по нему на лыжах.
Ириска с самого утра была в дурном настроении. В последнее время она стала
замечать, что Салтыков как-то охладел к ней. Прежде, бывало, жить без нее не
мог, то и дело твердил ей, как он ее обожает. А теперь — ноль
внимания, фунт презрения. Холодность его чувствовалась во всем, и
сегодняшний день отнюдь не был исключением. Салтыков совершенно не уделял
внимания Ириске: как ни в чем не бывало он болтал с форумчанами, а на нее
даже не смотрел. Она злилась ужасно, ибо чувствовала, что то, что до сей
поры считала своим, больше ей не принадлежит. Но почему? Почему он к ней
охладел? Неужели... неужели опять спутался с этой мерзкой Оливой?! Как-то
раз, ковыряясь у него в телефоне, она нашла ее смски, которые Салтыков почему-
то не удалил. Ну и, понятное дело, учинила ему допрос: какая-такая Олива? Уж
не та ли лахудра с форума? А какого хрена она ему еще пишет? Ах, просто
знакомая... Знаем-знаем мы знакомства-то эти. А дай-ка мне ее телефон,
разговор у меня к ней... женский... Ах, не дашь?! Ну, тогда мне все ясно...
Теперь, конечно, с Оливой покончено. Вроде бы. Но Ириске от этого все равно
было не легче. Салтыков разлюбил ее — это было ясно как белый день.
- Андрей! — прошипела Ириска, подойдя к компании и схватив
Салтыкова за рукав, — Андрей, мне надо с тобой поговорить.
Он нехотя поднялся. Она же, вцепившись ему в руку мертвой хваткой, повела
его за угол. Он отстраненно смотрел куда-то мимо нее и молчал. Будто заранее
знал все, что она ему скажет.
- Объясни мне, что происходит?! — истерически завопила Ириска,
— Я тебя спрашиваю! Ты весь день меня игнорируешь!!! Я, между прочим,
все еще твоя девушка, если ты не забыл!
Салтыков невозмутимо молчал. И от его молчания Ириска завелась еще больше.
- Андрей, я к тебе обращаюсь! Почему ты мне не отвечаешь? Почему ты так
ведешь себя со мной?!
- Так, перестань орать. Если ты будешь повышать на меня голос, я вообще
разговаривать с тобой не буду.

- Андрей!!!
Он резко вырвал у нее свою руку и ушел. Ириска в немом оцепенении постояла
там еще секунды две и пошла за ним. Салтыков же, увидев ее, чертыхнулся и
пошел нервно курить. Он уже сто раз пожалел, зачем он с ней связался.
Увлечение, пришедшее к нему зимой от нечего делать да в пьяном угаре, прошло
бесследно. Она была чужим человеком, ничего общего. Салтыков уже давно начал
тяготиться ею, а теперь особенно. Он знал, что если Ириска примется
истерить, то это надолго. Щас еще реветь начнет... Тьфу, пропади ты
пропадом!
Он ходил по комнате из угла в угол и никак не мог успокоиться. Даже сигареты
не помогали. К нему подошла Катя, симпатичная светловолосая девушка с
мягкими чертами лица, известная на форуме как Дикая Кошка. Она ласково
обняла его за плечи, попыталась успокоить.
- Пойдем, пойдем в другую комнату, ты успокоишься... Пойдем, все будет
хорошо...
Салтыков сам не помнил, как оказался с ней в другой комнате. Дикая Кошка
обнимала его, он чувствовал у себя на лице ее мягкие волосы и губы, слышал
ее вкрадчиво-страстный шепот. Инстинкт сделал свое дело: он обнял ее, и они
тут же опустились на тахту.
Тем временем Ириска обежала всю турбазу вдоль и поперек в поисках Андрея.
Его нигде не было. Она спрашивала у ребят, где он, они, конфузясь, пряча
глаза, говорили, что не знают... не видели... Как будто им стыдно было перед
ней. Она рванула на себя дверную ручку, и... застыла в немом оцепенении.
Ее Андрей и Дикая Кошка, не обращая внимания на стоящую в дверях с разинутым
ртом Ириску, на тахте занимались любовью.
...Она брела по коридору, ничего не видя перед собой. Перед глазами ее
стояла эта картина, в голове стучала лишь одна мысль: как он мог так с ней
поступить??? За что?! Еще вчера, кажись, была первой леди на форуме, а
теперь — как грузовиком перееханная... И ребята все видели, знают...
Как теперь им в глаза смотреть...
Ириска добрела до кухни и уже там дала волю слезам. Пришел Панамыч, пытался
ее успокоить, но тщетно: она рыдала истерически, точно так же, как год назад
в далекой и чужой Москве рыдала Олива по своему неверному Вовке. Меньше
всего Ириска сейчас думала об Оливе: она настолько ненавидела и презирала
ее, что ей бы и в голову не пришло ставить себя на одну доску с ней, хотя,
казалось бы, не им ли было помириться и понять друг друга? Ведь обе
оказались в одной и той же шкуре — шкуре брошенных девушек.
А Салтыков тем временем, нимало не заботясь об Ириске, уже вовсю мутил с
Дикой Кошкой. Он был даже рад тому, что все так получилось: не пришлось
ничего объяснять ни Ириске, ни кому бы то ни было. Так же, как и Оливин
Вовка, да и вообще наверно как многие парни, Салтыков терпеть не мог толочь
воду в ступе, то есть выяснять отношения с девушками, особенно с теми,
которые ему уже надоели, и от которых он хотел бы избавиться, как от
ненужного мусора. Как и многим парням в этом возрасте, ему от девушек нужен
был только секс, и он получал его, пуская в ход всю свою природную тактику и
обаяние. Но проблема была в том, что девушки привязывались к нему, а ему это
было не надо. Он хотел легких, ни к чему не обязывающих отношений. Иногда
ему казалось, что он не способен на настоящую любовь — похожие чувства
испытывал лишь однажды, к Тане Сумятиной. Но через полгода даже Сумятина
надоела ему; все ее недостатки начали лезть наружу и тем самым бесить его.
Ему не нравилось, что она пыталась ограничить его свободу, требовала к себе
внимания, которое со временем он смог выдавливать из себя лишь по капле.
После разрыва с Сумятиной у Салтыкова было много случайных девушек на одну
ночь, он легко с ними сходился и так же легко расставался.
Роман с Дикой Кошкой шел легко и непринужденно. Катя оказалась неглупой,
спокойной девушкой, легкой на подъем, и по всем параметрам устраивала
Салтыкова. Она не требовала от него ничего, и сама считала, что отношения
современной молодежи должны быть легкими и ни к чему не обязывающими. В
постели она его полностью удовлетворяла, да и он ее тоже, им было хорошо
вместе, и встречи были совершенно необременительны для них обоих.
Но ничто не вечно под луною. Как-то раз среди ночи Салтыков почувствовал
себя плохо. Приехала скорая, забрала его в больницу. Там ему разрезали
живот, подозревая аппендицит. Целый месяц после этого ему пришлось
проваляться в абсолютно беспомощном состоянии, он даже ходить не мог, ибо
шрам не заживал, и кровь постоянно шла. Дикая Кошка, конечно, навестила его
пару раз для приличия, но сидеть около больного и ходить за ним ей
совершенно было не в кайф. Она была современной девушкой, а не какой-нибудь
там старухой-сиделкой: весна звала на подвиги, хотелось развлекаться, жить
полной жизнью. К тому же ей подвернулась возможность на майские праздники
съездить к родственникам в Питер, и она не стала ее упускать.

После отъезда Дикой Кошки Салтыков почувствовал себя как никогда одиноким и
беспомощным. Он не обижался на Дикую Кошку и не осуждал ее: она ведь, по
сути, ничего ему не должна, и не обязана находиться около него. У нее теперь
своя жизнь, не связанная с ним, и Салтыков прекрасно понимал, что отношения
их кончены. Некого было винить, что так получилось, да и не он ли сам хотел
этих легких и ни к чему не обязывающих отношений? Что хотел, то, собственно,
и получил.
Самое время было сейчас вспомнить об Оливе. Но ему было неприятно вспоминать
ее. С тех пор, как она ушла с форума, прошло несколько месяцев. Где-то в
феврале он случайно нашел в интернете ее блог, где она писала о своих
переживаниях после того как Ириска и Ккенг выжили ее с форума. Салтыкову
было чертовски жалко ее, он чувствовал, что и его вина в этом есть. Он
написал ей в комментарии, что очень жалеет о том, что она ушла с форума,
просил вернуться, говорил, что ему не хватает ее. Олива, прочитав
комментарий, ответила, что ей тоже очень жаль, но вернуться на форум она не
может. В глубине души она, конечно, надеялась, что Салтыков напишет ей еще
что-нибудь, но он, прочитав ее ответ, не стал больше ничего писать. Если он
и был в чем-то виноват перед ней, подумал он, то просьбой вернуться на форум
если и не полностью, то хотя бы частично эту вину с себя снял. Продолжать же
с ней дальнейшее общение, погружаться в это депрессивное болото он не хотел.
Ему было жалко ее — ничего более. И жалость эта была наполовину
брезгливая, как к бездомной голодной собаке — когда человек, движимый
состраданием, бросает кусок колбасы изголодавшейся псине и даже осторожно
гладит ее по спине, но когда видит, что несчастное животное, тронутое лаской
случайного прохожего, уже готово принять его за своего хозяина, встает и
идет следом за ним по пятам — человек медленно, но верно ретируется.
Он готов пожалеть бродячую собаку, накормить, приласкать, но брать ее в свой
дом — нет...
Салтыков вспомнил жалкие, депрессивные записи Оливы в блоге, который он
иногда украдкой читал. Он невольно подумал, что она, возможно, сидела бы с
ним тут, у его изголовья, с выражением тупой скорби на лице. Подумал и тут
же отогнал эту мысль: нет уж, нафиг. Рано вы меня хороните, подумал он, у
меня вся жизнь впереди, я встану на ноги, буду много работать, добьюсь еще
больше того, что уже добился. Он вспомнил Ккенга, его упрямый, твердый
взгляд из-под опущенной на глаза челки, его слова о том, что надо вырываться
из этой заплесневелой провинции. Теперь Ккенга нет в Архангельске: он уехал
в Москву искать красивой жизни.
Может, и мне податься после универа в столицу? — промелькнуло в
голове у Салтыкова, — В Питер, или в Москву... — при упоминании
о Москве ему тут же представилась эта неудачница Олива, и он поспешил
отогнать эти мысли прочь, — Нет, не хочу в Москву... Лучше начну
раскручивать свой бизнес здесь, а потом... потом...
А потом видно будет, — подумал он и, успокоенный, повернулся на бок
и заснул.

Гл. 11. Сорокдвантеллер.

Блог Оливы на мейле со временем стал известен не одному только Салтыкову.
Наткнулся на него, создавая там же свой блог, еще один чел с форума —
некто 42nteller.
Этот 42nteller был младше Оливы на два года — ему было семнадцать лет,
и он учился на первом курсе университета. Ник свой — 42nteller —
он изобрел от собственного имени Даниил, ибо Даниил в переводе с греческого
означает предсказатель судьбы, а предсказатель судьбы по-английски
пишется fortune teller и читается по-английски так же, как и 42nteller.
Даниил — предсказатель судьбы — fortune teller —
42nteller. Нормальная связь. Но связь эта простому русскому уму не всегда
была понятна, и многие часто коверкали его ник, читая его как
сорокдвантеллер или просто сокращенно — 42. На форуме 42 писал много
и не по делу — флудил, короче говоря. Вскоре на его посты перестали
обращать внимание, и он взбрыкнул. Устроил там бучу с шумом и грохотом,
начал грозить, что уйдет с форума. Тогда один из форумчан, у которого этот
Сорокдвантеллер уже в печенках сидел, не выдержал и прямым текстом послал
его лесом. Разобиженный на всех и вся, 42 ушел с Агтустуда и тут же начал
вести блог на мейле. Там-то он и сошелся с Оливой, и они начали общаться
через мейл-агент.
Олива, уйдя с форума, потеряла разом все связи, которые были у нее там. Она
часто вспоминала форумчан, и при мысли о том, что ей, возможно, больше
никогда не придется общаться с этими людьми, ей становилось горько, ибо для
нее это все-таки была утрата. Так же, как и Салтыков, она довольно легко
сходилась с понравившимися ей людьми, но в отличие от него, расставаться ей
с ними было тяжело. Жизнь Оливы и так не была легкой, радостями баловала
нечасто. В детстве ее не любили ни дома, ни в школе — немудрено, что
выросла она человеком закомплексованным, с очень низкой самооценкой. Парня у
нее после Вовки так и не появилось, друзей было мало. Поэтому, встретив на
мейле 42, она несказанно обрадовалась, несмотря на то, что мало общалась с
ним на форуме.

Даниил же рос без отца; он его даже не помнил. Мать поднимала его с братом
одна, кое-как крутясь на свою мизерную зарплату врача. В детстве Даниил был
очень замкнутым мальчиком, постоянно витал где-то в облаках. Сверстники не
понимали его и считали, что он немного того... с приветом. Даниил и правда
был немного странным. К нему часто приходили разнообразные видения, он
управлял ими — и однажды ему открылось, что он, оказывается, всемогущ.
Да-да! К нему пришло осознание того, что он сделан несколько из другой
материи, чем остальные люди. Более того — он Бог! Он может управлять
Вселенной, ибо он и есть ее полновластный хозяин.
С появлением в его жизни интернета, перед Даниилом открылись новые
возможности покорения мира. Он с головой ринулся поглощать информацию о
магии, эзотерике, парапсихологии, нейролингвистическом программировании. Он
узнал, что есть сильные способы воздействия на человеческое подсознание, а
значит, это отличная возможность управлять людьми не только в своем
воображении. Только вот результаты этих попыток пока оставляли желать
лучшего: в реале Даниилу практиковаться было не на ком, а в интернете, в
частности, на форуме, где он осел, люди почему-то не поддавались его
влиянию. Это-то его и вывело из себя, и он, разозленный, ушел с форума со
скандалом.
Даниил и Олива, как товарищи по несчастью, сошлись быстро и тут же
прониклись друг к другу взаимной симпатией. Правда, спустя какое-то время,
оба начали друг в друге как-то разочаровываться. Оливу начало подбешивать,
что ее собеседник постоянно хвастается собой, да и вообще разговаривает с
каким-то гонором, считает себя пупом земли, а сам еще, грубо говоря, сопляк
зеленый и ничегошеньки в жизни не добился. Даниил же считал Оливу
примитивной, и полагал, что над ней ему будет легко проводить свои опыты. Но
прекращать общение с ней не торопился: он хотел поиграть с нею, как кошка с
мышкой, повертеть ею и так и эдак, насладиться в полной мере своей властью
над человеком, своей игрой. К тому же, рассудил он, Олива вполне может ему
пригодиться в качестве орудия мести форумчанам, которые не захотели
признавать в нем хозяина Вселенной. Он уже не сомневался, что она у него на
крючке, и теперь уже вряд ли сорвется. Однако спустя какое-то время Даниил
понял, что Олива не такая уж мягкая и податливая, как показалась ему
вначале.
Первый спор у них разгорелся с его записи в блоге. Он писал, что ненавидит
этот мир, потому что люди, окружающие его, настолько примитивны и чужды ему,
что им никогда не понять его сложную и тонкую натуру. Он не был человеком,
писал он, он был — посланником Вселенной. Он писал о том, что он знает
все про всех, и ему тоскливо, скучно и неинтересно со всеми этими людьми
— до того они все примитивны и предсказуемы. Он писал, что он страшно
одинок в этом мире, и находится в бесплодном поиске такого же, как и он сам
— сильного, достойного противника. Тогда, дескать, и появится смысл
его беспросветной жизни среди примитивных и грубых существ...
Олива прочитала это и не преминула ответить тирадой же на его тираду. Ты
говоришь, что тебя невозможно понять, писала она, а ты хоть сам-то себя
понимаешь? Ты пишешь, что все про всех знаешь, что ты один такой умный, а
все остальные люди дураки?! Поверь, они не дурней тебя, некоторые даже и
умнее. Тебе еще слишком мало лет, чтобы судить о жизни, ты еще жизни-то не
знаешь. Ты думаешь, ты один такой единственный на всем белом свете —
ты ошибаешься! Мир не вращается вокруг тебя, запомни это, пожалуйста.
А знаешь, Олива, я ведь действительно думал, что ты сможешь меня понять,
ошибся... — начинал Даниил свой ответ ей. Горечью и болью отдавал
этот его ответ, длинный, как и все его тирады. Ты ошибаешься, когда
сравниваешь меня с другими... Себя я понимаю. Не беспокойся Ты не
знаешь, что нужно было пережить, чтобы прийти к этому... А если хочешь
знать правду — то все, что я здесь написал — не более чем игра,
имитация чувств. Ну как? Не правда ли, эффект достигнут?
Оливе стало неприятно. Она не стала ему больше ничего писать. Опять игра,
имитация, маска... К чему, зачем все это нужно? Она сначала долго не
могла понять, почему ей стал неприятен этот человек. Теперь — поняла.
Он был неискренен, он ломался, как дешевый актер на провинциальной сцене. Он
преследовал какие-то свои непонятные цели, в нем действительно не было
ничего человеческого: элементарной доброты, искренности и открытости. Все,
что он делал и говорил, было как-то исподподвыподверта, с затаенной злостью
и обидой на весь мир. Ей было жаль его чисто по-человечески, она готова была
помочь, поддержать его, но когда он резко сказал-отрубил: Не вздумай меня
жалеть! Подавитесь вы все своей жалостью, она мне не нужна — ее это
обидело. Все, подумала она, пусть дальше как хочет. Пора уже прекращать эти
интернетные знакомства, тем более, вон какие психи иной раз попадаются.

Даниил, однако, не считал, что общение их надо прекращать. Наоборот, после
этой их размолвки в блоге, интерес его к Оливе, угасший было, начал опять
возрастать.
- Прив, — написал он ей как ни в чем не бывало, когда увидел ее в
мейл-агенте.
- Привет, — нехотя откликнулась Олива.
- Ну и как твое ничего?
- Ничего как всегда.
Повисла длинная пауза. Говорить с Сорок Вторым Оливе было не о чем. Она уже
собиралась отключить агент и выйти из инета, когда он написал:
- А ты мне все больше нравишься...
- Между строк читать? — съязвила Олива.
- Агумс.
И опять этот глупый ответ — что за малолетки пошли в наше время,
раздраженно подумала Олива. Нет, чтоб нормальным языком объясняться —
так нет, все обязательно надо коверкать, все исподподвыподверта. Все эти
дурацкие междометия вперемежку со смайликами типа хы, гы, агумс,
прив, покПа, которые так любил употреблять Сорокдвантеллер, теперь злили
ее как никогда. Она молча вышла из агента и, накинув ветровку, пошла до
магазина.
А вернувшись обратно и зайдя в агент позже, она обнаружила там от него
послание в оффлайн. Точнее, два послания. Первое: Пропадаю я...
И — через час второе:
Оливка, ты мне все-таки нравишься. Мой домашний телефон 24-16-42. Будешь в
городе, звони. 42.

Гл. 12. Москва-Архангельск.

- Уважаемые пассажиры! Скорый поезд 234 Москва-Архангельск отправляется
с третьего пути. Будьте внимательны и осторожны...
Олива нетерпеливо выглянула в окно. Опять какая-то станция, может, Няндома,
а может, Коноша. Вроде тронулись. Слава Богу.
По мере того, как поезд ехал, ее охватывало беспокойство. Скоро ли? Скоро
ли? О, эти несносные станции, стоянки чуть ли не по полчаса! Но вот,
наконец, за поворотом открылась огромная водная гладь Северной Двины, за
которой в дымке тумана расстилался город.
Олива сошла с поезда на платформу и растерянно оглянулась. Ее никто здесь не
встречал. Да что там — ни одна живая душа даже и не догадывалась, что
она тут, в Архангельске. Вот бы знали...
Она уже давненько помышляла о том, что бы было, если б она приехала сюда. А
почему бы и нет, однако? Интересно было бы повидать тех, с кем
переписывалась вслепую, особенно Сорокдвантеллера. Фотографий его Олива не
видела, но он ей почему-то не представлялся красавцем. По общению в аське он
проявил себя как человек с большими комплексами, и наверняка представляет
собой в лучшем случае какого-нибудь прыщавого дохляка-очкарика. Однако,
несмотря на эти свои предположения, Оливе было бы интересно пообщаться с ним
в реале, все-таки, аська и мейл-агент, как ни крути, а живого общения не
заменят. К тому же, с тех пор, как 42 написал ей, что она ему нравится, и
оставил в агенте свой телефон, больше в интернете он не появлялся. Сначала
она не придала этому особого значения, но спустя какое-то время начала
подумывать о 42 все чаще и чаще, недоумевая, куда это он вдруг пропал. Потом
представила себе, что бы было, если бы она действительно оказалась в Архе и
встретилась бы с ним. Мысль эта посещала ее все чаще и чаще, и вот, наконец,
собрав в рюкзак свои нехитрые пожитки, Олива отправилась на вокзал. Купив
там билет до Архангельска, просто взяла и уехала, никому ничего не сказав. И
вот она здесь, стоит одна на платформе, с любопытством озираясь вокруг себя.
Постояла-постояла, да и пошла со своим рюкзаком ночевать в гостиницу.
На следующее утро Олива, проснувшись у себя в номере и позавтракав
твиксом, стала думать, что ей теперь предпринять. Телефон Сорокдвантеллера
был у нее на руках, оставалось лишь снять телефонную трубку и позвонить.
Однако она не спешила этого делать: кто знает, как он отреагирует на ее
внезапный звонок? Положим, он сам дал ей этот номер, но ведь не общались они
уже более двух месяцев, не исключено, что он уже вообще забыл, кто она
такая. Да и потом, инет — это одно, а реал — совсем другое.
Может статься, что в реале она ему не понравится, и, кстати говоря, это
абсолютно не исключено.
Кроме 42, в Архангельске был еще один человек, с которым Олива намеревалась
встретиться. Это была девушка с того же самого Агтустуда — Маша
Целикова, или Мими, как ее звали на форуме. Спустя какое-то время после
ухода с форума, Олива нашла в интернете ее дневник — Живой Журнал. Она
обрадовалась, что еще не все связи с форумчанами потеряны, и не преминула
оставить ей там комментарий. Мими откликнулась, и девушки начали общаться.
Вот Мими бы сейчас позвонить не мешало, подумала Олива и, вместо того, чтобы
набрать Сорокдвантеллера, набрала номер Мими. Олива без проблем договорилась
с ней о встрече, и уже через час ехала в троллейбусе на встречу со своей
новой подругой.

Над Архангельском стояла ясная, солнечная погода. В полупустом троллейбусе
играла музыка радио Европа Плюс, и Олива с удовольствием отметила, как это
не похоже на Москву — в Москве транспорт всегда набит битком, и уж
конечно в троллейбусах и автобусах Москвы никогда не играет музыка. За окном
троллейбуса мелькали невысокие дома, утонувшие в зелени городских тополей и
высокой, нескошенной траве в палисадниках. Но вот троллейбус свернул с улицы
Тимме на Воскресенскую, и вскоре взору Оливы предстала Площадь Дружбы, около
которой стояли высотные дома, архитектурой своей напоминающие дома на Новом
Арбате. Это, наверное, у них элитный район, — подумала Олива, и
вскоре увидела впереди белое, словно длинный кусок сахара, высотное здание.
Перед ним расстилалась большая зеленая площадь, состоящая преимущественно из
газонов, трава на которых, в отличие от остальных, была аккуратно
подстрижена и даже кое-где усеяна ярко-оранжевыми маргаритками. Площадь была
окружена со всех сторон респектабельными белыми зданиями, на одном из
которых Олива разглядела трехцветный флаг Российской Федерации. Мэрия,
— тут же определила она.
Между тем, троллейбус остановился аккурат напротив белой высотки, и Олива,
взмахнув расклешенным подолом своей шелковой юбки, легко соскочила на
тротуар. Оглядевшись по сторонам, девушка направилась по вымощенной плитами
дорожке вглубь зеленой площади, в самом центре которой возвышался большой
мраморный памятник. Это был памятник Ленину.
Мими еще не пришла к памятнику, хотя девушки договаривались встретиться
именно там в три часа дня, и Олива от нечего делать села на скамью у
памятника, с любопытством озираясь вокруг себя.
Несмотря на то, что Площадь Ленина была центром Архангельска, вроде Красной
Площади в Москве, народу на ней было немного. Две-три молодых женщины с
колясками, три-четыре парня в летних футболках не спеша прогуливались по
дорожкам, две старушки вязали чулки и неспешно переговаривались между собой,
сидя на скамье — вот и вся публика, что была в этот час на главной
площади города. Олива заметила, что большинство людей в Архангельске
светловолосые и голубоглазые, но главное, что отличало их от москвичей
— это безмятежное спокойствие на лицах, словно все они отдыхают на каком-
нибудь курорте. В их лицах, в их движениях не было той нервной суеты, до
боли знакомой Оливе в Москве; никто не смотрел на часы, никто никуда не
бежал и не спешил. Олива прислушалась к разговору старушек, сидящих на
соседней скамье, и сразу отметила их местный говор, с акцентом на о. Почти
с таким же акцентом разговаривала и молодежь, только о в словах у них было
менее заметно за счет быстроты речи.
К Оливе приблизилась смуглая круглолицая девушка с гладко зачесанными назад
волосами и открытыми в улыбке крупными зубами. Это была Мими.
- Прости, я немного задержалась, — тихо, скороговоркой выпалила
она. Олива отметила, что Мими так же, как и все архангелогородцы, говорит с
акцентом на о.
- Да ладно, ничего. Ну что, пойдем гулять по городу?
- Пойдем на набережную, — согласилась Мими, — Я как раз
покажу тебе наш университет.
Девушки направились в сторону АГТУ. По дороге Мими рассказывала Оливе
архангельские новости и события, и, конечно же, девушки не упустили
возможности перемыть косточки форумчанам.
- Смотри, вот здесь, в этом здании находится Институт Информационных
Технологий. Здесь учатся Ккенг и DenisS, — рассказывала Мими, —
Кстати, Ккенг переехал в Москву...
- Да что ты? А в каком он районе там живет, не знаешь?
- Кажется, где-то в Химках...
- Так Химки ж не Москва, а только пригород, — сказала Олива,
— Ну, а как обстоят дела у Салтыкова с Ириской? Они встречаются до сих
пор?
- Нет, они уже не встречаются. Разве ты не знаешь?...
- Откуда? Нет, я ничего не знаю. Так что ж, они расстались, значит? А
из-за чего?
- Да. Это целая история! — сказала Мими, — Помнишь... а
нет, ты не помнишь. Ты уже тогда ушла с форума. Ну так вот, в апреле мы всем
форумом поехали на турбазу Илес. Точнее, я-то не поехала, я вообще не
очень люблю такие мероприятия, а вот потом мне рассказали, как было дело.
Салтыков прямо на этой турбазе, прямо при Ириске переспал с Дикой Кошкой...
- С Дикой Кошкой? Да что ты?! — изумилась Олива, — И что,
он прямо на ее глазах с ней... того-этого?
- Да! Прямо на глазах у Ириски. С ней, говорят, истерика там случилась.
- Ха! Так ей и надо, — довольным тоном произнесла Олива, —
Получила по заслугам. Ну, Салтыков! Ну, силен! Кто бы мог подумать...

- Ой, да ну, мне не нравится Салтыков, — Мими аж покривилась,
— Проныра. Да еще этот поступок на турбазе, фу... Прямо как
животное...
- Нда уж... — пробормотала Олива, — Ну, а этот...
Сорокдвапропеллер, или как там его...
- Фортунтеллер?
- Ну! Ты его не видала? Как он хоть выглядит-то?
- Нет, вот его я не видела вообще ни разу. Но говорят, он очень
высокий, под два метра. Вот и все, что я о нем знаю.
- Хм... Это интересно...
- А что? — спросила Мими, — Ты с ним общалась?
- Да, мы в мейл-агенте часто с ним переписывались. Правда, вот он уже
два месяца пропал куда-то. Мне было бы интересно встретиться с ним в
Архангельске...
- Понятно, — Мими многозначительно кивнула, — Хотя мне он
тоже не нравится по характеру. Странный он какой-то...
- В каком смысле странный?
- Да вообще... Считает себя непойми кем. И на форуме писал такую
бредятину, что впечатление, будто человек из Талаг сбежал...
- Откуда? — не поняла Олива.
- Из Талаг. Талаги — это поселок в пригороде Архангельска, там
находится местный аэропорт и психиатрическая лечебница.
Мими говорила быстро, глотая слоги, и Олива с трудом понимала ее. Но то, что
Мими с величайшим презрением относится как к Салтыкову, так и к
Сорокдвантеллеру, Олива поняла сразу. В своем ЖЖ, красиво оформленном
розовыми рюшечками, Мими писала по большей части слащавые, вычурно-
жизнерадостные посты о птичках, о цветочках, и в конце каждого поста
приписывала: Всех люблю! или С праздником, мои милые, мои любимые, мои
дорогие друзья! Олива еще раньше чувствовала, что дневниковые записи Мими
приторны, ненатуральны и как-то уж чересчур сильно попахивают эссенцией, но
только теперь она отдала себе отчет в том, что плохо знала свою виртуальную
подругу.
Хотела ли Олива встретиться с Салтыковым? И да, и нет. Конечно, это было бы
интересно, но... слишком много воды утекло с тех пор, как они перестали
общаться. Причем перестали-то по его инициативе, а не по ее. Поэтому мысль
эту, промелькнувшую как бы невзначай, она тут же отринула.

Гл. 13. Решительный шаг.

Вечером, после прогулки с Мими, Олива все-таки набралась храбрости и... позвонила Сорокдвантеллеру.
Никогда в жизни ей еще не приходилось первой звонить парню, тем более, почти
незнакомому, самой договариваться о встрече. С самого детства Олива была
робкой, забитой и застенчивой: кто знает, может быть, поэтому у нее ничего
не получалось с парнями. Но ведь когда-то же надо начинать! —
промелькнуло у нее в голове, — К тому же, если я сама не позвоню, как
он узнает, что я тут?
Поколебавшись еще минуту, Олива решительно сняла телефонную трубку и быстро
набрала шесть цифр, которые знала наизусть. Этот шаг был для нее, как прыжок
с моста в холодную воду. Кровь отлила от ее лица; затаив дыхание, Олива
слушала гудки, смутно надеясь и боясь, что никто не поднимет трубку, или же
его не окажется дома...
- Здрасьте, а Даниила можно? — скороговоркой выпалила она, как
только трубку сняла какая-то женщина, очевидно, его мать.
- Даня! Тебя к телефону! — крикнула та куда-то в глубь квартиры.
Олива сжалась в комок от страха и волнения. Значит, номер правильный...
— лихорадочно думала она, — О Боже, неужели он сейчас подойдет,
а я растеряюсь как дура, и не найду, че сказать? А вдруг он меня не узнает,
или будет не рад мне и не захочет со мной встретиться?... Только бы не
испугаться и трубку не бросить, иначе все пропало...
- Я слушаю, — произнес в трубку приятный голос парня.
- Привет... — испуганно пискнула Олива.
- Хм... Привет...
- Ну че, я это, в городе до пятнадцатого. Давай завтра встретимся?
- Э... ну ладно...
- Ты че, не узнал меня?
- Собственно, нет...
- Я Олива.
Парень на том конце озадаченно помолчал.
- Кто? — переспросил он.
Краска мучительной волной плеснула Оливе в лицо. Она едва удержалась, чтобы
не бросить трубку.
- Ну, Олива... Я из Москвы... Мы в Блогах с тобой переписывались...
- А-а! — парень обрадовано засмеялся, — Так бы сразу и
сказала. Давай завтра у высотки, в двенадцать!
- Дня?

- Ну не ночи же!
- Ты думаешь, я встану в это время? Давай в два.
- Ну, давай в два.
- Значит, завтра у высотки в 14:00, — сказала Олива
безапелляционно. Сама даже этому удивилась.
- Договорились. Пока!
- Пока.
Олива повесила трубку и вдруг, посмотрев на себя в зеркало, засмеялась и запрыгала, хлопая в ладоши.
- Йес! Йес! Йесс!!!
Успех, увенчавший это трудное для нее дело, окрылил Оливу. В этом ликовании
было все: гордость за свою наконец-то преодоленную застенчивость, радость,
что все оказалось далеко не так страшно, как она думала, сладкие ожидания
завтрашней встречи...
- Йес! Йес! Йес! Все идет по плану... — напевала она, идя в душ.
Ноги гудели от каблуков — Мими затаскала ее по городу, а ведь еще
неизвестно, сколько придется завтра пропахать в этих колодках — Сорокдвантеллер-
то, как Мими сказала, высокий, под два метра, надо будет соответствовать...
Завернув мокрые волосы в полотенце, Олива села красить ногти. Руки у нее
дрожали, и лак постоянно смазывался. Какое-то странное волнение охватило ее.
По радио Р29 крутили какой-то микс, переделанный из старой, забытой всеми
песни — но микс получился офигенный (так Оливе показалось почему-то),
хотя она его до этого ни разу не слышала. Он захватывал ее, трепетной
радостью проникая в каждую клеточку ее тела, и Оливе захотелось, словно во
сне, раствориться в этой музыке и полететь ввысь, туда, к набережной, где
мерцал своими огнями вечерний город Архангельск...
Даниил же, поговорив с Оливой, лег спать, однако долго не мог уснуть.
Появление Оливы в городе было для него неожиданностью. Но откуда она здесь
взялась? Откуда узнала его телефон? И тут только он вспомнил, что сам дал ей
свой номер два месяца тому назад. Боже, как это было давно! За эти два
месяца в жизни Даниила произошли крупные перемены, и Олива, наверное, даже
не подозревает о том, что у него теперь есть подруга...
Они познакомились в блоге, после чего решили встретиться в реале и погулять
по городу. Никки (так звали девушку) как-то сразу зацепила Даниила своими
записями в дневнике, своим стилем общения, своим немного детским
неординарным мышлением. Он часто сравнивал Никки и Оливу: Олива была какая-
то занудная и сухая, а вот Никки...
Все больше и больше Даниил симпатизировал ей. Он совсем забросил блог Оливы,
перестал общаться с ней в агенте, и почти все свое свободное время посвящал
общению с Никки. И, поскольку жили они в одном городе, не прошло и недели,
как они встретились и пошли гулять по набережной.
И вот тут-то Даниил и решил применить все свои пикаперские штучки на
практике. Гуляя с Никки по набережной, он купил ей красную розу; затем,
видя, что она в восторге от него, безбоязненно взял ее за руку. Даниил читал
в этих своих практических пособиях по пикапу, что для того, чтобы влюбить
девушку в себя, нужно дарить ей цветы и не бояться брать ее за руку, вообще
надо вести себя как можно уверенней — девушки это любят. И вскоре
Даниил с удовольствиием отметил, что труды его в изучении НЛП и пикапа не
пропали даром: не прошло и двух часов прогулки, как Никки влюбилась в него
по уши.
Однако легкая эта победа ненадолго окрылила Даниила: это только начало,
думал он. Жажда славы, которая так сильна бывает у молодых людей, еще не
вышедших даже на тропу жизни, захватила его с головой. В его мечтах было
перевернуть этот сонный город вверх дном, покорив как можно больше женских
сердец, и останавливаться на одной победе он вовсе не собирался.
Ну что ж, очень хорошо, что приехала Олива, — самодовольно улыбнулся
он, — Посмотрим, удастся ли мне охмурить эту московскую тетушку...
И Даниил, лежа в постели с открытыми глазами, начал тщательно продумывать,
как он завтра придет на встречу с Оливой, во что оденется, как будет вести
себя, что говорить. Сказать по правде, он сильно нервничал, поскольку знал,
что Олива, во-первых, старше его, а во-вторых, она приехала из Москвы, и то,
что может привести в восторг простую архангельскую девушку, вряд ли
впечатлит видавшую виды гламурную москвичку.
Ну что ж, главное, она здесь, — подумал Даниил, уже засыпая, —
Она здесь, и позвонила мне сама. Завтра начнется самое интересное...
Но что именно начнется завтра, Даниил представить себе не успел, так как
через минуту он уже крепко спал.

Гл. 14. Разочарование.

Утром Олива проснулась с ощущением неизбежности счастья. Сладко потянувшись,
легко спрыгнула с постели и, ступая босиком по мягкому ковру, подошла к окну
и распахнула гардины. Яркий солнечный свет хлынул из окна в комнату. В ярко-
синем небе парили морские чайки; ветер доносил с Белого моря легкую
прохладу. Олива сняла с головы полотенце и длинные черно-рыжие волосы ее
густой волной упали на плечи. Она с наслаждением потянулась.

- Здравствуй, Солнце!
- Здравствуй, Олива, — ответило ей солнце, сияя в ярко-синем
небе.
Она радостно засмеялась и побежала мыться, чистить зубы. Скорей, скорей,
надо успеть все. Сегодня будет клевый день!!!
Ровно в два она была у высотки. До этого собиралась часа три, снимая и
надевая по сто раз одежду, не зная, что выбрать: темно-синий сарафан или
оранжевый топик. Еще сложнее было с прической: она сначала накрутила волосы
щипцами, потом вылила на них полфлакона геля — все было плохо, все не
то! Пришлось заново мыть голову, сушить и снова завивать. А время между тем
не стояло на месте — до двух оставалось меньше часа. Тогда Олива,
наскоро стянув сзади волосы заколкой, схватила сумку и побежала к высотному
зданию.
Она стояла, облокотившись на бордюр, и ужасно нервничала, теребила волосы,
то и дело смотрелась в зеркальце, поправляя макияж. Затем, бросив зеркальце
в сумку, пытливо всматривалась в проходивших мимо парней, гадая: он —
не он? А ну как он не придет? Или она ему не понравится? О том, понравится
ли он ей сам, Оливе как-то не думалось.
Между тем, от толпы проходивших мимо молодых людей отделился высокий
симпатичный парень в джинсовой куртке и присел на бордюр рядом с Оливой.
Оглянувшись на нее пару раз, он вдруг придвинулся поближе.
- Привет! Ты — Оля?
- Да... А ты, должно быть, Даниил?
- Ну, что-то типа того, — парень слегка усмехнулся, — Пошли
отсюда!
- Ну пошли.
Они встали и направились к Петровскому парку. Нырнув в прохладную сень
деревьев, уселись на свободную скамейку возле фонтана. Олива, украдкой кидая
на него быстрые взгляды из-под ресниц, застенчиво и радостно улыбалась.
Даниил оказался очень красивым парнем — правильные, классические черты
лица, красиво очерченные тонкие губы, большие зеленые глаза. Таких красивых
парней Олива еще не встречала — она и предположить не могла, что
Сорокдвантеллер окажется именно таким. Она чувствовала, как заливается
румянцем, сидя рядом с ним — он ей очень, очень понравился...
Даниил же, небрежно цедя слова сквозь зубы, едва смотрел на свою
собеседницу. Сказать по правде, увидев Оливу в реале, он сильно
разочаровался — что ни говори, а представлял он ее совершенно не
такой. Он придирчивым взглядом осмотрел ее с ног до головы. Нда... Какая-то
маленькая, неказистая, да еще узкоглазая как чукча. А намалевалась-то как...
Пять слоев пудры, пять слоев туши на ресницах, жирный слой помады на губах
— того и гляди, вся штукатурка осыплется. Кофта какая-то на ней
кислотного цвета, серьги в пол-лица, и прическа — я у мамы вместо
швабры. Ужас. У-жас. И вот, сидит тут это чучело огородное с дебильной
улыбкой до ушей, сейчас еще втюрится в него — только этого Даниилу и
не хватало. Он-то думал, что Олива девушка если и не красивая, то хотя бы
симпатичная. А тут — пугало пугалом. Он всмотрелся в ее лицо —
Бог ты мой, страшна как ядерная война. Настроение у Даниила портилось с
каждой минутой. Он уже подумывал о том, что хорошо бы сейчас встать и,
сославшись на срочные дела, вскочить в троллейбус и уехать в неизвестном
направлении. Только вот срочные дела эти, как назло, никак не придумывались,
и Даниил, раздражаясь все больше и больше, уже даже и не пытался скрыть свое
злобное выражение лица.
Олива, видимо, почувствовала, что не нравится Даниилу. Ей стало ужасно
стыдно своей внешности, она нервно трогала сережки, словно бы намереваясь их
снять. Она поняла каким-то шестым чувством, что он хочет от нее уйти, и уже
морально готовилась к тому, что он сейчас встанет со скамейки и исчезнет.
Щеки ее горели от стыда и обиды, на глаза наворачивались слезы. Она сидела
рядом с ним, ссутулившись, низко опустив голову. Даниил посмотрел на нее, и
вдруг... в нем как будто шевельнулось что-то. Он подумал, что не так уж и
потерян этот день, и даже такое, казалось бы, разочарование, он мог бы
применить с пользой.
- А знаешь, я что-то проголодался, — сказал он как бы между
прочим, — Хм, но на кафе у меня денег нет...
Олива кинула на него быстрый взгляд и ничего не ответила. Ничего себе,
альфонс, подумала она. Конечно, такому красивому парню можно списать даже
это, но у нее, однако, тоже не было денег на кафе. К тому же, после этой его
фразы в ней проснулось нечто похожее на чувство оскорбленного достоинства.
Может, конечно, она и не красавица, подумала Олива, но использовать себя
никому не позволит. Даже Даниилу, несмотря на то, что она, кажется,
влюбилась в него с первого взгляда.
- О! Я знаю, куда мы сейчас пойдем, — сказал Даниил, вставая со
скамейки. Олива поднялась тоже.

- Ну и куда же?
- К Никки. Ты ее не знаешь, она моя подруга. Я часто у нее бываю,
обедаю и ужинаю у нее. Она мне никогда ни в чем не отказывает.
Хм, а вот это уже интересно, подумала Олива. Так вот где ты пропадал все
лето! Ну что ж, пойдем. К Никки так к Никки, интересно будет посмотреть,
какая у тебя подруга.
Они вышли на набережную, и пошли в направлении Обводного канала, где жила
Никки. Ветер с Северной Двины гнал искрящуюся на солнце рябь по реке, трепал
рыжие и жесткие как проволока волосы Оливы. Даниил, прищурясь, насмешливо
взглянул на свою спутницу и усмехнулся:
- Интересная прическа.
Олива резким движением отколола заколку, и копна рыжих волос ее растрепалась
на ветру. Даниил засмеялся.
- Нет уж, лучше заколи обратно. А вообще, знаешь, не так-то просто
обыкновенному смертному понять, что я думаю и чувствую.
- Так уж и не просто? — усомнилась Олива.
- Да практически невозможно. Причем сам я знаю, как вызвать у людей те
или иные чувства. Но своими чувствами я управляю сам. Я вот, к примеру,
никогда еще в своей жизни не влюблялся. И не собираюсь.
- Вот как?
Даниил не ответил. Оглядев еще раз придирчивым взглядом свою спутницу,
втихомолку усмехнулся. Это разочарование придало ему еще больше уверенности
в себе. Решив, несмотря ни на что, не отступать от своих планов, он захотел
еще раз проверить на практике, как работает его пикаперское искусство, и с
уверенным видом, что так все и должно быть, взял Оливу за руку. Рука ее была
влажной и липкой от пота, и на какой-то момент Даниилу стало противно. Но
ведь я пикапер, — пронеслось в его голове, — А чтобы стать
настоящим покорителем женских сердец, нужны тренировки. Ничего, что
экземпляр попался не совсем удачный, в конце концов, главное не это...
Олива же восторженно смотрела на Даниила. Он шел по набережной, любуясь сам
собой. Это самолюбование в другое время показалось бы ей тупым и нелепым, но
сейчас все было так удивительно! Почти фантастическая и сказочная обстановка
города, в котором она очутилась словно бы во сне, сказочный принц —
вот он, идет рядом с ней. Олива вдруг почувствовала себя свободной и
раскрепощенной как никогда. Ей вдруг представилось, что вот идет она по этой
залитой солнцем набережной, ее держит за руку самый красивый парень на свете
— а все это на самом деле существует лишь в ее воображении. И
Архангельск, и людей, которые в нем живут, и даже саму себя Олива выдумала
сама. Да-да! Ей даже интересно стало, как дальше будут развиваться события.
А события дальше развивались следующим образом. Даниил и Олива, по-прежнему
держась за руки, свернули на Садовую улицу и вот, наконец, очутились перед
домом Никки.
- Ну что ж, — произнес Даниил, обращаясь больше к самому себе и,
поднявшись вместе с Оливой на девятый этаж, нажал кнопку звонка.
Дверь открыла худенькая некрасивая девушка с большим носом и выщипанными в
ниточку бровями. Она стояла в пижаме; волосы ее, немытые со вчерашнего дня,
унылой паклей свисали чуть ниже плеч. Не соперница, — облегченно
подумала про нее Олива и даже заулыбалась.
- Знакомьтесь: это Никки, это Олива, — представил девушек Даниил.
- Очень приятно, — произнесла Олива, по-прежнему улыбаясь.
Никки растерянно пропустила гостей в прихожую и, приволакивая ногу,
захромала к кухне. Э, да она еще и хромая, — подумала Олива, снимая
туфли. Ей даже стало немного жалко эту Никки — во как человека жизнь
обидела...
Между тем, Даниил повел Оливу на кухню и по-хозяйски устроился там за
столом. Олива села рядом с ним. Никки поставила чайник, но тут оказалось,
что в доме нет ничего сладкого.
- Сходи купи чего-нибудь к чаю, — сказала Олива, обращаясь к
Даниилу.
- Хм, у меня нет денег...
- Даниил, да я тебе дам, сколько тебе нужно, — Никки полезла за
кошельком, — Вот, возьми сто рублей... Сдачу себе оставишь...
Он привычным жестом взял у нее из рук деньги и отправился в магазин. Олива и
Никки остались в кухне одни.
- А вы... давно знакомы с Даниилом? — робко спросила Никки.
- Да, довольно давно, — отвечала Олива, приятно улыбаясь, —
Можно сказать, целый год знакомы. А что?
- Да нет, я так просто... Вообще, Даниил мне как брат, мы с ним очень,
очень близки.
- А вы когда познакомились, если не секрет?
- Мы? О, ну конечно позже, чем вы... Где-то весной, в начале лета... Но
у меня такое чувство, что мы знаем друг друга очень, очень давно. Он каждый
день у меня тут бывает.
- Вот как?
- Дааа, — отвечала Никки, — Я недавно очень сильно болела,
так он не отходил от меня. Даниил только с виду кажется таким холодным, и
только я знаю, насколько он добр и отзывчив. А все потому, что он любит
меня...

- А ты его?
- И я его тоже...
Разговор их прервал на самом интересном месте вернувшийся из магазина
Даниил. Он принес вафельный торт и шоколадку Аленка.
- О, да я вижу, вы уже подружились, — сказал он как бы шутя.
Девушки промолчали.
Что за черт, — думала Олива, — Неужели это правда, что он ее
любит? Это какой-то абсурд! Зачем он тогда привел меня сюда?!
Зачем он притащил сюда эту девицу?! — думала, в свою очередь, Никки,
— Как я, интересно, должна на это все реагировать? А может, он
специально проверяет мою реакцию? Не дождется! Но, как бы там ни было, я так
просто ей его не уступлю.

Гл. 15. Ламповый завод.

Обстановка в кухне накалялась. Олива и Никки не сказали больше друг другу ни
слова и внешне старались никак не проявлять своей зарождающейся вражды друг
к другу, но Даниил почувствовал напряжение в самой атмосфере кухни, когда в
раскаленном ненавистью воздухе становится нечем дышать, словно в знойный
летний день перед грозой.
- Ну что, может, позвонить Денису? — кинул идею Даниил, чтобы
хоть как-то разрядить обстановку.
- Звони, конечно, пусть он придет, — горячо поддержала Олива.
Денис Сорокин, на форуме DenisS, общался с Даниилом уже довольно давно. Но с
Оливой он не был знаком — как-то не довелось. На форум он пришел уже
после ее ухода, поэтому они не пересеклись. Он был наслышан об этой девушке,
однако не настолько, чтобы сильно интересоваться ею.
С Даниилом Денис дружил с первого класса, однако ничего общего у них не
было. Даниил витал где-то в своих облаках, Денис твердо стоял на земле.
Даниил жил в своем замкнутом мирке, где он мог воображать себя царем и богом
— Денис не воображал себя никем. Он шел на красный диплом, играл в
университетской футбольной команде, работал в офисе системным
администратором, писал стихи любимой девушке и никогда не отказывал в помощи
своим друзьям — вот, пожалуй, и все, что можно было сказать про него.
Во всякие пикаперские и эзотерические бредни, которыми забивал себе голову
Даниил, он не верил и подобных разговоров не поддерживал. Даниил обижался на
то, что Денис не понимает его; не понимали его и другие парни. Впрочем,
Даниил и сам не любил мужичья: с девушками ему было общаться гораздо проще.
Кроме Дениса, у Даниила, правда, был еще один приятель по кличке Лис, с
которым он сидел в школе за одной партой — но Лис с утра куда-то
умотал, едва только узнал, что к Даниилу приезжает из Москвы Олива —
та самая Олива, над которой они лепили еще зимой в мейл-агенте. Лис был
очень застенчивым парнем, с девушками не водился, ибо стеснялся. Быть может,
поэтому Даниил так легко дружил с ним — со стороны Лиса не было
никакой конкуренции, впрочем, как и со стороны Дениса, поэтому дружба с
этими двумя никак не мешала Даниилу форсить и чувствовать себя королем среди
девчонок.
Договорившись встретиться на перекрестке у светофора и увидев там Даниила в
обществе какой-то незнакомой девушки, Денис, признаться, очень сильно
удивился. Незнакомка была абсолютно непохожа на архангельских девчонок:
одета она была в какую-то кричаще-яркую синюю кофту, в ушах у нее торчали
огромные серьги, а ярко-оранжевые волосы ее, черные у корней, были стянуты
сзади заколкой и торчали перьями во все стороны, как у индейского вождя.
Двухцветные локоны, выбившиеся из-под заколки, обрамляли ее треугольное
полудетское лицо с раскосыми миндалинами обведенных черной подводкой светлых
глаз.
- Привет! — окликнула его эта странная девчонка.
Денис недоумевающе посмотрел на нее. Откуда она его знает, да еще говорит
привет, ведь он ее раньше никогда не видел. Между тем это чудо в перьях
смотрело на него и улыбалось, как ни в чем не бывало. Денис даже растерялся.
- Пошли, там надо монитор перетащить, — сказал Даниил.
Денис усмехнулся.
- Что, по второму заходу? Системник, помнится, еще вчера перетаскивали.
- Системник это системник. Теперь монитор.
- А не проще было все вчера и перенести? — спросил Денис.
- Нет, знаешь ли, не проще. Я все делаю постепенно.
Олива весело рассмеялась. Между тем молодые люди направили свои стопы к дому
Никки. Спустя какое-то время они вынесли из ее квартиры монитор и тем же
порядком двинулись обратно к перекрестку. Ребята несли монитор по очереди,
Олива шла рядом и смеялась, представляя, как, должно быть, забавно выглядит
их шествие с монитором со стороны.
Наконец, монитор был доставлен по назначению, и Олива с Даниилом пошли домой
к Лису, смутно надеясь застать его там. Лис и правда оказался дома, но почему-
то их даже на порог не пустил.
- Слушай, а что это у тебя Лис такой негостеприимный? — спросила
Олива, когда они с Даниилом спустились во двор и сели на скамейку.

- Лисенок-то? Да вот такой он у нас... скромный.
- Слишком скромный, я бы сказала. Он что, боится меня? Я вроде бы не
кусаюсь.
- Он очень стеснительный.
Но не успели они договорить, как вдруг Лис сам вышел из подъезда.
- О, явление Христа народу! Лис, ты чего это?
- Я Оливе банан должен. Спешу отдать долг.
Эта тема с бананами стала их совместным приколом еще с зимы. Как-то раз
Даниил, сидя в гостях у Лиса, переписывался с Оливой в мейл-агенте,
подключив к переписке и приятеля. Их приколы над Оливой довели ее тогда до
белого столба. Она сказала парням, что еще немного — и за ней приедут
санитары из психбольницы. Ребята тогда ответили, что, как честные люди, они
будут навещать ее в психушке и приносить ей туда бананы. Эта тема с бананами
так зацепила Лиса, что на следующий же день Олива обнаружила в своем
почтовом ящике послание от него — гроздь бананов в формате JPEG.
Во главе с Лисом молодые люди пошли в магазин за бананом. Пока Лис покупал о
д и н банан, Олива и Даниил стояли чуть поодаль, держась за руки.
- Держи, — Лис протянул Оливе банан, — Остальное пришлю
картинками.
- Дак ты и прислал мне уже целую гору бананов. Два банана ты съел...
- Один банан.
- А, ну да, точно один. Ты шкурку от банана мне прислал. Как же, помню-
помню!
Болтая с Оливой, Лис даже заулыбался, забыв про всю свою застенчивость. И
тут Даниил вдруг осознал, что ему совершенно не нравится, что Лис с ней
треплется.
- Так, все, давай проваливай, — решительно сказал он, и вытолкал
Лиса из магазина.
- Зачем ты его прогнал? — с упреком спросила Олива, когда Лис
ушел.
- Правильно-правильно, нефиг тут, — Даниил самодовольно
заулыбался, — Я тут царь-государь...
- Ха-ха, царь! — фыркнула Олива, — А я тогда кто?
- Ты?... — он, улыбаясь, возвел очи к небу, — Да так...
Понаехали тут всякие...
Олива обиженно надула губы. Даниил понял, что его занесло.
- Хочешь, я покажу тебе самое мое любимое место в городе? —
спросил он.
- Какое место?
- Ламповый завод. Только до него идти надо...
За весь день хождения по городу на высоченных каблуках ноги у Оливы уже прямо-
таки отламывались. Однако ей здесь все так было интересно и необычно, что
она с радостью согласилась пойти с Даниилом, куда он только захочет.
Ламповый завод этот, вернее, заброшенное кирпичное двухэтажное здание,
которое когда-то было ламповым заводом, стояло в полукилометре от
железнодорожного вокзала, и Даниил вел Оливу по шпалам рельс, обнимая ее за
талию.
- Осталось не очень много, — подбадривал он ее, — Хотя до
лампового завода нам еще пилить и пилить.
Олива шла как по острым ножам. Ноги просто отламывались, и она изо всех сил
держалась, чтобы не рухнуть, потому что знала: если она сейчас упадет, то
уже не встанет.
- Ну что, может, все-таки назад пойдем? — спросил Даниил.
Они вышли на пустырь. Перед ними расстилалась пустыня Сахара, кое-где
виднелись оазисы. Там за пустырем виднелось заброшенное здание лампового
завода.
- Ну, так как?
- Давай сделаем так, — сказала Олива, лукаво глядя на своего
спутника, — Как ты сам скажешь, так оно и будет.
Даниил задумался. Было видно, что в нем происходила какая-то внутренняя
борьба.
- Ну, значит, пойдем, — решился он.
- Пойдем!
И они пошли по песку к ламповому заводу. Медленно, но верно достигали
путники своей цели, утопая в зыбучих песках Сахары. Но вот, наконец, они
дошли до здания и стали подниматься по лестнице.
- Так, ты иди около стенки, а то щас кувырнешься туда вниз, потом твоих
костей не соберешь.
- Какой ты заботливый, — усмехнулась Олива.
- Кажется, во мне просыпается совесть...
Наконец, Олива и Даниил выбрались на крышу. Солнце уже садилось за горизонт,
освещая вдали уходящий в сумерки город. Один из самых счастливых дней в
жизни Оливы тихо догорал в лучах заката. Даниил сидел рядом с ней, смотрел
на нее, улыбался.
- Видишь, какая тут романтика. Тебе нравится? — спросил он.

- Очень...
- Да... Человека забыть нельзя...
- Ты меня никогда не забудешь?
- Никогда не забуду.
- Я тоже никогда тебя не забуду.
- А что ты будешь делать с бананом?
- Я привезу его домой как вещественное доказательство. А то мне никто
не поверит, что я здесь была.
- У тебя ноги дрожат.
- А у тебя руки дрожат.
- Это потому, что я монитор нес.
Олива отколола заколку, и густые рыжие волосы ее копной упали ей на плечи.
Даниил посмотрел на нее, и отметил, что за один только день, проведенный с
ним, Олива преобразилась до неузнаваемости.
Куда только подевалась та страшненькая замухрышка с некрасивым, каким-то
загруженным лицом? Куда подевались ее грубые черты лица, ее затравленный
взгляд исподлобья? Теперь на месте недавнего огородного пугала рядом с ним
сидела красивая, обаятельная девушка. Конечно, аляповатая кофта на ней
осталась та же самая, остались те же дешевые серьги-стекляшки в пол-лица, те
же неухоженные как солома, непрокрашенные волосы с черными корнями величиной
с ладонь и обесцвеченными перекисью водорода концами, остался тот же
неумелый макияж, те же пятна пудры на лице, та же тушь, слипшаяся на
ресницах комками, но Даниил уже ничего этого не замечал. Все это было ничто
в сравнении с внутренней переменой Оливы, с ее вдруг пробудившейся
уверенностью в себе, с ее улыбкой, каким-то чудом преобразившей все ее лицо.
Даниил сидел рядом с ней и старался дать себе ясный отчет в том, что
происходит. Быть может, он просто привык к ней за весь сегодняшний день, и
уже не замечает ее недостатков? Или, может быть, лучи заходящего солнца
придали золотой блеск ее соломенным волосам, а надвигающаяся тень ночных
сумерек, упав на ее лицо, сделала его меньше, нежнее, утонченнее, за счет
чего серые невыразительные глаза ее стали, наоборот, больше и выразительнее,
и в них появился какой-то особый мерцающий блеск?
- Интересно, в какой стороне Москва? Может быть, вон там? — Олива
показала рукой на излучину реки справа от города, окутанной розовой дымкой
вечернего тумана.
- Москва, по идее, находится на юге, а река на западе. Значит, она там,
— Даниил кивнул головой в сторону ж/д.
Между тем, солнце уже наполовину опустилось в реку, и город погрузился в
сумерки. Откуда-то снизу, со стороны частных секторов, ветерок донес еле
слышные мотивы песни Simple Red — Sunrise, словно воздушный херувим
тихонько перебирал струны на невидимой арфе.
Олива восторженно посмотрела на Даниила и придвинулась к нему поближе. И тут
только он, наконец, понял, в чем дело.
Влюбилась! — пронеслось в его голове, — Она в меня влюбилась.
Так. Это уже слишком, для первого раза...
И, как только он это понял, все очарование Оливы тут же куда-то испарилось.
Даниил уже не видел ни блеска в ее глазах, ни ее красоты, светящейся откуда-
то изнутри. Теперь ее багряно-рыжие волосы снова превратились в тусклую
солому, улыбка на ее лице стала казаться ему робкой и заискивающей, глаза
снова потускнели и весь вид Оливы, утратив в глазах Даниила свою прелесть,
стал теперь как-то проще, темнее. Ему, конечно, польстило, что Олива в него
влюбилась, но Даниил все-таки хотел чего-то иного, необычного, а тут все
было так понятно...
До чего же вы все, девушки, примитивны и предсказуемы, — подумал он,
— Все как на ладони, даже скучно. И ты такая же... Ну и что я теперь с
тобой буду делать? А уж ты бы рада!
- Все это, конечно, хорошо, — вслух произнес Даниил, — Но
уже поздно, мне пора домой, да и тебе, наверно, тоже. Пойдем, я провожу тебя
до гостиницы.
До гостиницы Беломорская они дошли, когда уже совсем смерклось. Поднявшись
вместе с Оливой по лестнице и остановившись у дверей, Даниил вдруг
замешкался. Олива стояла напротив него, и, чуть приоткрыв губы, смотрела на
него своими восторженными голубыми глазами. Она ждала, что он поцелует ее, и
даже была в этом почти уверена. Даниил и вправду было наклонился к ней, так,
что его большие зеленые глаза оказались почти на уровне ее глаз, но вдруг в
самый последний момент как будто передумал.
- Ну... опустим сентиментальности, — скороговоркой произнес он,
отстраняясь, — Пока!
- Пока... — еле слышно пропищала Олива.
И Даниил, развернувшись на сто восемьдесят и не оглядываясь, быстро зашагал
прочь от гостиницы.

Гл. 16. Никки.

На город опустилась белая ночь.

Никки стояла у окна и задумчиво теребила в руках тюлевую занавеску. Тихо
тикали часы на холодильнике. Стрелки показывали половину двенадцатого.
Даниил не пришел.
Она вздохнула и села за компьютер. Открыла свой дневник.
Читай между строк, боли больше не надо...
Она вспомнила, как они познакомились. Ей было больно тогда, как бывает
больно любой девчонке, которую бросает парень. После ухода из ее жизни
Алика, Никки стало тоскливо и одиноко. И тогда появился в ее жизни этот
человек — Даниил.
Она вспомнила, как они гуляли по набережной, взявшись за руки. Как легко и
непринужденно болтали обо всем на свете, и как тепло и уверенно чувствовала
она себя рядом с ним. А Даниил, держа ее ладони в своих, говорил, глядя куда-
то поверх ее головы, что любовь не должна подразумевать привязанность. Он
говорил, что он свободен и никогда не свяжет себя любовью, и обещал сделать
свободной и ее. Свободной от любви, от боли, от слез и потерь. И она слушала
его, соглашалась с ним и верила, что он сможет ей помочь.
Мне нравится, что ты никогда не полюбишь меня и не сделаешь мне больно.
Просто мы можем с тобой общаться бесконечно, и останутся темы, которые мы не
затронули. Я не ищу в твоих словах и действиях скрытого смысла... Мне
тепло с тобой, я не боюсь подпускать тебя близко, просто где-то глубоко есть
ощущение, что ничего плохого ты мне не сделаешь...
Он честно предупредил ее в первую же встречу, что он не испытывает ни к кому
любви такой, какой ее принято понимать в обществе. Он сказал, что поможет и
ей избавиться от этих предрассудков общества, от этих цепей и оков, которые
подразумевает любовь. Ведь что такое любовь? — рассуждал он, стоя с
Никки на мосту и обнимая ее. Это обязательства, которые тяжким грузом
ложатся на тебя. Это обещания, которые даешь в пылу, а потом не можешь
выполнить. Это боль, когда кто-то один перестает любить. Это мучения, когда
наступает разлука... А не лучше ли быть свободными людьми? Любовь без боли
— вот что пропагандировал Даниил. А значит, не иметь никаких
обязательств, просто дарить тепло всем, и не скорбеть, когда кто-то уходит.
Иными словами, просто любить всех, но никого в отдельности. И тогда не будет
страданий и разбитых сердец, а будет всеобщее счастье.
Никки слушала его и сознавала, что Даниил прав. Действительно, любовь без
боли — вот чего ей хотелось сейчас больше всего. Она смотрела на
Даниила, на его красивое строгое лицо, на распахнутый ворот его джинсовой
куртки, и сознавала, что готова ему все отдать, и слушать его во всем, даже
если скажет — прыгни с моста в реку — она с радостью бы
прыгнула. Ей было так легко и радостно рядом с ним, что она была согласна на
все, и с радостью приняла его философию и все его условия.
Он повадился ходить к ней домой. В любое время. И она в любое время радостно
бежала открывать ему дверь, даже если часы показывали семь утра или
одиннадцать вечера. Даниил приходил, Никки кормила его обедом или ужином
— как придется. Он опустошал ее холодильник и тут же садился перед
монитором. Своего компа у него дома не было; до знакомства с Никки он обычно
выходил в интернет от Лиса, но вскоре Лису это надоело, и он ограничил
Даниилу доступ к своему компьютеру. Тогда Даниил принялся посещать интернет-
кафе, где спускал всю свою стипендию. А теперь он нашел место, где можно
зависать в инете хоть круглые сутки. Удобно устроившись перед монитором с
чашкой кофе, он принимался бороздить виртуальное пространство, параллельно
переписываясь в ICQ с различными девушками, в списке которых была и Олива...
Никки в глубине души не нравилось, что Даниил почти все время у нее дома
проводит за компьютером. Но она смирилась и с этим — главное, что
сидел он рядом с ней, у нее дома — и Никки даже этого было достаточно,
чтобы быть счастливой. Но постепенно счастье ее переросло в тайную печаль и
горечь — ей все-таки хотелось настоящей любви. А Даниил сразу сказал,
что этого дать он ей не сможет. И ей не в чем было упрекать его — ведь
она сама приняла его правила игры. Но что она могла сделать, если любила
его, любила по-настоящему. А он... что он? Он знал это. Но он-то был
свободен, по крайней мере, внушал себе это. И был волен делать все, что
хотел...
А Никки плакала украдкой в подушку от его холодности и все-таки любила его.
Любила с болью. А он приходил и уходил. Он же был свободен... А она садилась
за свой дневник и писала:
...Хочу сидеть и рисовать узоры на запотевшем стекле... хочу знать, что кому-
то нужна и в то же время хочу побыть одна... В голове обрывки фраз,
фрагменты чувств моих... к тебе. Все мое существование будто превратилось в
мозаику. Самой мне вряд ли удастся ее собрать, так и придется жить с
обрывками фраз да фрагментами чувств в голове. А еще, ближе к рассвету,
сажусь писать тебе письма, но только не отправлю, и ты их никогда не
прочитаешь... а мне бы хотелось, чтоб ты знал, но нельзя раскрывать тебе
этой тайны. Зачем? Наша игра затянулась, тебе так не кажется? Порой я сама
начинаю забывать, что играю... но ты возвращаешь меня в наш придуманный мир,
точнее мой... Стенка... Мы лежим рядом, но я тебя не чувствую... сейчас
кажется, что этого и не было... Это были всего лишь игры твоего разума с
моими чувствами... И я сама этого хотела...

Я хочу найти сама себя,
Я хочу разобраться, в чем дело,
Помоги мне, помоги мне,
Я хочу, чтоб моя душа тоже пела...
Я поверила, что ты можешь мне помочь, открыла душу, но тут поняла, что тебе
это совсем не нужно — вот дура... И теперь пошла обратная реакция.
Сегодня я думала, что ненавижу тебя, но ненависть слишком сильное чувство...
Для тебя — простая апатия, мне пофиг... Забудь меня, прости меня, не
замечай меня... Все эти слова не для тебя...
Тяжело это все...
Но я тянусь к тебе...
Знаешь, мне тут рассказали про птицу феникс, которая сжигала себя каждые сто
лет и возрождалась из собственного пепла. Так и я готова сжечь себя для тебя
и возродиться... Чтоб стать сильнее...
А я глупая маленькая девочка, которая нуждается в защите и любви... Нет, я
давно не стремлюсь быть понятой и принятой. Мне просто иногда необходимо
ощущать, что я нужна хотя бы одному человеку на земле, тогда у меня будет
смысл стремиться к новым вершинам.
Почему тебя нет, когда ты так нужен? Почему все так? Зачем люди расстаются,
если им хорошо вместе? Я помню каждое твое прикосновение... Помню, как ты
пробудил во мне нежность к себе. А куда ее теперь деть? Куда? Ведь тебя
рядом нет, может и не будет уже... Жаль, но такова жизнь...
Я буду вспоминать то чувство, которое ты пробудил. Точнее, оно будет жить во
мне, пока живет хоть одно воспоминание о тебе...
А сегодня он пришел. Не один, а с девушкой. Эта девушка вела себя с ним так,
будто он ее собственность. Запускала руки в его волосы, прижималась к нему.
Да и Даниил смотрел на нее не просто как на свою знакомую...
Надо быть сильной. Ведь он предупреждал. Любить надо всех.
Надо, надо... Как Никки тяжело было бороться с собой! Но в ее ушах звучали
его слова: Ты же сильная, я верю в тебя, ты сможешь победить себя...
Сможешь быть выше всех этих земных страстей...
Буквы не складывались в слова. Слова не складывались в строчки. Она писала о
своей боли, о чувствах, разрывавших ее. Писала и тут же зачеркивала.
Я просто... а ладно, не имеет значения...
Она закрыла глаза. Две слезинки потекли по ее щекам. Нет, она не сильная.
Она слабая маленькая девочка, которой хочется любви и тепла. Но она должна
быть выше этого...
Впрочем, не только Никки плакала в подушку этой белою архангельскою ночью.
Плакала и Олива, лежа на верхней полке плацкартного вагона. Горько плакала,
кусала подушку, чтобы не реветь в голос. Она плакала по себе, по своей
горькой участи. А главным образом потому что — увы! — влюбилась.
Влюбилась страстно и безответно в человека, в которого влюбляться было
нельзя.
...Он проводил ее до гостиницы и даже не поцеловал на прощание. Просто
сказал пока и ушел. Придя в свой номер, Олива посмотрела на себя в зеркало
и не понравилась себе. Чучело с дурацкой прической. Значит, я ему
действительно не нравлюсь, подумала она и тут же расплакалась. Сказалось
все: нервное напряжение этого дня, чересчур много эмоций, да и ноги болели
адски после каблуков. А главное — она полюбила. И тот, кого она
полюбила, возможно, не захочет продолжать с ней даже общаться. Она же
видела, как он посмотрел на нее в начале встречи — тут и ежу ясно, что
она ему не понравилась. Правда, потом, по мере того как они общались, его
взгляд изменился, он даже стал улыбаться. Но... вдруг это всего лишь обман
чувств? Даниил же сказал, что играет. Может, это была всего лишь игра...
И Оливе от этого становилось еще больнее.

Гл. 17. Урбан Роад.

Солнечный луч прорезал шторы и внаглую улегся на подушке Даниила. Он провел
рукой по глазам и открыл их. Но лежать под прямым солнечным светом, когда
луч бьет в глаза, ему было неудобно, и он встал. Потянулся, вышел в коридор,
подошел к зеркалу пригладить растрепавшиеся со сна вихры.
- Привет, кошара заспанная! — подмигнул он своему отражению в
зеркале.
Даниилу нравилось любоваться на себя в зеркало. И то, правду молвить,
внешностью его Бог не обидел: высокий, зеленоглазый, черты лица классически-
правильные. Естественно, такой парень должен нравиться девушкам. Он и
нравился им. Только вот самому Даниилу эти неровно дышащие поклонницы были
глубоко безразличны. До поры до времени, пока не научился извлекать из этого
пользу для самого себя.
Теперь было окончательно ясно, что он покорил сердце не только Никки, но и
Оливы. Ну, с Никки-то все стало понятно в первую же встречу. Но от Оливы он
все-таки ожидал большего. Что и говорить, при живом общении она его сильно
разочаровала.
Как ни парадоксально, несмотря на свои убеждения, Даниилу все-таки хотелось
влюбиться. Но влюбляться было не в кого — ему были неинтересны
девушки, которые сами на него вешались. Ему хотелось бы найти такую, которая
победила бы его самого. Общаясь в интернете с Оливой, ему представлялась она
именно такой — сильной, красивой, независимой. Но при встрече
оказалось, что она такая же жалкая, как и все, если не сказать хуже: ее
внешность, скованность поведения — все говорило о том, что человек в
себе не уверен. Сидя с ней тогда на скамейке в Петровском парке, Даниил
более всего хотел бы удрать от нее. Однако он этого не сделал. И, как потом
оказалось, все-таки не зря...

Интересно было бы узнать, как она там, подумал Даниил. Наверное, уже
доехала. Но интернет сегодня не входил в его планы, равно как и посещение
Никки, ибо на вечер этого дня намечалось куда более грандиозное мероприятие,
в котором он будет участвовать — проект Урбан Роад в Архангельске.
Идея данного мероприятия вот уже месяц как обсуждалась на форуме, куда
Даниил, кстати говоря, все-таки вернулся. Смысл игры Урбан Роад заключался в
том, что в каком-то тайнике города прятался клад, а команды игроков должны
по подсказкам, дающимся на маршруте, искать его. И команда, которая быстрее
освоится на местности, выберет оптимальный маршрут и быстрее доберется до
места, выиграет.
Организатором проекта был ни кто иной, как Салтыков. Ему же и принадлежала
на форуме эта идея. Сказать по правде, первоначально идею искать ночью в
городе клад с фонариками высказал его приятель — Дима Негодяев. А
Салтыков, вдохновленный этой мыслью, положил ей развитие и осуществление.
Итак, старт игры был положен в десять вечера в АГКЦ. Туда же к половине
десятого начали стекаться команды игроков. Всего участвовали двенадцать
человек — две команды по шестеро. В одной команде были: Даниил, Денис,
Лис, Мими, Райдер и Флудман. В другой — Паха Мочалыч, Саня Негодяев,
брат Димки Негодяева, и четыре девушки с форума: Немезида, Смайли, Изабель и
Сандралэнд. Салтыков, Негодяев-старший, Стас Кунавич и Тассадар не были
участниками игры. Они были организаторами, то есть сами разрабатывали
маршрут и прятали клад.
Даниил, Лис и Денис пришли в назначенное место в двадцать минут десятого.
Там уже стояла группа молодых людей, в одном из которых Даниил признал
Салтыкова. Тот о чем-то горячо спорил с каким-то долговязым парнем, и,
увидев ребят, только кивнул им головой. Вскоре пришвартовались девушки, и
тогда Салтыков предложил всем закурить перед началом игры.
- Я не курю, — отказался Даниил, когда Салтыков протянул ему
пачку Винстона.
- Ну, смотри. А ты, кстати, кто на форуме?
- На форуме я Фортунтеллер.
- Хм... Фортун-теллер... Че-то знакомое, но никак вспомнить не могу...
DenisS, здорово! — обратился он к Денису, — Как же, тебя помню.
- А Оливу помнишь? — неожиданно спросил Даниил у Салтыкова,
— Она, кстати, приезжала тут на днях. Я с ней виделся.
- С Оливой виделся? — удивился Салтыков, и удивление это живой
мимикой изобразилось на его лице, — И чего?
- Ничего. Приезжала на два дня, теперь уехала.
- Яасно.
Почему- то Салтыкову стало неприятно, когда Даниил завел разговор об Оливе.
Он хотел было переменить тему, как Сандралэнд, стоящая рядом, спросила:
- Какая Олива? С форума что ли?
- Ага, — сказала Изабель, — Только она там больше не живет.
- А че так?
- Выгнали.
Салтыкову не нравилась тема разговора. Он не хотел, чтобы обсуждали эту
Оливу здесь, так как история ее ухода с форума была также напрямую связана и
с Ириской, которая пробуждала в нем неприятные воспоминания о турбазе.
- Кстати, девчонки, двадцать пятого числа на Сульфате состоится опен-
эйр дискотека! — быстро проговорил Салтыков, — Я организатор.
Так что приглашаю вас, так сказать, от всего сердца!
- Хм... Че за опен-эйр? — спросила Сандралэнд.
- Опен-эйр на Сульфате! — усмехнулся Райдер, — Настоящее
раздолье гопникам.
- Нет уж, мы лучше в М33 пойдем двадцать пятого числа, — сказала
Изабель.
К группе молодых людей подошла Мими. Ее черные волосы были гладко прилизаны
назад ободком, губы, намазанные влажным блеском, слегка полуоткрыты, обнажая
в улыбке ряд крупных белых зубов. Она боялась опоздать, поэтому бежала и
запыхалась. Но успела даже раньше времени: игра еще не начиналась.
- А! Машенька! — воскликнул Салтыков, — А мы как раз тебя
ждем. Кстати, ты ведь ди-джей? Приходи играть ко мне на дискотеку! Будет
очень весело!
- С удовольствием, — улыбаясь, отвечала Мими.
Бля, я все время думал, кого же она мне напоминает! — подумал
Салтыков про себя, — Точняк: зайца! У нее зубы заячьи. Но вслух,
конечно, этого не произнес. Он вообще отличался тем, что думал одно, а
говорил совсем другое. Лесть была его обычным приемом, и он льстил в глаза
всем, кому, по каким-либо соображениям, надо было понравиться. Вот Мими, он
оценил, могла бы быть неплохим помощником ему в его мероприятиях. Поэтому он
льстил ей с той милой прямотой, какая свойственна мужчинам, которые считают
всех женщин гораздо глупее себя.
- Ну как, ты сдала сессию? — спросил он ее.
- Да, я все экзамены сдала на пятерки.

- Умница! Я никогда не сомневался в тебе — ты все делаешь на пять
с плюсом.
Мими зарделась от похвал. Что ни говори, а Салтыков знал, чем расположить к
себе людей.
- Ну что, перекур окончен! Пора начинать, — объявил Стас.
- Да, пора. Итак, все готовы? Ну, начнем! — Салтыков развернул
карту города, где крестиками были отмечены подсказки. Ребята склонились над
картой. Старт был дан.
Ребята разделились на команды. Из первой же подсказки команде Даниила стало
понятно, что дальше им надо на площадь у Дворца спорта, точнее, к
строящемуся храму. Это они быстро сообразили, также сообразили, что вторая
подсказка спрятана за одной из картонок на заборе вокруг храма. А вот найти
ту самую картонку удалось лишь на втором пробеге вокруг этого забора. С
первой подсказкой они справились, почти не потеряв времени, впрочем, вторую
и третью (на шхуне Запад, и у памятника Ленину соответственно) они нашли
вообще без проблем. А вот с четвертой возникли проблемы, так как надо было
искать место, где находится указ Ивана Грозного об основании Архангельска...
- Ну что, кто силен в истории? — спросил Райдер у своих
товарищей.
- Я силен, — ответил Лис, — Но этот вопрос, увы, вне моей
компетенции.
- Как же ты силен, если ты не знаешь истории родного города? —
поддел его Денис.
- Мой родной город Мурманск, а не Архангельск, — возразил Лис.
- Пока вы тут будете спорить, вторая команда нас обгонит! —
горячился Райдер, — Так у кого какие соображения на этот счет?
- Я думаю, это может находиться в краеведческом музее, — подала
идею Мими.
Парни удивленно взглянули на нее. Как же им самим не пришла в голову такая
простая мысль?
- Хм... а почему именно там? — усомнился Даниил.
- Ну, а где еще? Больше негде, я думаю, — сказал Райдер, —
Так что не будем терять время и направим свои стопы именно туда. Это
единственная возможная версия.
Единственная возможная версия о краеведческом музее, однако, не
подтвердилась. Оставалось лишь воспользоваться подсказкой организаторов, из
чего выяснилось, что нужно искать областной архив, но они не знали и этого,
и только получив точный адрес, ребята отправились в путь...
- Ну вот, теперь можно и закурить, — произнес Салтыков, посмотрев
из-под ладони на удаляющихся игроков.
Косые лучи заходящего солнца расплавленным золотом ложились на крыши
низеньких домов, золотыми пылинками играли над песчаной дорогой, поросшей с
обеих сторон высокой травой. От фонарного столба вдруг отделилась стройная
девичья фигура в узких джинсах и белом балахоне и направилась прямо к
Салтыкову.
- Смайли? — удивился он.
Девушка сорвала с головы капюшон и золотисто-русые волосы ее, багряные от
заката, веером рассыпались по плечам.
- Кажется, кто-то вчера кое-что обещал, — она сощурила зеленые
кошачьи глаза на узеньком личике, — Забыл, пьяная голова?!
Салтыков масляно заулыбался; брови его при этом домиком поползли вверх. Он
притянул девушку к себе, легонько похлопывая ее по бедру.
- Эх, на что только не пойдешь, чтобы ты была довольна...
Тем временем вторая команда очередной подсказкой была отправлена к
Кузнечевскому мосту, причем там говорилось, что ориентир, около которого и
находится подсказка, можно увидеть с другой стороны моста, то есть из
Соломбалы. Только вот идти туда, да потом еще и возвращаться, им никак не
хотелось, поэтому было принято решение сначала попробовать так прочесать
берег в районе моста, и довольно быстро они нашли следующую подсказку, в
которой была фраза все железные дороги ведут меня в тупик...
- Железная дорога... Тупик около железнодорожного вокзала! Вот куда нам
надо идти, — сказала Изабель.
- Ты уверена? — спросила Сандралэнд, — Мне так кажется, это
совсем с другой стороны.
- Изабель права, — вмешался Саня Негодяев, — Поскольку
вокзал железнодорожный в нашем городе один, стало быть, и тупик тоже один.
Девушки тяжело вздохнули. Тащиться опять за тридевять земель, пробиваясь
через тучи комаров и траву до пояса, было просто влом. Но, как говорится,
назвался груздем, полезай в кузов. Тем более, первая команда еще в начале
игры вырвалась вперед, и следовало их обогнать.
А первая команда тем временем, миновав подсказку об Иване Грозном, уже
пробивалась к ламповому заводу. Даниил вспомнил, как водил на ламповый завод
Оливу и мысленно пожалел, что она не с ними. Ей наверняка было бы интересно
побегать по городу ночью в поисках кладов. И сколько всего интересного в
Архангельске он не успел ей показать! Оставалось лишь надеяться на ее
следующий приезд...

- Ты о чем задумался? — окликнул его Денис.
- Я?
- Ну не я же!
- Я задумался о том, что... — Даниил осекся, — Мне кажется,
что клад спрятан именно на ламповом заводе.
- Ты думаешь? — спросила Мими.
- Я не думаю. Я уверен.
А в это время команда Сани Негодяева уже добралась до последней подсказки,
указывающей местонахождение клада. Вот только путь до лампового завода от
ж/д был неблизкий.
- Побежали! — скомандовал Паха Мочалыч, — Мы должны успеть!
- Но я не могу так быстро бежать, я же на каблуках! — взмолилась
Немезида, с трудом ковыляя на высоченных шпильках по шпалам рельс.
- Тогда дай мне руку!
Павля крепко сжал ладонь девушки в своей, и они побежали. Бежали, не
останавливаясь, до самого лампового завода. Несмотря на усталость, они
далеко оторвались от своих. Запыхавшаяся Немезида обессиленно прислонилась
головой к стене старого здания.
- Кажется, успели...
- Полезем на крышу? — предложил Павля, — Или подождем
наших?
- Подождем, — сказала Немезида, поправляя заколкой растрепавшиеся
волосы.
Павля невольно залюбовался тоненькой девушкой с короткими, но пышными
локонами, упавшими на ее разрумянившиеся от быстрого бега щеки. Отдохнув
немного, молодые люди поднялись на крышу лампового завода, откуда был виден
в дымке ночного тумана спящий город.
- Становится свежо, — сказала Немезида и вздрогнула.
- Тебе холодно? На пока куртку мою.
Павля накинул свою куртку на плечи девушки и слегка приобнял ее. Она молча
склонила голову ему на плечо. Молочно-белое небо, подернутое темными
перистыми облаками, слегка зарозовело на востоке. В окрестностях лампового
завода не было ни души...
- Немезида, знаешь что... — тихо произнес Павля.
- Что?
Внизу послышался шелест раздвигаемой травы и шум голосов. Райдер и Мими,
Саня и Изабель, Сандралэнд, Флудман, Лис, Денис, Даниил — все сошлись
в одной точке. А навстречу им с той стороны здания шли организаторы проекта
Урбан Роад во главе с Салтыковым.
- Немезида, знаешь что...
- Что? — произнесла она, с улыбкой глядя ему в глаза.
Он оглянулся на шум голосов, доносящийся снизу...
- Ладно, потом.

Гл. 18. Расстояние.

Расстояние... версты, дали...
Нас расклеили... распаяли...
По трущобам земных широт...
Рассовали нас как сирот...
В глаза мои не смотри... ты расстояние увидишь...
То, которое не сможешь пройти, которое не сможешь... забыть...
О, эта чертова ангина! Жар... бред... мозги туманятся... Боже мой, когда же
это, наконец, закончится?!
Расстояние... версты, мили...
Нас расставили... рассадили...
Чтобы тихо себя вели...
По двум разным концам земли...
Полоска света в коридоре... Ты приехал?! Не включай свет, пожалуйста, зайди
ко мне. Сядь на мою постель, возьми мои ладони в свои — как тогда,
когда мы с тобой на крышу лазили, помнишь? У меня болели ноги, они уже не
слушались меня, но, идя рядом с тобой, я почти не чувствовала боли...
Нет, мне померещилось... Ты не приехал. Ты — там, за тысячу километров
от меня.
Расстояние... версты, дали...
Мы идем по набережной, взявшись за руки. Река ослепительно блестит на
солнце. Боже мой, какая жара! Как в пустыне.
Расстояние между грубой сединой и детским смехом...
Лишь секундное мгновение, оставленное в снах...
В его сетях не остается человеческая сущность,
Прозрачная или запачканная во грехах...
Господи, как муторно... Нечем дышать, я не могу разлепить губ. Постель моя
горит — это я сгораю... Катится по лицу не то пот, не то слезы.
Хорошо, что Он не видит меня сейчас...
Едва оправившись от ангины, с температурой, сидела Олива у компьютера и
писала этот пост у себя в ЖЖ. Пост, защищенный настройками приватности.

...Дайте душе вылететь, дайте ей вылететь. Господи Всевышний! Не оставляй
меня, дай мне сил пережить эту муку. Я не могу больше!!! Все живое рвется во
мне...
- Я никогда тебя не забуду...
- Я тоже никогда тебя не забуду...
Ты не узнаешь об этом. Я не хочу, чтобы ты читал этот пост. Я выплесну сюда
часть моих страданий, но ты не прочитаешь это, ибо тебя это может оттолкнуть
от меня. А я этого не хочу.
Ты говоришь, что никогда не любил, никогда не пылал страстью. Но ведь тебе
всего семнадцать лет — быть может, твое время еще не пришло...
А я... я переживу это. Еще не такое переживали. Я сильная, я справлюсь. Я
выздоровею и буду жить, как прежде.
Нет... Как прежде я жить уже не буду. Я буду жить лучше, чем прежде. И этим
я обязана тебе. Спасибо тебе за сказку, которую ты мне подарил. Пускай
короткую, пускай на один день, но ты сделал меня счастливой.
Пусть я останусь в твоей памяти легким эпизодом. Вспоминай меня, когда тебе
станет скучно или грустно, вспоминай, как нам было хорошо вместе. Пусть это
воспоминание не будет ничем отравлено.
Я не хочу, чтобы ты знал, как я тут мучаюсь без тебя. Я не хочу, чтобы ты
думал, будто я жить без тебя не могу. Хотя на самом деле это так и есть...
От температуры и слабости у Оливы кружилась голова, на глаза наворачивались
слезы. Ей не хватало Даниила как воздуха, она чувствовала, что готова
умереть без него. А в это же самое время, по ту сторону монитора, за
тридевять земель, другая девушка, влюбленная в него, тоже писала в своем
дневнике пост, защищенный настройками приватности.
Ты ближе всех, но так далеко... И кто знает, к чему это приведет, а осень
плачет каждый день своими холодными дождями, и так больно бьет порывом ветра
по лицу, пытаясь привести меня в чувства, а я стою на остановке, закутавшись
в пальто не оттого, что мне холодно, а по привычке... И думаю о тебе,
пытаюсь понять... хоть немного, кто ты в моей жизни? И зачем то приближаешь,
то отталкиваешь меня... Я пытаюсь понять, что это, любовь или зависимость?
Тоска или привязанность? Судьба или шутка? Глупо, ведь я сама знаю ответы на
все эти вопросы... Ты ближе всех, но так далеко...
Никки прошла в спальню, не зажигая свет, села на тахту. Захлопнулась дверь
за Даниилом — и ее снова выключило. До следующего его прихода...
А вчера он пришел и весь вечер сидел в аське — переписывался с Оливой.
Никки сидела рядом, вымученно улыбалась. Он же, не глядя на нее, был весь
погружен в монитор. Не в силах более сдерживать слезы, Никки встала и ушла в
другую комнату.
- Почему ты ушла? И почему сидишь здесь в темноте? — Даниил
появился на пороге.
- Я ушла, чтобы не мешать тебе, — ответила Никки.
- Но ты огорчена, ведь так?
- Нет. Все в порядке, правда...
- И все-таки ты огорчена. Настолько, что еще немного — и из твоих
глаз брызнут слезы. Вот уже одна из них катится по щеке...
Никки отвернулась. Из ее глаз и вправду катились слезы. Ей не хотелось,
чтобы Даниил видел эту ее слабость. Но он, сев рядом с ней, отер ей слезу
и... поцеловал. Сначала в щеку, потом в губы.
Они не сказали друг другу ни слова. Только напоследок он, прежде чем уйти,
произнес:
- Знаешь... Можно я попрошу тебя об одном...
- О чем?
- Не говори ничего Оливе. Пока не говори. Ей сейчас не надо делать
больно.
Никки промолчала.
- Я знаю, о чем ты подумала, — Даниил взял ее ладони в свои,
— Но ты не должна забывать наших условий.
- Я и не забывала... — Никки досадливо отвернулась.
- Ты знаешь об этом. И я знаю об этом, — тихо, скороговоркой
произнес он, — Мы оба знаем то, что нас объединяет. Все остальные,
обычные люди... им этого не дано понять... Им не дано увидеть то, что дано
мне и тебе.
- Да...
- Ты знаешь, в чем различие между тобой и Оливой?
- В чем?
- В том, что тебе дано гораздо больше, чем ей. Ты можешь летать. Я
видел крылья у тебя за спиной. Ты принадлежишь к избранным, и в тот час,
когда архангелы призовут тебя к себе, ты легко оставишь свою оболочку и не
пожалеешь ничего из того, что останется здесь, ибо то, что ты заберешь с
собой — свою душу — и есть единственное богатство, которое может
чего-то стоить в этом мире...
Даниил прижался головой к Никкиной спине и продолжал:
- Мне жаль Оливу, потому что ей закрыт доступ туда, куда он открыт мне
и тебе; она несчастна, потому что ее жизнь пуста и безрадостна настолько,
что она, бедняга, самым счастливым днем в своей жизни сочла тот день, когда
я с ней гулял по Архангельску. А ведь мы просто гуляли, между нами не было
абсолютно ничего. Ты только представь, насколько скудна ее жизнь в Москве,
что она даже эти крохи приняла за единственное в жизни счастье...

- Да, мне ее тоже жаль, — согласилась Никки, — Но... что же
ты хочешь?
- Я хочу помочь ей, — отвечал Даниил, — Я хочу показать ей,
что каждый человек достоин любви. Только показать, что любить можно всех, и
ее тоже. А о нашей тайне знаешь только ты...
Даниил обнял и поцеловал ее в губы.
- Обещаешь?
Никки опустила взор. Сказать по правде, ей это совсем не нравилось. Но что
ей оставалось делать? Пока что правила игры диктовал Даниил.
- Хорошо, как скажешь...
А на следующий день Даниил пришел совсем другой. Чужой какой-то, холодный,
отстраненный. Опять сел перед монитором. Никки подошла сзади, обняла его. А
он усмехнулся:
- Вы, девушки, прям как кошки — стоит вас лишь один раз
погладить...
Полазил в интернете и засобирался домой. В прихожей, правда, замялся. Никки
тоже стояла и ждала чего-то.
- Ну... опустим сентиментальности, — сказал Даниил, — Пока,
Никки.
И ушел.
А город покрывался непроглядной пеленой дождей и туманов. Мокрые деревья.
Мокрые крыши. Мокрые зонты. Мокрые деревянные тротуары...
Он шел по одному из этих тротуаров и думал. О Никки. Об Оливе. О том, как
изменилась его жизнь с тех пор, как он окончательно уверовал в то, что он
всемогущ. В то же самое ведь поверили и другие.
А в Москве тоже шел дождь. И так же под зонтом шла с работы Олива. И на ходу
ее мысли складывались в стихи:
- Как дела? — Привет...
Да нормально все...
Ах, не верь тому, что я говорю!
Мне тут жизни нет,
Жизнь моя — костер,
Я сгорю дотла, я дотла сгорю.
Расставанье — боль, расстоянье — страх
Потерять тебя в суматохе дней...
Ты не должен знать, что душа моя
Рвется на куски от любви к тебе.
Я сгорю дотла... Может, эта боль
Закалит меня, сделает сильней.
Я пойду на все, лишь бы быть с тобой.
Будет больно — пусть!
Без тебя больней...
Впрочем, Олива знала, что никогда не покажет этих стихов Даниилу. Ей
казалось, что она умрет со стыда, если он узнает хоть что-нибудь. К тому же,
неразрешенная ситуация с Никки по-прежнему оставалась открытой. Олива знала,
что у Даниила нет своего интернета, и он сидит от Никки. С одной стороны, ей
это, конечно, не нравилось, но с другой она понимала, что это было пока что
единственное средство связи, и, не будь Никки, у Оливы не было бы
возможности общаться с Даниилом хотя бы через аську. И они общались в аське
как друзья, не давая друг другу даже малейшего намека на что-то большее, но
Олива была согласна даже на это, лишь бы не терять его из виду.

Гл. 19. Жестокие игры.

- Ну что ты занимаешься самоедством? Ты же сама себя ешь! —
возмущалась Аня, — Это глупо — в твоем случае надеяться на
взаимность...
- Почему глупо? — раздраженно спросила Олива.
- Потому что вы виделись только один день! Неужели ты думаешь, что за
один день он в тебя влюбится?
- А почему нет? Я же влюбилась!
- Ну, ты это ты. А он это он.
- Аня права, — вмешалась Настя, другая подруга Оливы, — Он
— парень. А ты влюбляешься во всех подряд.
- Так уж и во всех подряд! — Олива даже разозлилась.
- А что, скажешь, не так? Асмолов был? — Был, — Настя
загнула палец, — Асмолов — раз, Смирнов с курсов — два.
Вовка Поздняков — три. Даже в Сашку Богданова на моем дне рождения
ухитрилась влюбиться, хоть видела его первый и последний раз в своей жизни!
А теперь какой-то Даниил из Архангельска — это вообще Хуево-Кукуево!
- Да она влюбляется во все, что движется, — добавила Аня.
- А ну вас! — вспылила Олива, — Ни черта вы не понимаете...
- Мы просто реально смотрим на вещи, — сказала Аня, — А ты
витаешь в облаках. Мы пытаемся тебя хоть как-то спустить на землю. Пока еще
не поздно. Пока ты сама не грохнулась и не расшибла себе всю задницу!

- Да пусть грохнется, — снисходительно произнесла Настя, —
Видимо, ей нравится самой себе создавать проблемы.
- А знаешь, я что-то проголодалась, — Аня перевела разговор на
другую тему, — Может, сходим в ларек за пирожками?
- А, ну давай сходим. И мороженого возьмем, — ответила Настя.
- Олив, ты пойдешь с нами до ларька?
- Нет.
- Ну как хочешь.
Олива закрыла дверь за подругами и с досадой прошла в свою комнату. Вот
опять они испортили ей настроение... Но ведь есть же разумное зерно в их
словах?...
А подруги тем временем, жуя на ходу пирожки, возвращались от ларька.
- А че за Даниил-то? Ты его знаешь? — спросила Аня.
- Откуда? Только со слов Оливы, — ответила Настя, —
Впрочем, — подумав, добавила она, — Мне тут в аську третьего дня
постучался какой-то чел со странным ником... какой-то teller... что-то типа
этого.
- 42nteller что ли? Так это он и есть! И чего, он тебе писал?
- Да ничего не писал. Просто я его добавила, вот и все.
- А как он твой номер аськи узнал?
- Ну как как — сядь да покак! — это была любимая поговорка
Насти, которую она вворачивала при каждом удобном случае, — Олива
наверно ему болтанула, кто же еще.
- О да! Это она может...
Покончив с пирожками, девушки принялись за мороженое. Разворачивая рожок,
Аня небрежно произнесла:
- А мороженое так себе. Раньше его лучше делали — там вафля была
хрустящая. А тут она мягкая как тряпка. Я такое не люблю.
- Может, просто долго у них в холодильнике лежало, вот и отсырело,
— сказала Настя.
- Кошмар! Да оно еще и просрочено!
- Ну а что ты хочешь? Олива-то у нас вон в каком захолустье живет. Если
тут единственный супермаркет на весь район — это Пятерочка, до
которой переться как до луны, то и понятно, что в ларьке не только мороженое
просрочено, но и пирожки!
Впечатлительная и изнеженная Аня после таких слов почувствовала, что
съеденный ею пирожок запросился наружу. Ей до смерти захотелось домой, где
всегда есть свежая и качественная еда в Рамсторе, и нет этих жутких и
безликих серых домов, а главное — унылой и безнадежной запущенности
Оливиной квартиры.
- Ну что, может, домой?
Настя понимающе кивнула. Уж в чем в чем, а в этом она была полностью
солидарна с Аней.
Придя домой, Настя поставила на плиту макароны и села за компьютер. Зашла в
аську — 42nteller был в сети. Увидев ее онлайн, он тут же
поздоровался, и они начали болтать.
Вот уже несколько дней она вела переписку с 42. Точнее, вел он, а она лишь
поддерживала беседу. Но поддерживала-таки.
Разговоры шли в основном о магии и эзотерике. Даниил, оставив НЛП и гипноз,
который он изучал весной, с головой погрузился в свое новое увлечение. Все-
таки хорошая штука интернет, думал он, столько всего интересного можно там
найти. Вот только то, что интернет этот не его, а Никкин, ему на ум шло в
самую последнюю очередь.
А Никки и Олива просто возненавидели друг друга. Олива — явно, Никки
— тайно, где-то в глубине души. Ведь Даниил сказал ей, что надо любить
всех. В этом ведь заключается истинная мудрость бытия, доступная лишь
избранным, к коим он причислял себя и Никки — на это Даниил особенно
сильно напирал. Никки настолько любила Даниила, что готова была согласиться
на все, что он скажет. Он попросил ее не говорить Оливе про их отношения
— она дала слово, что не будет ей ничего говорить. Но любить эту Оливу
по-настоящему, Никки чувствовала, что — нет, не может. Она сама себя
убеждала в том, что любит эту девушку так же, как убеждала себя ее тетя,
помешанная на здоровом образе жизни, что овсяная каша по утрам и пророщенные
злаки — это вкусно. Олива чувствовала затаенную ненависть к себе этой
Никки, прикрытую маской любви, как вообще имела способность чувствовать даже
на расстоянии любую фальшь, и с каждым разом эта девушка, возомнившая себя
ангелом, становилась ей все более неприятна.
А Даниил, словно бы специально, то и дело стравливал их. И обе девушки,
ненавидевшие друг друга, были несчастливы. Обе хотели забрать себе все
внимание Даниила и обе плакали в подушку по ночам от ревности и сознания
собственного бессилия. И Никки, и Оливе казалось, что соперница отбирает ее
счастье, хотя Даниил, по большому счету, не принадлежал ни той, ни другой.
Он играл обеими девушками как хотел, и их страдания и раздоры вызывали в нем
лишь самодовольную улыбку: Ну вот, я так и знал, что вы из-за меня
перегрызетесь...
Настя видела, что творится с ее подругой, но что она могла поделать? Никакие
доводы, никакие уговоры не действовали на Оливу. Втемяшила себе в башку про
любовь, и не хочет видеть очевидного. Вот и теперь впала в депрессию —
перестала есть и пить, а на все попытки подруг втолковать ей, что не стоит
он того, огрызалась и начинала грубить им. Особенно доставалось Насте: от
Ани Олива узнала, что Настя общается с Даниилом в аське, и ей это не
нравилось.

- Ты опять с ним разговаривала? — раздраженно спрашивала Олива
подругу.
- Да, а что? — невозмутимо отвечала та.
- Ничего. Просто мне не нравится, что ты с ним общаешься. Обещай мне,
что больше не будешь ему писать.
- И не подумаю, — спокойно отзывалась Настя, — Знаешь, если
ты забрала себе в голову что-то, это твои тараканы, но никак не мои. А мне
лично интересно общаться с Даниилом, поэтому писать я ему буду.
- В таком случае ты мне больше не подруга, — тихо сказала Олива.
- А, вот как? Ну, чао-какао, — Настя направилась к дверям,
— Бесись дальше в одиночку.
И ушла. А Олива бросилась на тахту, яростно колотя кулаками подушку до тех
пор, пока она не свалилась на пол. Она ненавидела Настю до ломоты в висках,
ненавидела хуже даже, чем Никки. Оливу душили слезы. Змея, змея
подколодная!!! Вот, значит, какие теперь подруги! Значит, женская дружба
— до первого мужика?! Ладно. Хорошо. Учтем...
А Настя шла домой и тоже злилась на подругу. Нет, ну надо же быть такой
дурой! Вот уж поистине голова садовая!! Можно подумать, мне прям так уж
нужен этот ее сопляк! — думала Настя, — Да я его хоть сегодня из
аськи удалю. Но как можно быть такой тупой! Как?!
Она шла и психовала. Она готова была убить и Оливу, и этого Даниила.
Взвинченная до предела, она даже не заметила под ногами лужу и угодила в
нее, набрав полные кроссовки воды.
А ну их, в самом деле! — чертыхнулась Настя, — Пусть с жиру
бесятся со своими тараканами, плевать я на них хотела! У меня своих забот
полон рот, чтоб еще в чужом дерьме ковыряться! И она решила, придя домой,
просто удалить из списка контактов его. И ее тоже с ним за компанию.
Дома, поужинав пельменями Русский хит и попив чаю с тортом Наполеон,
Настя успокоилась и даже повеселела. Но, сев за компьютер с намерением все-
таки удалить из аськи эти лишние контакты, она получила сообщение от
Даниила:
- Скажи Оливе, чтоб не парилась. Вот прям щас позвони и скажи. А то я
ей голову отвинчу.
- Э, не, ребят. Это уж вы сами промеж собой разбирайтесь. Я —
пас.
- Нет, ты все-таки скажи ей, — продолжал настаивать Даниил,
— И еще передай ей, что я могу все — это предупреждение.
- Тебе надо, чтобы она так страдала? — с упреком спросила Настя.
- Я вот думаю еще с ней поиграть, — усмехнулся Даниил.
- Не надо. У нее реально нервы на пределе.
- Кхе-кхе, ну пусть сама играется.
- Ты там можешь себя считать хоть Гарри Поттером, мне плевать, —
раздраженно выпалила Настя, — Меня просто достали ее проблемы, которые
связаны, между прочим, с тобой. Поэтому решай все сам. Я — пас.
- Настя, к твоему сведению, о ее проблемах я узнал еще раньше тебя,
— сказал он, — Когда мы на крыше сидели. Я уже тогда знал все,
что будет. Неужели не ясно?
- Перестань ее мучить.
- Я ее? Она сама себя.
- Я это знаю. А обвиняет меня.
- Есть простые правила жизни, и она их нарушает.
- Просто скажи ей, сможешь ты ей ответить тем же, или нет. Если
скажешь, что нет, она впадет в депрессию, но вернется на землю. Если да, то
это уже ваше дело.
- Тут есть проблемка, — помолчав, написал он.
- Какая?
- Я самодостаточен, а люблю всех.
- Ну и что? Это разные любови.
- Ее это не устроит, к тому же она живет в придуманном мире. По-
моему...
- А по-моему, — вспылила Настя, — Ты убиваешь и Никки, и
Оливу! Может пора уже с ними поговорить?
- Я себя убиваю, а они себя. Идиллия.
Настя выключила аську. Говорить с этим долбоебом было так же бесполезно, как
с Оливой. Было очевидно — парень больной на всю голову. Раз
самоутверждается за счет этих несчастных глупышек — значит, точно
больной. Это уж определенно.

Гл. 20. Новый друг.

Даниил стоял возле университета и ждал Дениса, у которого отменили последнюю
пару. Он что-то задерживался. Даниил прошел к корпусу ИИТ, где учился Денис,
и увидел его у входа в обществе одногруппников.
Денис не сразу заметил приятеля, так как в его компании вовсю шло обсуждение
предстоящего футбольного матча. У ИИТшников был свой футбол, и команда
Дениса тоже играла за кубок факультета.

- Привет, так ты вот где, — сказал Даниил, тронув Дена за плечо,
— А я тебя там жду...
- А, здорово, — рассеянно отвечал Денис, и продолжил мысль,
обращенную к своим собеседникам, — Так вот я и говорю, что самое-то
обидное — гол был нечестный, Рональдо рукой закинул, вот урод...
- Да и не говори! Куда только судьи смотрят! — добавил
одногруппник Дениса по кличке Росси.
- Но все-таки надо отдать должное бразильцам, — вмешался Юра
Астафьев, — Сколько у них чемпионских титулов? Вот так. Нам до них еще
очень далеко, а сыграли вполне достойно.
- Да какая разница, сколько у них титулов? — возразил Денис,
— С ними вполне можно играть и даже выигрывать!
- Пойдем уже, футбольный фанат, — потерял терпение Даниил,
— А то и до завтра будем тут стоять.
- Ага... — Денис оторвался, наконец, от обсуждения матча с
Бразилией, — Ладно, ребят, тогда до завтра...
- В среду, в 16:00, не забудь! — крикнул Юра вдогонку Денису.
- А что будет в среду в 16:00? — поинтересовался Даниил у Дениса,
когда приятели уже вышли от университета на улицу Розы Люксембург.
- Как что? Играем с МФ3 за четверть финала! — не без гордости
произнес Денис.
- А как с шансами? — прищурясь, спросил Даниил.
- Шансы на победу есть всегда. Но соперники они, конечно, достойные.
Играют, надо сказать, вполне реально.
- А вы?
- Ну, мы, конечно, тоже стараемся держать марку. Без этого никак!
- Ясно. Ты куда после обеда?
- Я на тренировку. А ты?
- Я? Пока не знаю... Наверно, к Никки.
- К Никки? — переспросил Денис, — Извини, конечно, это не
мое дело, но... тебе не кажется, что ты пересаливаешь? По-моему, нельзя так
злоупотреблять доверием девушки. Ни к чему хорошему это не приведет.
- Друг мой, — насмешливо произнес Даниил, — Я всегда держу
ситуацию под контролем. Девушек не надо любить. Ими надо пользоваться.
- А если б с тобой поступали точно так же?
- Со мной? — он горько усмехнулся, — А со мной уже
поступили. Неважно, кто это был. Но теперь я дал себе установку не
влюбляться.
- Хорошо, но при чем тут эти девушки? Никки, Олива... Они-то в чем
виноваты?
- Ни в чем, — сказал Даниил, — Они хорошие девушки. Но я не
собираюсь влюбляться ни в одну из них.
Денис подозрительно посмотрел на приятеля. Даниила он знал с детского сада;
также знал он, что до этого лета у Даниила, что бы он там ни говорил и как
бы ни напускал на себя маску эдакого донжуана, девушек не было вообще. Оно и
понятно, семнадцать лет — не возраст, к тому же до того момента, пока
у него не появился интернет и прилегающие к нему возможности, Даниил вел
очень замкнутую жизнь. Может, он, конечно, и влюблялся, но кто уж там мог
поступить с ним подобным образом — этого Денис не знал. Впрочем, решил
он, Даниил, наверное, просто напускает на себя маску эдакого
разочаровавшегося в жизни мужчины и для форсу пускает пыль в глаза,
приписывая себе тот горький опыт отношений с женщинами, которого у него на
самом деле нет и не было, но ему, этому юнцу желторотому, для солидности
очень хотелось бы его иметь.
- А я думал, что Олива... понравилась тебе, — осторожно сказал
Денис, — Во всяком случае, мне показалось в тот день, когда тащили
монитор.
- Видишь ли, она хороший друг, так же как и Никки... Но, повторяю, ни к
кому из этих девушек любви в том контексте, как понимает ее общество, я не
испытываю.
- Зря, — сказал Денис, — Очень даже зря.
Даниил только улыбнулся и ничего на это не ответил. Дойдя до перекрестка,
приятели распрощались: Денис пошел к себе, а Даниил свернул на Садовую улицу
и направился к дому Никки.
Однако Никки почему-то не оказалось дома. Даниил бесцельно помаялся у ее
подъезда, но голод дал о себе знать, и он нехотя пошел к себе домой. Не
зная, куда убить остаток этого томительно-пустого осеннего вечера, Даниил,
пообедав, пошел бродить по городу, и ноги его машинально привели обратно в
университет.
В спортивном зале у футбольной команды Дениса шла очередная тренировка.
Даниил бесцельно спустился в зал, скучающим взором понаблюдал, как парни
гоняют мяч, и, не найдя для себя в этом занятии ничего интересного, поднялся
наверх.
- Привет! — окликнула его шедшая по коридору Мими.
Даниил молча прошел мимо. Он не видел ее; голова его была забита, как
всегда, не тем, чем надо. Устремив взор вдаль, он попытался мысленно
нарисовать на стене дракона, но дракон почему-то был с черно-рыжими
волосами, стянутыми сзади в перья, и глаза у него почему-то были
раскосые...

- Хам какой! Даже не поздоровался, — злобно прошипела Мими, когда
они с Салтыковым вместе отошли от Даниила на приличное расстояние.
- Да, странный чел, — согласился Салтыков.
- И что Олива в нем нашла? Не понимаю... — хмыкнула Мими, —
Влюбилась в него как кошка. По-моему, они оба чудики.
- Ну дык! Рыбак рыбака видит издалека...
Даниил не слышал этих реплик; да он и не видел ни Мими, ни Салтыкова. Дойдя
до профкома, он машинально дернул ручку и зашел внутрь.
В профкоме, спиной к нему, стоял какой-то невысокий длинноволосый парень и
клеил стенгазету. Он обернулся и открыто, дружелюбно улыбнулся вошедшему.
- Привет! Ты ко мне?
- Нет, я... искал одного человека... — смутился Даниил.
Незнакомец подошел ближе. У него было красивое, одухотворенное лицо, большие
ясные глаза.
- А я тебя помню, — сказал он, — Ты участвовал этим летом в
игре Урбан Роад?
- Да, участвовал... — рассеянно отвечал Даниил.
- А я был одним из организаторов проекта, — не без гордости
произнес длинноволосый парень, — Ты заходи, не стесняйся. Видишь вот,
какой ерундой приходится заниматься... — он кивнул на стенгазету,
разложенную на столе, — А так у нас есть занятия куда более
интересные.
Реплику его прервали Салтыков и Мими, вошедшие в профком.
- Ну че, Тассыч, как? — с налету спросил его Салтыков, —
Машину статью поместил в стенгазету? Дай-ка я взгляну...
- Немного подредактировать пришлось, — парень склонился над
столом.
- Че там у нас с ЧГК?
- Команды уже почти собраны...
- Отлично, — Салтыков пошел к двери, — Ладно, мы пошли. Пока-
пока!
- Так ты — Тассадар? — спросил его Даниил, когда Салтыков и
Мими ушли.
- Да, я — Тассадар. Хочешь влиться в нашу команду?
- В вашу команду?... — переспросил Даниил.
- Да нет, — Тассадар усмехнулся, — Я не про Салтыкова. У
нас своя, другая команда... Ты как, с магией, эзотерикой дружишь?
- А как же! — обрадовался Даниил.
- Я так и понял. Я вижу, у тебя есть способности... Энергетический
кокон укреплять умеешь?
- Укреплять?...
- Садись, — он пододвинул к нему стул, — Закрой глаза.
Представь, что у тебя из темени выделилась светящаяся точка... Теперь
заставь ее вращаться по часовой стрелке вокруг головы...
Дверь внезапно растворилась — на пороге стоял Денис.
- Мне сказали, ты здесь, — сказал он, обращаясь к Даниилу,
— Чем это вы тут занимаетесь?
- Мы? Да так... — смутился Даниил, — Энергетический кокон
укрепляем...
Денис скептически усмехнулся.
- Понятно все с вами...
Домой Даниил шел в сопровождении своего нового друга. Он удивлялся, как
свободно говорит обо всем, о чем не мог говорить ни с кем, с этим незнакомым
ему, в общем-то, парнем.
- В ближайшем будущем мы планируем открыть школу магии и эзотерики
здесь, в Архангельске, — говорил Тассадар, — Наша цель —
спасти человечество от регресса. Ты посмотри: все же мертвые ходят, сами
себя не знают... Люди разучились летать...
- У меня есть подруга, она не разучилась, — сказал Даниил.
- Приводи ее завтра в профком, — велел Тассадар, — Кстати,
вот и мой автобус. Я ведь в Северодвинске живу, каждый день в универ вот так
по полтора часа мотаюсь. Неудобно, а что делать...
Он заскочил в автобус. Даниил задумчиво проводил взглядом красные хвостовые
огни исчезающего за поворотом транспорта и медленно побрел к Обводному.

Гл. 21. Горькая правда.

Настя уже который день мучилась, не зная, как сказать обо всем Оливе. Иногда
Олива просто бесила ее своей тупой лирикой и не менее тупыми страданиями, и
по кому? По какому-то сопляку, которому бы еще в игрушки играть! И это-то
ладно, но эта голова садовая опять намылилась к нему в Архангельск! Теперь
уже зимой, на Новый год. И чего она к нему туда поедет? Какого лешего она
попрется в эту тундру, если очевидно, что этот парень ее не любит?! Уххх,
так бы и дала бы ей по башке чем-нибудь тяжелым! Может, хоть тогда у этой
чуни мозги на место встанут...

Настя набрала номер Оливы. В другой ситуации после всех тех слов, что та
наговорила ей, Настя никогда бы не стала первой ей звонить. И только
сознание того, что нельзя отдавать подругу под чудовищный эксперимент этого
самовлюбленного придурка, заставило ее перешагнуть через свою гордость и
позвонить Оливе.
- Йестердэээй! — запела Настя вместо приветствия.
- Может, хватит уже, а? — не слишком-то вежливо проворчала Олива.
- Что?
- Сама знаешь, что!
- Если честно, то не знаю, — ответила Настя и продолжила петь,
— Олл май траблс сиимд соу фаар эвэээй!!!
- Не издевайся.
- Я не издеваюсь. Я пою песню. Присоединяйся!
- Мне не до песен.
- Ну тогда не мешай мне петь. Ооо, ай белииив ин йестердэээй!!!
- Оставь сарказм другим, — хмуро посоветовала Олива.
- Не могу, — сказала Настя, — Он — неотъемлемая часть
моей жизни.
- Да, я это еще в детстве заметила. Мало чего изменилось с тех пор...
- О чем и речь! Ты как была филипком в детском садике — так и
осталась. Вот и я говорю — ничего не изменилось!
- В общем, глумись на здоровье, только жизнь мне не порти, —
устало обрубила Олива, — Больше я у тебя ничего не прошу.
- А тебе нечего портить. Новый год ничего не изменит.
- Что значит — ничего не изменит?!
- То и значит, что не изменит, — и Настя опять запела: —
Оу, йестердэээй!
- Слушай, хватит!!! — рявкнула Олива, окончательно потеряв
терпение, — Не выводи меня из себя! Чего ты ерничаешь —
завидуешь, что ли?
- Чему? — Настя даже опешила, — Просто ты очень смешно
злишься. Но если тебе очень хочется думать, что я завидую, то думай.
- Все было нормально до тех пор, пока не появился Даниил, —
сказала Олива, — Как только ты начала с ним переписываться, все и
началось...
- Просто я хочу тебя кое о чем предупредить. Вот и все.
- О чем?
- Это может остаться между нами? — помолчав, сказала Настя,
— Без вмешательства Дениса?
- Да.
- И Сорок Второму не скажешь?
- Да.
- Блин, не могу. Все. Короче. Я сваливаю. Общайтесь сами как хотите.
- Почему не можешь? Я же сказала, что никому ничего не скажу.
- Он мне сказал, что играет, — быстро произнесла Настя. Видно
было, что ей тяжело это говорить.
- То есть как? — не поняла Олива.
- Играет с тобой, как с Никки играл.
- Поподробнее.
- Во-первых, он знает, что ты его любишь, еще с того момента, как вы
сидели на крыше...
- Он сам тебе сказал?
- Да, — ответила Настя.
- Понятно, — наконец, выдавила из себя Олива после долгого
молчания.
- Он не стоит того. Он не стоит твоих сил. Он не стоит этого! —
горячась, взахлеб затараторила Настя, — Ты ради него работаешь, едешь
к черту на куличики. Он этого не стоит!!! Может, я в жестокой форме тебе все
это тогда говорила, но просто ты сама не хотела глаза открывать, а я из-за
этого бесилась! Согласись, ведь будет гораздо больнее, если сказка рухнет в
Новый год!
- Надо обдумать... — медленно произнесла Олива.
- Не надо. Знаешь, что есть правда. Он — ребенок. Он не относится
серьезно ни к чему.
- Да... Но что же теперь... Как же Новый год... Как же деньги, которые
я заработала...
- Потрать их на себя. Сделай прическу, купи красивую одежду. Ты этого
достойна!
- Да... Я хотела на эти деньги сходить в салон красоты, купить
одежду... А теперь... зачем?... Мне для себя не надо.
- Тогда сделай это не для себя, а для того, кто действительно этого
достоин, просто он еще с тобой не встретился! Реально, сделай прическу,
маникюр, купи себе красивую одежду...
- И куда я пойду с этой прической? На Тверскую?
- Просто чтобы убедить мужика, что ты красавица, надо напустить на себя
кучу звездной пыли и лицо надеть, — сказала Настя, — Твой принц
может быть где угодно.

- Не верю я в этих принцев, — сказала Олива.
- Я тоже не верю. Но они видимо есть, раз другие находят.
- Вот другие пусть и находят. А мне надоело.
- Я больше не буду с ним разговаривать, — пообещала Настя,
— Даю слово стервы!
- Вот и отлично, — сказала Олива, — А я решила до Нового
года вообще в инете не сидеть.
- Зарекалась свинья говна не жрать...
- Ну-ну...
- Она бежит — оно лежит, — рассмеялась Настя, —
Пообещай мне одну вещь.
- Ну?
- Пообещай, что ты поднимешь свою самооценку. Повторяй себе с каждым
шагом: Я смогу! Я сделаю это! Я могу все! Я самая крутая! И не давай себе
повода сомневаться. Ты увидишь, как все вокруг изменится!
- Так-то оно так, но... один денек надо подепрессовать... а то потом
сорвусь.
- Чтооо?! Да я тебя щас апстену!!! Если начнешь депрессовать, ты все
испортишь! Начинать новую жизнь надо именно сейчас!
- Тогда надо заняться делами.
- Да! И сейчас!!
- Тогда я щас пойду делать экологическую экспертизу реки Вобля города
Лоховицы Московской области, — сказала Олива.
- Правильно! Слушай, у меня идея — давай вместе, а? Мы ведь
сильные женщины?
- Ну!
- Надо каждый день чего-то добиваться, — сказала Настя, —
Делай экологию, чтобы идеально было. А я пойду писать концепцию. И каждый
вечер будем составлять список того, чего мы сегодня достигли.
- А что, отличная идея! Я согласна!
- День за днем. Записывай все победы, даже самые маленькие. Это
поднимет нам самооценку.
...Закончив разговор, подруги немедленно отправились заниматься каждая своим
делом. Настя села за концепцию, Олива — за таблицы и калькулятор. Она
до ночи сидела над своей работой, считала и записывала, сверяя каждую
циферку. Данные сошлись почти идеально и, довольная собой, она легла спать.
Однако среди ночи Олива проснулась, будто ее кто-то толкнул. Открыла
глаза...
Отчего мне так горько и плохо? — подумала она сразу же, как
проснулась, — Может, что-то приснилось? Нет... Тогда что?... Даниил!!
— вдруг вихрем пронеслось в ее голове, — Он мной играл... Да...
Успешная, уверенная в себе девушка, начавшая со вчерашнего дня новую жизнь,
навзрыд плакала ночью в своей постели. Плакала от тоски, от горя, от
одиночества, оттого, что ей опять разбили сердце. Ее чувства оказались для
него просто игрушкой, ничего не значащей...
Не слышали этих слез ни Настя, ни Даниил.

Гл. 22. Письмо.

Даниил вышел из университета и, не дожидаясь Дениса, у которого была сегодня
военка, сел в автобус. Обычно он ехал до Садовой, где жила Никки, и обедал у
нее же. Но теперь, увидев в окно автобуса знакомые кварталы и перекресток,
где маячил зеленой каплей светофор, Даниил не захотел вставать с мягкого
сиденья и выходить на улицу, в слякоть и холод. А главное — он не
хотел сейчас видеть Никки. Ему не нужна была ее приторная любовь, она лишь
раздражала его. И с недавних пор она особенно начала его раздражать...
Он ехал в автобусе и, глядя сквозь мутное от дождевых капель оконное стекло
на силуэты домов и яркие вывески рекламных щитов, думал о том, что что-то
изменилось в его жизни в худшую сторону. Может быть, осенняя депрессия?
Непохоже... Но что же тогда? Почему ему так тоскливо, одиноко, беспокойно?
Ведь раньше было наоборот. Что-то исчезло из его жизни, может, то, чего он
раньше не замечал и воспринимал как должное.
На одном из перекрестков автобус вдруг свернул куда-то направо. Странно, он
же должен ехать все время прямо. Значит, либо автобус не тот, либо остановку
уже проехал... Даниил вскочил с сиденья и устремился было к дверям, но
осекся на полпути и опять сел. В конце концов, какая теперь разница, подумал
он, ну проехал и проехал. Все равно спешить ему некуда, пусть себе едет до
конечной, а там... Впрочем, неважно. Даниилу было все равно, куда и зачем он
сейчас едет. Какая-то лень и апатия напали на него. Не хотелось выходить,
вообще куда-либо двигаться. Пусть автобус везет его куда хочет, а он будет
сидеть, смотреть в окно на опустошенные осенью городские улицы и
вспоминать...
Даниил жил в Архангельске с самого рождения, но плохо знал родной город. Он
не запоминал ни названия улиц, ни их местоположения, ориентируясь лишь по
каким-то ему одному понятным приметам. Вот старый деревянный дом, на нем
вывеска Хозтовары — значит, следом за ним будут два тополя... Вот и
они. Некогда одетые веселой листвой, теперь облетели и лишь голые черные
ветви их, мокрые от дождя, тянутся в серые облака...

На перекрестке автобус опять свернул, и Даниил увидел улицу, ту самую, по
которой летом шел с Оливой. Вот и тротуар, на котором она споткнулась и на
мгновение повисла у него на руке. Он вспомнил это и вдруг явственно ощутил
ее прикосновение, ее застенчивую улыбку, восторженный взгляд ее
полупрозрачных голубых глаз из-под черных ресниц, устремленный на него, ее
двухцветную черно-рыжую прядь волос, выбившуюся из-под заколки. Как будто
все это было только что, а не три месяца тому назад. Будто вчера было лето,
а сегодня уж и осень... А завтра наступит зима. Такова жизнь, и ничего уж с
этим не поделаешь...
Но почему же у него вдруг так защемило сердце при воспоминании об Оливе?
Почему подкатила к горлу такая тоска? Даниил смотрел из окна автобуса на
кучевые темно-серые облака на небе, роняющие холодные дождевые капли, и
думал о том, что в душе у него так же, как и на улице — холодно,
неуютно, тоскливо...
Где вот она сейчас? Где? Нет ее. Конечно, есть интернет, есть аська, но...
там ее тоже нет. Вот уже вторую неделю она просто пропала. Не пишет, на его
сообщения не отвечает. И в своем ЖЖ тоже не пишет ничего.
И тут он только понял, почему ему так плохо и одиноко. Из-за нее. Из-за
Оливы. Из-за того, что она исчезла. И теперь неизвестно, когда появится. Да
и появится ли...
...А автобус уже стоял на конечной остановке. Все люди вышли, и лишь Даниил
сидел, не трогаясь с места, словно бы в оцепенении. К нему подошла
кондукторша и тронула его за плечо.
- Молодой человек, конечная остановка!
Он встряхнул головой и вышел из автобуса. Словно бы на автопилоте пошел, сам
не зная куда. Идти ему, в сущности, было некуда. Так он и петлял бесцельно
по городу, пока ноги сами не привели его к единственному пристанищу —
дому Никки.
- Кушать будешь? — был первый ее вопрос, как только он появился
на пороге.
- А... да не, не хочу... Спасибо, Никки.
- А то смотри, у меня как раз сегодня на второе рыба с картошкой
— ты же любишь рыбу?
- Ну разогрей, я потом поем, — и направился к компьютеру.
Комп у Никки всегда был включен. Даниил повозил мышкой и апатично уставился
в экран. Привычным жестом переключил аську...
Оливы там не было.
Он проверил мейл-агент, в надежде обнаружить там ее ответ на его послание.
Однако и ответа там тоже не оказалось. Пришел как всегда какой-то спам,
ссылка от Тассадара, еще от двух девушек из агента сообщения. Но от Оливы
ничего не пришло. Ни строчки, ни точки, как говорится.
Мало на что надеясь, скорее по привычке, Даниил зашел на ее ЖЖ. Просто по
инерции. И увидев там новый пост, даже удивился и почему-то вдруг
обрадовался. Но наряду с этой радостью его охватило волнение и беспокойство.
Он убрал руку с мышки и, подперев ладонями голову, начал читать...
Солнце мое, радости источник, ангел мой небесный! Здравствуй, свет мой, на
множество лет...
Так начинала я тебе письмо, сидя на паре и притворяясь, будто записываю
лекции. Останавливалась, смотрела в окно. Хмурый осенний вид с пятого этажа
главного корпуса, серые блочные дома, бензоколонка, поток машин по улице
Волгина, светофор на перекрестке... Аудитория окнами на север. Там, на
севере, далеко-далеко, за этими домами, дорогами, шпалами да рельсами, есть
такие же дома, машины, люди... и среди них — ты...
Какое мне дело до того, что бубнит препод у доски, что мне за дело до тех,
кто сидит со мной рядом, ведь их мысли не схожи с моими... Я хочу к тебе...
Я хочу обнять тебя, прижаться к тебе... Но ты так далеко...
Знаешь, у меня вчера был тяжелый день. Я даже пообедать не смогла домой
вырваться. И сегодня так не хотелось утром вставать! Но я вспомнила, что
скоро, через три месяца, я увижу тебя, и так радостно мне вдруг стало, что
сон как рукой сняло. Не поверишь, я в метро ехала стоя, зажатая со всех
сторон массой людей, и я была счастлива, я улыбалась им. Я вдруг осознала,
что люблю этот мир, потому что в нем есть ты...
Звонок. Перемена. Грохот отодвигаемых стульев, оживленный гул голосов.
Пошли покурим? Эй, вы идете? Пошли вниз, у меня сигареты в куртке
остались и т.д. и т.п.
А я не ухожу. Я рада, что аудитория опустела на десять минут. Так легче
будет сосредоточиться...
Любимый мой, как ты там, без меня? Все ли у тебя хорошо? Не грусти, я скоро
приеду к тебе. Я приеду, и мы опять полезем на крышу лампового завода, как
тогда летом, помнишь? Помнишь, как хорошо было тогда, какой был закат, а
внизу, в розовой дымке расстилалась река, и мы еще гадали, в какой стороне
Москва... Я все помню. Ты только верь, я приеду к тебе, и мы будем самыми
счастливыми. Три месяца — октябрь, ноябрь, декабрь. Девяносто дней.

Через девяносто дней все будет, ты только верь, и не забывай меня. Я же
помню о тебе каждый час, каждую минуту...
Снова звонок. Следующая пара. Семинар. Я быстро дописываю письмо.
Любимый, я буду заканчивать. Я не говорю Прощай, я говорю До свидания,
ибо мы скоро увидимся.
Счастливо...
Вот оно, это письмо. Вот они, мои каракули шариковой ручкой на тетрадном
листке. Я порву их и выброшу в ведро. Потому что теперь все рухнуло,
рассыпалось, как карточный домик. Просто теперь я увидела твое настоящее
лицо. И мне уже нечего терять, поэтому мой последний пост о тебе я пишу без
страха и робости. Я пишу его, потому что не люблю недосказанности, и лучше я
выскажу все сейчас, прежде чем поставить точку на всем этом и перевернуть
страницу, чтобы потом эта недосказанность не мучила меня.
Хотя зачем я объясняюсь перед тобой — ты ведь и так все про всех
знаешь. Ты, наверное, считаешь, что ты один такой — редкий,
необыкновенный, единственный в своем экземпляре, а все остальные —
примитивные одноклеточные. И, скорее всего, то, что я пишу, не заставит тебя
задуматься, не отзовется в твоей душе, не затронет твоего сердца. Но,
знаешь, я не буду с пеной у рта доказывать, как ты заблуждаешься. Когда ты
повзрослеешь, ты поймешь это сам...
Знаешь, а я ведь действительно думала, что ты хороший человек, хороший и
добрый. Я верила в то, что сердце у тебя не каменное, что ты сможешь любить
и не делать больно близким людям. Но, видимо, я ошиблась... Прости. Может
быть, тут моя вина в том, что я неправильно себя с тобой поставила, и поведи
я себя иначе, может быть, все было бы по-другому. Но получилось так, как
получилось. Быть может, оно и к лучшему, и я благодарю провидение, что все
кончилось относительно благополучно, и я не успела еще в своей жизни
наломать дров с тобой. Ты там можешь как угодно это воспринимать, но,
знаешь, я разочаровалась в тебе. Ведь я действительно считала, что ты
Человек, из плоти и крови. Но я ошибалась...
- Даниил, иди скорей сюда, а то остынет! — крикнула Никки из
кухни.
Он даже не ответил. Никки вошла в комнату и осеклась. Даниил сидел перед
монитором как зомби, уставившись в одну точку. Он был бледен.
- Даниил... — Никки подошла к нему и обняла за плечи. Он нервно
дернулся.
- Чего тебе?
- Остынет же...
- Иди, я потом подойду.
- Когда потом?
- Иди, Никки, иди, пожалуйста...
Она заглянула в монитор через его плечо. Знакомое черно-серое оформление
Оливиного ЖЖ резануло ее по глазам. Никки ничего больше не стала говорить.
Просто молча развернулась и вышла из комнаты. А Даниил, даже не обернувшись,
продолжал читать...
Знаешь, а ведь страшное чувство такое — еще вчера человек был тебе
так дорог, что ты готов был лучшего друга убить из-за него, ты готов был
морду начистить любому, кто скажет о нем хоть одно плохое слово. Но проходит
час... да какой там час — пять минут, и ты узнаешь такое, от чего все
внутри обрывается, и ты чувствуешь, что вот он, конец. Конец той пряжи,
именуемой жизнью...
И даже тогда, когда в эти пять минут обрушивается горная лавина — даже
тогда ты не веришь до конца, что это так. Ты кричишь: Нет! Это ложь!!! Это
абсурд, этого не может быть! Потом — шок, и когда до тебя доходит
смысл всего, ты растерян, подавлен: Но что же теперь... Что же делать...
Как жить дальше... И в эти пять минут ты становишься старше на пять лет...
Знаешь, я испытала это. Я испытала это в позапрошлый четверг. Я помню, это
был четверг. И все. Больше ничего.
Может, это и стало последней каплей для меня. Может... может... я просто
прозрела наконец-то. Мы ведь видим то, что хотим видеть. А теперь, когда мне
все стало ясно про тебя, когда у меня на руках факты, неоспоримые факты, все
хорошее, светлое, радостное, что было с тобой, и то, что было бы потом, если
б мне глаза не открыли — все это перечеркнуто черным маркером.
Окончательно и бесповоротно...
У Даниила застучало в висках. Строчки поплыли перед глазами, страшно
защемило в груди. Но надо было дочитать до конца...
Знаешь, мне не больно. Может быть, так, чуть-чуть, совсем капельку. Мне не
больно, мне смешно. Знаешь, почему? Потому что все это со мной уже было. Я
тебе кучу примеров могу привести, но приведу один, наиболее тебе известный.
Да-да, Вова. Он тоже играл моими чувствами, правда, в отличие от тебя, делал
это не так изощренно. Впрочем, вы оба друг друга стоите, так что говорить
больше не о чем.
Ладно. Бог тебе судья, как говорится. Желаю тебе встретить достойного
противника среди своих. Я, видимо, к ним не отношусь. И вообще, у тебя
своя жизнь, у меня своя. Наша встреча была ошибкой, и слава Богу, что она не
повторилась. И, надеюсь, не повторится никогда...

Вот, собственно, и все, что я хотела тебе сказать. Многовато получилось,
зато я выпустила весь пар, и теперь могу с облегчением поставить точку на
всем этом. И жить дальше с чистого листа, отдав любовь свою тем, кто
действительно этого заслуживает.
Ну что ж, буду заканчивать. Я не говорю До свидания. Я говорю Прощай,
ибо больше мы с тобой никогда не увидимся...
Даниил встал и направился в прихожую. Никки молча захлопнула за ним дверь.
Он вышел под дождь в одной джинсовке. Холода не чувствовал. Как будто
оборвалось в нем что-то.
Олива, зачем ты так со мной?! Зачем, Олива?... Не поняла ты меня... А
может, просто не захотела понять...
Любимый мой, то, что я сделала, правильно. По уму.
...Но мое глупое сердце протестует, оно захлебывается кровью, потому что я
сама себе вонзила топор в него...
Олива пришла домой и тут же полезла в ванную. Она любила лежать в ванне часа
по два, по три. Ванна спасала ее от холода и проблем — там она
чувствовала себя лучше. Там можно было укрыться от посторонних глаз и дать
волю слезам. Она наливала полную ванну воды и погружалась в нее целиком.
Погружаясь в воду, она погружалась в саму себя, и все, что оставалось за
бортом ванны, ее на этот период времени абсолютно не волновало и не
касалось.
Она вылезла из ванны, не спеша надела пижаму. Из нетопленной квартиры ее
резко обдало холодом, как только она открыла дверь ванной комнаты. Холодна
была и постель, в которую она нырнула. Греть-то некому. Одна... Совсем
одна...
Вдруг запикал сотовый телефон. Смска. Господи, кто это еще?...
Думай, живи, чувствуй. И старайся отличать правду для друзей от твоей...
Вот так я и могу играть. А с тобой был собой. Хотя... не верь мне, так тебе
будет легче. Я верю, что ты видишь их теперь. 42.

Гл. 23. Скандал в Отрыве.

Подмоченная репутация Салтыкова была уже давно известна всему Архангельску.
Президент Агтустуда был знаменит не только своими достижениями в
организации различных проектов, но и также своими неумеренными похождениями
по бабам, грандиозными пьянками и скандалами. Он жил на широкую ногу и не
знал меры ни в чем — если уж трахался, то со всеми, если напивался, то
в говно. Злые языки поговаривали за его спиной, что он, похоже, поставил
себе цель — перетрахать весь форум, точнее, всех девушек с форума.
Всех — за исключением, разумеется, Оливы, но некоторые не сомневались
и в том, что вскоре он доберется и до нее, и тогда уж салтыковская коллекция
станет полной.
И то верно — почти вся женская половина форума перебывала у него в
постели. Кроме Ириски и Дикой Кошки, за ним тянулся еще длинный послужной
список имен девушек, известных на этом форуме. Поговаривали, что Салтыков
клеился даже к Мими, несмотря на то, что он смеялся над ее заячьими зубами
за ее спиной; только вот Мими оказалась далеко не дурочкой, и не повелась на
его ухаживания, вежливо дав понять, что тут ему нечего ловить.
Между тем местное радиовещание Сарафан-FM достигло даже ушей Оливы. Весь
Архангельск обсуждал свежую новость: грандиозный скандал, устроенный
Салтыковым на Дне Стройфака в клубе В Отрыв.
...Маша Целикова, студентка ИЭФиБ, на форуме просто Мими, а в музыкальных
кругах — DJ MaryMi, играла какой-то свой r'n'b сэт. Играла так себе
— в этом деле она еще была новичок. После нее должен был выступать Dj
Raider — приятель Салтыкова. Райдер стоял у ди-джейской рубки и
невольно наблюдал за тем, как Маша играет. Ему нравилось в ней все —
лицо, одежда, характер, манера держать себя — эту девушку Райдер
выделил среди других уже давно. И как в ней все просто, мило, — думал
он, глядя на нее, — Вроде бы обычная девчонка, но в то же время
совершенно не такая как многие — умная, целеустремленная, держится с
достоинством. Она знает себе цену — а это самое главное...
От этих размышлений его неприятно оторвала какая-то возня неподалеку и
пьяные крики, доносящиеся даже сквозь ритм музыки. Что это там, какая-то
драка, подумал он и подошел поближе. То, что он там увидел, заставило его на
мгновение забыть о Мими: Салтыков, пьяный в говно, с красной физиономией,
пытался пролезть на сцену, а двое организаторов его не пускали.
- Да ты кто такой?! — пьяно орал Салтыков, наступая на Хижного,
— Я здесь организатор! Я!!!
- Я — последняя буква в алфавите, понял? — отвечал тот,
— Давай не шуми, а то я прикажу тебя вывести.
- Пусти, сволочь!!! — Салтыков громко выругался длинным
непечатным ругательством.
Хижный позвал охрану. Двое вышибал скрутили Салтыкова и потащили к выходу.

Он упирался что есть силы, вырываясь и громко матерясь, привлекая к себе
внимание публики, пока охранники не выперли его вон из клуба...
- Доо, ты вчера явно перебрал, — сказал ему потом Паха Мочалыч,
забежавший к Салтыкову на следующий день.
- Я не перебрал. Я убился!!! — на Салтыкова с похмелья было жалко
смотреть, — Водка плюс швепс — это зло!
- Да ты там всего намешал... Говорят, ты Хижного там чуть не отпиздил.
За что хоть?
- Да бля, Паха, спроси че полегче. Думаешь, я помню?!
- Ну ты отжег вчера конечно, что там говорить...
- Да и не говори. Пиздец, как мне стыдно теперь... Впервые я так
убился...
- Ну, положим, не впервые, — усмехнулся Мочалыч, — А
знаешь, кого я там вчера видел?
- Кого?
- Сумятину!
- Су... Сумятину?! Павля, ты ничего не путаешь?! Ты... ты это
серьезно?!
- Абсолютно.
Салтыков вытаращился на приятеля, словно увидел перед собой марсианина. В ту
же секунду лицо его исказила жуткая гримаса — брови домиком поползли
наверх, рот покривился, рожа стала красной как помидор. Он схватил себя за
волосы, рванул, ударился башкой об стол.
- Ааааааааааа, бля!!! Павля, сцуко, гондон, какого хуя ты меня не
предупредил вчера?! Пааааавля!!! Твою ж мать, а?! Ебаный в рот!!! Павля,
бля!!! Я тебя, гондона лысого, на халяву провел, а ты даже нихуя не
предупредил!!!!!
- Эй, да ты не нервничай. Ну видела, и что такого? Все равно же весь
Архангельск об этом узнает...
- Ыыыыыыыыыы!!! — Салтыков готов был убиться об стену, —
Ебать бля!!! Оооо, как башка болит... Сцуко...
- Выпей йаду! — Павля достал откуда-то початую бутылку водки.
- Ыыыы. Ну давай, что ли...
- Ладно, не втыкай, — сказал Мочалыч после первого стопаря,
— Че, первый раз что ли такое с тобой? Все равно ведь, я тебя знаю
— уже к вечеру тебе перестанет быть стыдно. Для тебя же это в порядке
вещей!
- Дак че, мне-то похуй, — Салтыков уже забыл, как пять минут
назад рвал на себе волосы и готов был убиться об стену, — Стыдно
— это когда лежишь в луже и хуй наружу. А так-то че... Ну перепил...
- Ну, даже если в следующий раз ты надерешься до того, что будешь
лежать в луже с хуем наружу, вряд ли это будет такой уж большой сенсацией,
— ухмыльнулся Павля, закусывая шпротами, — Как сказал один умный
человек — Цицерон, по-моему — Стыд и честь как платье: чем
больше потрепаны, тем беспечнее к ним относишься.
- Павля, другой умный человек сказал на это: Если ты мужик, и у тебя
есть стыд и честь — ты, наверное, пидарас, — парировал Салтыков.
Парни посмотрели друг на друга и разразились дружным гоготом.
- Нууу, это ты загнул, конечно...
- Гык-гык, а что, не так разве?
- Все так.
- Ну! Я о чем и говорю...
Вечером этого же дня Салтыков получил смс от Оливы. Недели две назад
Салтыков нашел в интернете ее ЖЖ, и нежданно-негаданно написал ей, чтобы
спросить позволения кинуть парочку ее статей оттуда на сайт Агтустуд. Олива
позволила. Между тем, слово за слово, они разговорились, и переписка их
затянулась за полночь. За целый год, с тех пор, как они прекратили
переписываться, утекло очень много воды. Салтыков рассказал Оливе и про то,
как он сошелся с Ириской, а потом с Дикой Кошкой, описал и турбазу Илес, и
свою болезнь, рассказал, как проходили у них летом в Кандалакше военные
сборы. Олива же, в свою очередь, рассказала про то, как приезжала летом в
Архангельск, и про то, как сошлась там с Сорокдвантеллером, и как влюбилась
в него...
Теперь Олива и Салтыков снова начали переписываться почти каждый день,
возобновив общение, угасшее было год назад. Ни он, ни она не ждали от этой
переписки чего-то сверхъестественного: они общались друг с другом как добрые
старые знакомые. Сердце Оливы было полностью занято Даниилом, а Салтыков был
просто интересен ей как собеседник. Вот и сегодня, помирившись с Даниилом,
который, едва не потеряв Оливу, стал к ней особенно нежен и внимателен, она
не забыла все же перед сном черкнуть Салтыкову смску:
- Привет! Ну как ты, после вчерашнего, живой? Че за погром ты там учинил-
то вчера?
Твою ж мать-то, а?! Даже этой там все уже известно, — с досадой
подумал Салтыков, — Даа... Сарафанное радио поставлено у нас на
широкую ногу...
- Да бля, Олива, мне неприятно об этом говорить, — писал он ей в
ответ, — Я еще на крыльце чуть с охраной не подрался, но артдиректор
клуба в итоге нас разнял. Пиздец, как мне стыдно потом было — на своей
же вечерине чуть не отпиздила охрана! Водка плюс швепс — это зло!

- Да брось ты, — шутливо ответила Олива, — Я вон постоянно
в такие ситуации попадаю — и ничего! Кстати, знаешь, я помирилась с
42.
- Помирились? Ну, поздравляю. Очень рад за вас.
- Спасибо. Я тоже очень рада, очень! Кстати, ты знаешь — я тут на
Новый год собираюсь приехать, навестить ваш славный город. Так что... может,
пересечемся?
- Ну, дык, не вопрос! Приезжай — встретимся, погудим.
Нет уж, спасибо конечно за предложение, но гудеть с тобой как-то
стремновато, — подумала про себя Олива, — Ты вон и так погудел
вчера на вечерине... Нет, все-таки, как ни крути, а Даниил намного лучше...
За что я его и люблю.
И она вновь и вновь вспоминала свой последний разговор с Даниилом, после того как они помирились...
- Могу я попросить тебя впредь выполнять одну мою странную просьбу?
- Какую? — спросила Олива.
- В следующий раз, как подумаешь обо мне плохо, руку правую на сердце
положи, а то больно.
- Хорошо, — отвечала она.
- Могу объяснить...
- Объясни.
- Перед тем, как увидел твою запись, у меня где-то в пятнадцать часов
начало очень сильно сердце болеть, когда о тебе вспомнил.
- Давай не будем это вспоминать... Это очень больно...
- Ок. Мне жаль, что так произошло.
- Считай, что этого не было.
- Этого и не было.

Гл. 24. Спор.

С наступлением зимы Архангельск принарядился пушистым белым снегом как
невеста подвенечной фатой. Все это: и белоснежные сугробы, и белые от инея
сказочные деревья, и появившиеся уже кое-где нарядные елочные игрушки, и
мишура в витринах — все напоминало о приближающемся новогоднем
празднике, о самом любимом и радостном празднике северян.
В один из таких-то снежных декабрьских дней, укутанных ранними сумерками,
возвращалась домой из университета Мими. Она шла по утоптанной дорожке
аллеи, снег скрипел под ее ногами, но она не слышала ни этого радостного
морозного скрипа, не видела ни нарядных, словно заколдованных, белых
деревьев, ни алого бока засыпающего в реке солнца. Перед глазами ее так и
стоял образ — не образ прекрасного принца, а наглая, пьяная, скуластая
рожа... чья? Салтыкова, чья же еще...
Не думать, не думать, не думать... — как мантру, как заклинание
шептала Мими, — Все хорошо, все прекрасно, надо думать о сессии, о
Новом годе... Нет никакого Салтыкова... Его нет в моей жизни, и не может
быть никогда!...
Трудно было Мими бороться с собой. Да и как было не думать? Это все равно,
что приказать себе не думать о белой обезьяне. Вновь и вновь мысленно
возвращалась Мими к той скандальной ночи в Отрыве и как сейчас видела
перед собой его пьяную красную физиономию, отчетливо слышала его матерщинную
ругань. И чем отвратительнее было воспоминание, тем сильнее вставало оно в
воображении Мими. И — странное дело! — ей в глубине души это уже
вовсе не казалось отвратительным. Напротив, что-то необъяснимо притягивало
ее к мыслям о Салтыкове.
Вот он поскользнулся тогда, упал, не удержавшись на ногах, свалился прямо
под ди-джейскую рубку... И было в его лице что-то слабое, беспомощное,
жалкое... — роились бессвязные мысли в ее мозгу, — Ему нужна
женщина, да, да, ему нужна женщина! Если б у него была такая женщина как...
как я, он бы не пил, не скандальничал в клубах... Нет, Маша, ты что! —
она резко ударила себя по щекам, — Не думать, не смей думать об этом!
Ты отличница, аккуратистка — он тебе не пара! Запомни: Салтыков не
пара тебе!
Но, как это зачастую бывает, пай-девочек часто притягивают плохие парни
— так и отличница и аккуратистка Мими уже не могла не думать о
Салтыкове. Мысли эти, с которыми она боролась изо всех сил, атаковали ее по
ночам, приходили в виде странных, нелепых эротических снов, где ее лишал
девственности Он — негодяй и разгильдяй, пьяница, скандалист, бабник,
обольститель... Желание против воли обручем сковывало низ ее живота,
трепетало... И — о ужас! — точно такой же трепет испытывала она,
когда случайно между лекциями и коллоквиумами встречалась с ним в гулком
сумраке университетского коридора.
Как, когда, с чего началось это безумное умопомрачение? С того ли летнего
Урбана, когда Салтыков предложил Мими играть на одной из его вечеринок? С
той ли сентябрьской встречи форума в кафе Остров, на которой Салтыков, как
и полагается лидеру и королю, как всегда сел во главе стола и по левую руку
от себя усадил Мими? Мими тогда зарделась: ведь это место, по левую руку от
самого Президента Агтустуда, считалось уже негласным местом королевы.

Только вот королевы менялись часто: сначала это место гордо занимала Ириска,
потом ее свергла Дикая Кошка, потом пару раз на нем сидела Смайли. А теперь
вот, похоже, настала очередь Мими держать в руках скипетр. Но когда
Салтыков, уже прилично поднабравшись, стал бесцеремонно хватать под столом
ее коленки и шептать на ухо непристойности, Мими вспыхнула от оскорбления и
спешно засобиралась домой.
- Машенька, постой... подожди! — Салтыков выбежал на мороз без
куртки, — Машенька, я тебя обидел, да?... Извини, я сам не знал, что
говорю... Давай я провожу тебя домой...
- Не надо, — стальным голосом, не оборачиваясь, произнесла Мими,
— Андрей, ты простудишься без куртки, иди обратно. Я живу недалеко.
- Ты обиделась на меня? — Салтыков вдруг порывисто обнял ее. От
него разило табаком и перегаром, и Мими нашла в себе силы вырваться.
- Андрей, не надо меня хватать! Я не Ириска и не Дикая Кошка, и у меня
есть чувство собственного достоинства.
- Машенька, извини, пожалуйста... Но сегодня ты такая красивая, что мне
трудно держать себя в руках... Я не пил много, ты же помнишь — но я
пьян, и мне жарко... Кажется, я влюблен...
- Ты это говоришь всем. У меня нет оснований верить тебе.
- Поверь мне, пожалуйста! — с жаром воскликнул Салтыков, —
Наверное, я не должен был всего этого говорить, но... — он запнулся,
— Если ты хочешь, мы можем забыть об этом...
- Вот так-то лучше, — надменно произнесла Мими, — Иди
обратно в кафе, а то ребята подумают что-нибудь не то.
- Машенька, но ты же придешь играть ко мне на дискотеку шестнадцатого
числа? Ты же знаешь, мне без тебя там никак не обойтись...
- Посмотрим, — холодно сказала Мими и, не оборачиваясь, пошла к
своему дому.
Сссука... — сквозь зубы прошипел Салтыков, оставшись один у входа в
кафе, — Блядь, мне трахаться надо!!! Ппц, хоть шлюх заказывай... Не
прет, так не прет...
- Ты чего тут стоишь бормочешь? — окликнул его Паха Мочалыч.
- Да Целкина ломается... Маша, блядь, Целикова, — Салтыков
досадливо сплюнул, — Уууу, бля!!! Павля, убей меня апстено!!!
- Да нах она тебе сдалась? Других, что ли, девчонок нет?
- Да, блядь, нету, в том-то и дело!
- И че ты так загоняешься? Уж ты-то, да не найдешь, кого трахнуть?
— тонкая улыбка зазмеилась на сволочном лице Мочалыча, —
Положим, Целикова-то тебе, конечно, так просто не даст... Разве что после
свадьбы...
- Ну, уж нет! Нахуй, нахуй!
- А слабо в кусты завалить?
- На что спорим?
- На тыщу гринов.
- Павля, не смеши мои яйца. Тебе придется год на меня ишачить, чтобы
выплатить проигрыш. Ибо ты проиграешь, — Салтыков жадно затянулся
сигаретой, — А я тебе две отдам, если не завалю ее до нового года.
- Ну, смотри. Уговор дороже денег.
- Тогда по рукам! Леха, разними!
И Флудман, оказавшийся поблизости, услужливо разнял руки спорщиков.
...А Мими, конечно, ничего не знала об этом споре. Слова Салтыкова о том,
что он влюблен в нее, не выходили у нее из головы. Умом Мими понимала, что
Салтыков, мягко говоря, вводит ее в заблуждение, но еще было что-то помимо
разума, что заставляло ее верить этим словам. А вдруг он и вправду влюблен
в меня? — вновь и вновь думала она, лежа по ночам в своей постели в
обнимку с пушистым белым медведем, — А почему он не может быть в меня
влюблен? Я красивая, и, кроме того, гораздо умнее всяких там Ирисок и Диких
Кошек. Конечно, ему не на что рассчитывать — я не из тех, кто дешево
продается...
Однако на дискотеке, куда Мими все же пришла играть свои r'n'b, Салтыков
демонстративно не замечал ее. Он пил, базарил с приятелями, прижимался в
танце к какой-то стриженой брюнетке, и ему не было никакого дела до того,
что их видит из своей рубки Мими. Еле-еле доиграв свой сэт и не видя ничего
сквозь пелену слез, спотыкаясь, она покинула свою рубку. Все еще надеясь,
что Салтыков заметит ее уход, Мими обернулась на пороге — но он
настолько увлекся своей брюнеткой, что на Мими даже не смотрел. И тут Мими
поняла, что для Салтыкова она — ноль, пустое место, впрочем, как и
все.
- Маша? Почему ты так рано уходишь? — Райдер нагнал ее в дверях.
- У меня разболелась голова, — сказала Мими, пряча лицо.
- Может, тебя кто-нибудь обидел? Пойдем вместе, по дороге расскажешь.
- Спасибо, Андрей. Но не надо... Я...
- Ты что, плачешь?!
- Нет... У меня просто очень сильно болят зубы...
А на следующий день в университете Салтыков подошел к ней, как ни в чем не
бывало:
- Сслуушай, МИми...

- МимИ, — сквозь зубы поправила его она, делая ударение на
последний слог.
- Ну хорошо, МимИ, — согласился он, — У меня к тебе
предложение...
- Извини, но мне некогда. Сейчас начнется семинар.
- Я не отниму много времени, — поспешно выпалил Салтыков, —
Я сейчас разрабатываю новый проект для Агтустуда, и хотел бы, чтобы ты
помогла мне с контентом...
- Попроси кого-нибудь другого. Я не сомневаюсь, что кроме меня тебе
есть, кого попросить, и что тебе не откажут в сотрудничестве.
- Мими, ты злишься на меня?
- С какой стати?!
- Вот и я не понимаю, с какой стати, — сказал Салтыков, —
Кажется, я ничем тебя не оскорбил, и, как ты и хотела, больше не переступал
границы нашей с тобой дружбы...
- Мне пора, — оборвала его Мими, и с развороченной душой вошла в
аудиторию.
Так потекли университетские будни, но все было уже не так, как прежде. Мими
и Салтыков начали сотрудничать, и отношения у них были чисто деловые, однако
все чаще Мими, встречаясь с ним в перерывах между парами в коридоре или в
его агтустудовском кабинете, ловила себя на том, что так или иначе ее
тянет к нему неудержимо...
- Машенька!
Мими вздрогнула. По дороге ее нагнал Салтыков.
- Сслуушай, — без обиняков начал он, — Я сейчас прямо от
Невзорова! Показал ему твои статьи — и, знаешь что? Он одобрил!
- Я рада, — ответила, вспыхнув, Мими.
- Ты очень спешишь? Может, зайдем в кафе, перекусим, выпьем чего-
нибудь?
Мими согласилась, и Салтыков тут же завел ее в близлежащее кафе. Он заказал
коктейли, по-джентльментски заплатив за свою даму.
- Давай посмотрим, как нам лучше оформить твой раздел на сайте, —
предложил Салтыков, — Знаешь что? Зайдем сейчас прямо к Негодяеву, и
там на месте решим, че да как.
На кухне у Димы Негодяева сидели Павля и Стас Кунавич, троюродный брат
Негодяевых. Увидев Салтыкова и Мими, парни многозначительно переглянулись.
- Пришел? — лаконично спросил Дима, у которого уже заранее было
все готово.
- Димас, нам нужен твой компьютер — мы тут с Машей должны решить,
как лучше оформить ее раздел на астуде...
- Да, проходите в мою комнату, — распорядился Дима, — Только, Салтыков, недолго...
- Ладно, ладно, — Салтыков уже поднимался вверх по лестнице,
увлекая за собой Мими.
- Может, вам помочь с оформлением раздела? — ехидно спросил
Павля.
- Мочалыч, сиди на попе ровно, пей лимонад и читай Мурзилку, —
осадил его Салтыков, — И, кстати, подумай насчет лавандоса... Уже
пора...
- Ты о чем? — спросила Мими, когда они с Салтыковым остались одни
в комнате Димы Негодяева.
- Да так, он мне там по работе должен кое-что, — нехотя
отмахнулся Салтыков.
Они сели за компьютер. Сели так, что волосы Мими соприкасались с
салтыковской щекой. Мими пьянела от его присутствия, и опять этот трепет
внизу живота... Он обнял ее одной рукой, притянул к себе, поцеловал в шею.
Затем сгреб ее в охапку, перетащил на кровать. Она не сопротивлялась, против
воли обняла его, положила голову ему на грудь.
Все происходило без слов.
...А Паха Мочалыч, который сидел внизу, уже с нетерпением ерзал на месте,
поглядывал на часы. Настроение его портилось с каждой минутой. И нахрена
было затевать этот спор? Вот сиди теперь и думай, где достать деньги, чтобы
заплатить Салтыкову проигрыш...
- Андрей, нам надо выяснить наши отношения, — сказала Мими, уже
после того, как э т о случилось, — Я бы не хотела, чтобы моя репутация
пострадала. Поэтому...
Мими еще не успела договорить, а Салтыков уже понял все с полуслова. Ясен
пень, теперь, после этой глупости, она это так не оставит, и еще, чего
доброго, ему придется жениться на ней. От одной только мысли об этом у
Салтыкова свело зубы.
- Машенька, я тебя умоляю, не надо об этом...
- Когда ты собираешься объявить о наших отношениях? — без
обиняков спросила она.
- Видишь ли... — промямлил Салтыков в подушку, — Я думаю,
нам надо немножко подождать... Да и твоя мама... она не одобрит...
- Да, мама не одобрит, — подумав, сказала Мими.

- Ну, вот видишь...
- Хорошо, я согласна подождать, — сказала, наконец, Мими, —
Я дам тебе столько времени, сколько тебе будет нужно. Но с условием, что
никто ничего о том, что произошло между нами, не узнает. Иначе...
- Хорошо, хорошо... — испуганно перебил ее Салтыков, — Как
скажешь...
Эх, надо ж мне было вляпаться в такое! — с досадой подумал он.
Мими ушла. Салтыков, едва закрыв за ней дверь, тут же вызвал приятелей в
коридор.
- Слушай, Салт, у меня щас, ей-богу, нет таких денег... — с ходу
начал Павля.
- Можешь не платить проигрыша, — великодушно разрешил Салтыков,
— Но учти: чтобы ни одна живая душа не узнала об этом! Понял?!
- Понял, понял, — с облегчением закивал головой Павля.
- И ты, Негодяев, держи язык за зубами. Иначе у меня будут большие
неприятности.
Конечно, приятели не желали зла своему другу. Поэтому, посетовав на его
безбашенность, все же дали слово молчать.
А Мими шла домой, закрыв лицо от ветра капюшоном. Сказать, что на душе у нее
был сумбур — значит, ничего не сказать. Она понимала, что, возможно,
сделала сегодня самую большую глупость в своей жизни. Мими, которая всегда с
таким презрением относилась к этой людской слабости и клялась себе, что
отдастся мужчине только после свадьбы, теперь стала ничуть не лучше Ириски и
Дикой Кошки, которых она в душе презирала...
- Маша!
Мими откинула капюшон и увидела, что ее у подъезда дожидается Райдер.
- Где ты была? Мы договаривались в семь часов пойти сегодня с тобой в
кино...
- Прости. Сегодня у меня были дела.
- У тебя всегда дела! — потеряв терпение, завелся Райдер, —
Университет, танцы, немецкий! Только на меня у тебя никогда нет времени! Я
больше не намерен бегать за тобой и дожидаться тебя как дурак. С меня
хватит!!!
Потом Райдер уже тысячу раз пожалел о том, что вспылил. И в самом деле,
чего завелся? — вновь и вновь думал он сам с собой, — Да, она
человек занятой, у нее действительно много дел, и я должен уважать ее дела.
Найду ли я когда-нибудь девушку лучше, чем она? Она — чистая,
целеустремленная, целомудренная... Таких, как она, больше нет...
Эх, знал бы Райдер, как он заблуждается относительно своей Мими! Знал бы он,
какие ее дела с Салтыковым он пытался уважать! Но он, конечно же, ничего
об этом не знал, и даже догадываться не смел.
Знали об этом только Мочалыч и Негодяев.

Гл. 25. Москва-Воркута.

Лис, с наступающим тебя! И готовь бананы, я уже в пути. Олива.
Так писала она смску Лису, сидя в плацкартном вагоне вечером тридцатого
декабря. Ответа не последовало. Может, не получил еще...
Олива написала Салтыкову, поздравила его с наступающим Новым годом. Тот тоже
не ответил. Странно, сеть вроде еще ловит... — подумала она, —
Бухие они там уже, что ли, все?
Она вытащила из сумки свой паспорт и билет, от нечего делать стала его
разглядывать. № поезда: 042, тип вагона: 13П, место 002. Рейс поезда: Москва-
Воркута. Пункт прибытия — Коноша...
Олива усмехнулась: никогда в жизни ей еще не приходилось ездить в Воркуту.
Собственно, в саму-то Воркуту ей ехать было незачем — ей до зарезу
нужно было попасть в Архангельск. А получилось так, что перед Новым годом ни
одного билета в Архангельск она достать не смогла — слишком поздно
спохватилась, когда билеты все уже были распроданы. Что было делать? Оливу
прямо там, у железнодорожных касс, охватило страшное отчаяние. Неужели не
суждено ей попасть в Архангельск на Новый год, увидеть друзей, обнять
любимого человека?! Ведь она же дни считала до этого момента! Уж и подарки
всем друзьям купила — а тут такой облом...
Но Олива, несмотря на свою внешнюю неудачливость и склонность к отчаянию,
была не из тех, кто поднимает лапки и сдается на полпути. В глубине души она
считала себя несколько туповатой, так как никогда не отличалась особой
сообразительностью и смекалкой. Как сказала ей однажды подруга Аня: У тебя
мозги хорошие, только заторможенные. Однако, стоя у расписания поездов,
Олива тупила недолго: тормозить в этой ситуации было никак нельзя. Недолго
думая, она пробежала глазами станции — ага! Вот Коноша, а до нее ведь
можно добраться и другим путем, необязательно даже через Архангельск. Ага,
поезд Москва-Воркута тоже там останавливается. Отличненько! Олива тут же
кинулась к кассе:
- Будьте добры, один до Коноши, плацкарт.
- Вам на какое время? — спросила кассирша, глядя на нее поверх
очков.

- На самое ближайшее, если можно.
Так Олива со своими вещами, сумками и свертками оказалась в воркутинском
поезде. Она ехала и даже не сомневалась в том, что выбрала правильный путь.
Сейчас главное было доехать до Коноши, а как потом оттуда добираться до
Архангельска, ей как-то не думалось. Оливе казалось, что от Коноши до Арха
рукой подать — Коноша-то ближе к Архангельску, чем Москва. Только вот
с масштабами она слегка просчиталась.
На станции Коноша она вышла, сгибаясь под тяжестью многочисленных пакетов.
Когда поезд уехал, Оливе стало стремно находиться одной ночью на едва
освещенном северном полустанке. Что же делать теперь? Она подошла к
расписанию поездов. Следующий поезд на Архангельск шел только в девять часов
утра. Значит, целую ночь придется здесь кониебиться. Олива пошла искать
кассу; но касса оказалась заперта. На дверях здания вокзала висел тяжелый
ржавый замок...
Девушка обошла кругом длинный заснеженный барак, который представлял собой
вокзал, в надежде найти какую-нибудь скамейку, чтобы присесть. Скамейка и
правда отыскалась где-то у торца здания, но сидеть, скрючившись зимней ночью
на улице, было холодно и страшно. К тому же, неподалеку пришвартовалась
пьяная компания каких-то стремных мужиков. Олива испугалась, как бы они на
нее тут не наехали — станция пустынна, больше никого нет. Схватив свои
тюки-узелки, побежала в противоположную от них сторону.
Где- то здесь, по идее, должна быть будка стрелочника, подумала Олива. Будка
и вправду нашлась, даже свет в ней горел. Но Олива не сразу решилась войти
туда -все-таки она была очень робким человеком. Только страх замерзнуть
ночью на пустынной станции или привлечь к себе внимание уголовников,
бухающих неподалеку самогон, заставил ее набраться храбрости и постучать в
будку.
Дверь открыл мужчина лет сорока и молча уставился на Оливу.
- Извините... А когда кассы будут работать? — спросила она.
- Кассы с шести утра.
- Мне бы в Архангельск попасть, — сбивчиво объясняла Олива,
— Я с поезда Москва-Воркута...
- Ну заходи, — сказал стрелочник.
Через пятнадцать минут Олива уже сидела за столом и пила чай с зефиром.
- Ты сама-то откуда будешь? — спросил он ее.
- Я из Москвы.
- Из Москвы? — удивленно переспросил стрелочник, — А сюда-
то тебя каким ветром занесло?
- Я к своему парню еду в Архангельск на Новый год, — не без
гордости произнесла Олива, — Вот, друзьям подарки везу.
- Подарки... — стрелочник аж присвистнул. Многое доводилось
видеть ему в своей жизни, но такого... Девчонка, пигалица, от горшка два
вершка — поди-ка и двадцати лет нету, а уж вон куда ее занесло. И не
скажешь, что какая-нибудь бродяга — бродяг он видел и моложе —
одета прилично, дубленка на ней, сапожки. И вот те здрасьте — из
Москвы в Архангельск на перекладных! К парню! Это еще удивительно, как ее в
пути-то да на станции не прихлопнули...
- А родители-то твои знают, куда ты намылилась в такую даль, да еще
одна? Подумать только — через Воркуту поехала! Ты, я вижу, отчаянная.
Любишь приключения искать на свою голову.
- Ну а что делать — билетов не было в Архангельск. А мне дозарезу
туда попасть надо!
- Дозарезу... Был бы я твоим отцом, я б тебя высек за эти путешествия!
А парень-то твой, к кому ты едешь, куда смотрел?
- А он не знает, что я через Воркуту поехала.
- Гм... ну ладно, так и быть, что-нибудь придумаем. Щас рабочий поезд
до Исакогорки поедет. Оттуда до Архангельска полчаса на такси. Так что
поезжай на нем, если так уж дозарезу надо, а все ж лучше бы ты не глупила и
поехала обратно домой к родителям.
...Рабочий состав полз по тундре медленно, как улитка. Олива, кругом
обложенная своими тюками да свертками, дремала на жесткой скамье. Лис так и
не ответил на ее смску. Что ж это они там, не ждут меня что ли совсем,
думала она. Настроение у нее уже было ниже плинтуса. Мало того, что она в
Новый год, вместо того чтобы сидеть дома с мамой около елки и смотреть
телевизор, тащится черти куда, мало того, что пересрала в дороге так, что за
сутки похудела, наверное, килограммов на пять, так еще и выясняется, что
напрасно она едет, и ее никто там не ждет. Олива уже подумывала о том, что,
наверное, прав был стрелочник, и не лучше ли действительно бросить все к
чертовой матери и завернуть назад оглобли...
Тинькнул телефон. Олива встрепенулась: ага, ответили! Но смска была от
Насти.
Куда тебя уже занесло, чудовище ты пещерное?
Олива усмехнулась. Она уже давно привыкла к выходкам подруги. Настя никогда
не скупилась Оливе на комплименты: величала ее то чудовище пещерное, то
голова садовая. Ну, Олива ей, в принципе, тоже отвечала взаимностью.

Да так, голова дубовая, по тундре на собаках еду.
Чучело, как доберешься до первого огонька, напиши!
Ага, волнуется все-таки, удовлетворенно подумала Олива. Несмотря на то, что
до первого огонька оставалось чуть меньше суток, смска Насти ее даже как-
то успокоила.
И с чего это я, в самом деле, решила, что они меня не ждут? Черт знает из-
за чего пересрала, ведь не может же статься, что еду я напрасно! —
подумала она, — Так что не ссы, оливка, все будет заебись!
Успокоенная этими мыслями, Олива положила под голову рюкзак и, убаюканная
стуком колес, крепко заснула.

Гл. 26. Стремное путешествие.

- Гоп-стоп,
Сэмен, засунь ей под ребро,
Гоп- стоп,
Смотри не обломай перо
Об это каменное сердце
Суки подколодной...
Олива вздрогнула и резко открыла глаза. Неподалеку сидело пятеро в
телогрейках и пили бормотуху. Один лабал на гитаре, остальные рубились в
карты и пьяно орали песню на весь вагон:
- Гоп-стоп,
Мы подошли из-за угла.
Гоп- стоп,
Ты много на себя взяла.
Теперь расплачиваться поздно,
Посмотри на звезды,
Посмотри на это небо
Взглядом, бля, тверезым,
Посмотри на это море — Видишь это все в последний раз.
- Эээ, блядь, он смухлевал! Я так не играю!
- Да не ори, Сережа, выпей лучше...
- Нее, я так не играю!
- О, гляньте-ка, какая дамочка с нами едет! Э, фьюйть! Герл!
- Э, чур я первый!
- На кон ставим?
- А то!
- Да холодно щас еблей-то заниматься! Хуи себе отморозите...
- Эй! Фьюйть! Куда побежала-то?
- Чувиииха!
Олива, не помня себя от страха, схватив свои узелки, прошмыгнула в другой
вагон. Забилась в темный, неосвещенный угол. Может, тут не найдут...
— со страхом думала она, — Господи, спаси... избави.
Сердце колотилось так, что готово было выпрыгнуть из груди. Олива сидела,
скорчившись, в углу, стремаясь каждого шороха, со страхом ожидала, что вот-
вот ее тут найдут. А если найдут, то все, шабаш — край волчий, дорога
стремная, вступиться некому. Изнасилуют, обворуют, убьют, выкинут где-нибудь
— никто и костей не найдет...
Но, к счастью, никто ее там не тронул. С горем пополам, доехав к ночи до
Исакогорки, Олива сошла с поезда, но на такси ехать пожадничала —
таксист запросил до Архангельска восемьсот рублей. И она решила подождать
автобуса. Едва сев на вокзальную скамейку и в первый раз за всю дорогу
ощутив себя в относительной безопасности, она прислонилась головой к стене и
заснула.
...Пули свистели над полем и разрытыми траншеями. То там, то тут грохотали
взрывы. С лязгом и скрежетом проехал мимо эшелон с солдатами. Рядом стояла
Мими в белом халате и белом чепчике, с медицинским чемоданчиком. Вдруг
неподалеку раздался оглушительный взрыв...
- Ложиииись!!! — крикнула Олива, хватая Мими за рукав.
Ба- бах!!! Трах-тах-тах!!! Эшелон -в щепки...
Олива проснулась в холодном поту. Вокруг громыхали петарды — народ
мирно справлял Новый год. Нервы ее не выдержали.
Господи, да что ж за люди-то такие! — была ее первая мысль, —
Даже в Новый год без войны жить не могут...
Наконец, подали автобус. Через сорок минут Олива была уже в Архангельске. От
друзей-приятелей по-прежнему не было никаких вестей.
Оставалось только звонить Даниилу. Олива не хотела звонить ему на домашний,
так как боялась, что трубку возьмет его мамаша. Она покопалась в своем
телефоне, где нашла его смску, и, выцепив оттуда номер мобильного, нажала на
соединение. Гудков десять, не меньше, настырно пропели ей в ухо, пока трубку
не взял чей-то до боли знакомый женский голос.
- Простите, а с кем я разговариваю? Никки, ты, что ли?
- Да, я... — отвечала она.
- Интересное кино, — произнесла Олива, — Ну пока, Никки.

- Хм...
- Что-что?
- Пока, говорю.
Таак! — подумала Олива, — Вот, значит, как. Это что же
получается, он мне с Никкиного номера смски слал?
Делать нечего — пришлось звонить Даниилу на домашний. Договорившись
встретиться с ним в четыре часа у высотки, Олива завела будильник на
полвторого и тут же завалилась спать.
Без пятнадцати четыре она уже была у высотки. Народу там почти не было
— все отсыпались дома после новогодней ночи. Только стояла неподалеку
чья-то одинокая мужская фигура.
Олива обошла высотку кругом. Никого. Только чья-то фигура по-прежнему стояла
на том же месте.
В конце концов, еще не так много времени, — подумала Олива, садясь на
бордюр, — А если не придет, подожду еще пять минут и свалю.
Прошло пять минут. Семь минут. Десять минут.
Даниил не пришел.
А фигура в черной дутой куртке и шапке, натянутой на глаза, по-прежнему
стояла как столб. У Оливы на секунду шевельнулось какое-то смутное
подозрение. Она окинула быстрым взглядом фигуру парня, но тут же отвела
глаза. Через секунду опять посмотрела на него и вдруг решительно направилась
к нему.
- Извините, время не подскажете? — спросила она у незнакомца.
Тот вдруг подозрительно заулыбался:
- Нет, девушка. Не подскажу.
Олива пристально посмотрела на лицо парня, наполовину скрытое шапкой-
пидаркой. Он, продолжая улыбаться, снял шапку, обнажив растрепанные вихры
русых волос.
- Даниил! — ахнула Олива, — А я тебя и не узнала. Богатым
будешь.
- Зато я тебя сразу узнал, как только ты пришла.
- Противный! Что ж ты раньше не подошел?! Я тут полчаса стою мерзну...
- А я тебя гипнотизировал. Импульсы посылал на расстоянии.
- Че ж так плохо гипнотизировал, — рассмеялась Олива, — Я-
то думаю — ну, стоит там кто-то... Мне и в голову не пришло, что это
ты...
- А я стою и думаю: что ты дальше будешь делать. Интересно было
наблюдать...
- Противный, противный, противный!
Олива несильно пихнула его рукой. Даниил увернулся и схватил ее сзади.
Завязалась небольшая потасовка, после чего молодые люди обнялись и простояли
так минут пять.
- А куда мы теперь пойдем? — спросила Олива, лукаво глядя на его
съехавшую набок шапку.
- Ко мне домой, — сказал он, — Не бойся, дома никого нет.
- Ну тогда пошли.
Дома у Даниила и вправду никого не оказалось. Олива, сняв дубленку и сунув
ноги в теплые пушистые тапки, прошла в его комнату и села рядом с ним на
диване.
- Ой, я ж совсем забыла! — спохватилась она, — Вот...
держи... — и протянула ему праздничный пакет.
Даниил развернул пакет и, вынув оттуда две книжки по эзотерике и
нумерологии, стал с интересом их разглядывать.
- Только не говори, что они у тебя уже есть, — сказала Олива,
— Я долго думала, что тебе подарить...
- Я этого и не скажу, — ответил он, погрузившись в чтение.
Олива склонила голову ему на плечо.
- Что за духи у тебя? — спросил Даниил, положив голову ей на
грудь, — Черт, вроде не пил. Я пьянею от твоего запаха...
- Это, наверно, лосьон для душа, — Олива на всякий случай
прикинулась шлангом.
- А что он содержит, этот лосьон? — допытывался он.
- Ой, я не знаю... Там по-французски написано, я не разобрала...
На самом деле это были духи с феромонами. Перед встречей с Даниилом Олива
приняла ароматную ванну, вымыла голову шампунем с экстрактом корицы, а после
ванны надушилась феромонами. Эта маленькая хитрость была ее секретом.
Точнее, секретом, которым вместе с флаконом духов поделилась с ней накануне
ее отъезда подруга Аня.
Олива задумчиво перебирала его волосы. Даниил принялся целовать ей руки.
Несколько секунд прошло в молчании.
- Олива, я счастлив... Кажется, я сошел с ума...
Он и впрямь походил на сумасшедшего. Взгляд у него был, как у помешанного.
Вероятно, духи с феромонами так на него подействовали.
- Ты знаешь, я всемогущ. Но мои сверхспособности удесятеряются, когда
рядом моя любовь! Моя Олива!

- Твоя, твоя, чья ж еще, — она обняла его. Он притянул ее к себе
и вновь принялся жадно целовать ей руки.
- Ты... ты любишь меня? — спросила она.
- Да, — последовал ответ.
Олива легла на него, прижалась сильнее.
- Мне больше ничего не надо... ничего...
И вдруг слезы ручьем хлынули у нее из глаз. Сказалось все: полгода разлуки,
сильный стресс, который она пережила в дороге, спасаясь от гопников в
поезде, и вдруг это неожиданное счастье, о котором она даже мечтать не
могла.
Что я, дура, реву, — думала Олива, — радоваться надо, а я
реву...
- Ну, ну, полно, весь свитер мне замочишь, — Даниил провел рукой
по ее волосам, — Они у тебя растрепались. Что же ты плачешь? Я люблю
тебя.
- Не буду, не буду... Ах! Я так счастлива...
Вдруг произошло нечто странное. Даниил напрягся, его зрачки сузились и
побелели. Что-то с ним происходило.
- Я слышу голоса... Уйдите, уйдите от меня все! Видишь, темные снизу
идут? Их много...
- Господи, что с тобой? Никого нет, какие голоса?! — Олива
встревожилась не на шутку.
- Они пришли за нами... Что-то они хотят, я их не вижу, я их чувствую.
Архангелы с мечами... Не трогайте ее, вы должны ее беречь!
Олива зарыдала, уткнувшись лицом в его свитер.
- Боже мой... Ты... ты болен...
Он судорожно прижал ее к себе.
- Я болен... Я давно сходил с ума, я каждую ночь слышу голоса... Я
чувствую их присутствие... Сначала было страшно, а теперь... Я могу ими
управлять... я могу оживлять предметы, видеть мысли на расстоянии! Нас таких
мало осталось, но мы есть... Я вижу: земля превратится в пепел...
Архангельск сгорит дотла... Вот что страшно... Надо спасти оставшихся, мы
бессмертны... Хочешь вечную жизнь? Я подарю тебе ее! Я беден, у меня ничего
нет, но у меня есть весь мир! Земной и небесный — все мое! Хочешь?! Ты
будешь бессмертна, ты никогда не состаришься, не умрешь. Я научу тебя
летать, хочешь? Я вижу у тебя крылья за спиной — ты можешь расправить
их!
Он еще говорил что-то, нес какой-то бред. Он находился явно не в себе, глаза
горячечно блестели. Олива сильно сжала кисти его рук.
- Я боюсь... Господи, я боюсь!!!
- Не надо плакать... Чего ты боишься?
- Я за тебя боюсь... ты плохо кончишь...
- Не надо за меня бояться, меня охраняют.
- Мне больно...
- Извини. Извини, что появился в твоей жизни...
- Нет, нет! Я благодарю Бога, что ты появился... без тебя я не жила...
я была очень несчастлива...
- Теперь ты будешь счастлива... Я хочу, чтобы ты была счастлива... Но я
беден, я — городской сумасшедший. Зачем я тебе?
- Нет, нет, не говори так! Я люблю тебя.
Олива лежала на нем, отогревала ему руки. И никак не могла перестать
плакать.
- Ну, полно, Гюльчатай, открой личико, — Даниил попытался
откинуть Оливе волосы с лица.
- Нет, не смотри на меня... Я сейчас, наверное, страшная...
- Нет. Ты не страшная. Ты очень красивая... Видишь, глаза у тебя
блестят. Не прячь от меня свою улыбку...
- Я не верю... Это слишком хорошо, чтобы быть правдой...
- Но это правда. Ты очень изменилась с лета. Ты стала очень красивой...
- А что изменилось-то? Постриглась да волосы покрасила, да и все...
- Нет. У тебя красота не внешняя, но внутренняя. Ты летом какая-то
загруженная была. А сейчас стала добрее, черты лица смягчились... Ты стала
лучше... Только знаешь что?
- Что?
- Не красься. Тебе не идет.
- Хорошо... Но я буду чувствовать себя очень неуверенно...
- Не будешь. Тогда ты будешь самой собой...
- И такая я буду тебе нравиться?
- Да. И не только мне.
Олива приникла губами к его губам.
- А мне больше кроме тебя никто и не нужен...

Гл. 27. Верблюд.

Внезапно в прихожей грохнула железная дверь. Олива резко вскочила, поправляя
прическу. Через секунду дверь комнаты открылась и на пороге появилась мать
Даниила.

- Даня, ты кушал? — был первый ее вопрос.
Этот, казалось бы, простой и обыкновенный вопрос матери к своему сыну,
показался Оливе ужасно пошлым и оскорбительным для ее любви к нему.
Тоже, нашла время, старая кикимора, — с досадой подумала Олива,
— Небось носится-то с ним как курица с яйцом...
- Что это ты на своей шубе бирки до сих пор не оторвала? — вдруг
громко спросила мать Даниила, обращаясь к Оливе, — Поди оторви, а то
ведь все заметят!
Олива так и остолбенела: какие еще бирки? Подошла к шубе, видит — и
правда, оттуда пластмассовые фигни торчат. По своей вечной рассеянности она
забыла их оторвать.
Девушка вспыхнула до корней волос, но ничего не сказала. Злоба к матери
Даниила у нее возникла почти сразу — нет, чтоб тихо на ухо сказать,
если что не так — нет, обязательно вещать на всю ивановскую. Но это
были еще цветочки...
- Коновалов твой пришел, — сказала мать, обращаясь к Даниилу.
- Пусть зайдет, — сказал он, и на пороге тут же появился Лис с
гроздью бананов.
- Лис! — ахнула Олива, вскакивая ему навстречу, — А я тебе
писала из поезда... Что же ты мне не ответил?
- Когда писала? Я ничего не получал, — ответил Лис.
- Ну как же, я на мегафон тебе писала.
- У меня теперь билайн, а не мегафон. Поэтому, наверное, и не
доставилось.
- Ой, я есть хочу, умираю, — Олива взяла у Лиса бананы и тут же
стала поглощать их с завидным аппетитом, — Два дня в дороге ничего не
ела...
- Ну что ж ты их немытыми-то ешь, господи! — мать Даниила аж
перекосилась от отвращения, — Тебя твоя мама не научила, что фрукты
надо мыть перед едой? И руки тоже, кстати говоря...
Олива даже подавилась бананом. Она исподлобья, как затравленный зверек,
взглянула на ненавистную ей женщину.
- Вот Никуша приходила до этого — какая хорошая девочка! —
продолжала мать Даниила, — Уж такая вежливая, такая воспитанная! Сразу
видно — девочка из хорошей семьи...
А вот это уже было слишком. Олива, едва сдерживая слезы, молча прошла в прихожую и стала одеваться.
- Мам, ну зачем ты так? Ну кто тебя просил это говорить! — с
упреком сказал Даниил, — Оля, подожди!
Олива стояла, повернувшись спиной к Даниилу, и никак не могла попасть ногой
в сапог. Даниил обнял ее за плечи и поцеловал в голову.
- Не расстраивайся, пожалуйста. Мама не имела в виду ничего плохого...
- Ну да, — всхлипнула Олива.
- Пойдем, пойдем, не надо плакать, — он помог ей надеть дубленку,
и они втроем, включая Лиса, вышли на улицу. Зайдя по дороге за Денисом, все
вчетвером отправились гулять по городу.
Олива, склонная молниеносно менять настроение, быстро переходя от плача к
смеху, от ворчания к шуткам, уже забыла то унижение, которому подверглась
десять минут назад, и в красках расписывала Денису свои приключения в
дороге.
- Ты с ума сошла, — ахнул Денис, узнав про то, как она пряталась
от гопников в поезде, — Как же ты решилась поехать по такому опасному
пути?
- Любовь все преодолевает, — не без гордости ответила она,
прижимаясь к Даниилу.
Денис недоуменно глянул на приятеля — тот шел, что называется, подняв
морду чемоданом, и прямо-таки надувался от гордости за то, что девушка ради
него подвергала свою жизнь опасности.
Между тем ребята пришли к елке на главной площади Архангельска.
- А вот и верблюд — главная достопримечательность нашего города!
— объявил Лис.
- Верблюд?! — удивилась Олива, — Как же он не замерз еще в
вашем климате?! Это же теплолюбивое животное...
И правда, возле елки, помимо толпящегося народа, ледяных фигур и лошадок
пони, стоял, покрытый сосульками, небольшой двугорбый верблюд.
Ден полез за фотоаппаратом — фотографировать верблюда. Только вот
верблюд почему-то никак не хотел фотографироваться и то и дело отворачивался
от объектива, обиженно жуя нижней губой.
- Смотри, щас он в тебя плюнет! — взвизгнула Олива.
Однако Ден добился своего, и в конечном итоге поймал верблюда в кадр.
Покончив с верблюдом, он попытался сфоткать Оливу и Даниила, но попытка его
не увенчалась успехом.
- Эй-эй-эй, вы что, охренели?! Неееет!!! Я не дамся! — завизжала
она, прячась за Даниила. Но в конечном итоге они ее все равно изловили и
сфоткали, хоть и пришлось им согнать с себя семь потов, гоняясь по всей
площади за Оливой. Тем временем, Даниил упал наземь и разлегся прямо на
лестнице.

- Это что еще за новости! А ну-ка вставай! — Олива гневно топнула
ножкой.
Но Сорокдвантеллер даже не думал вставать.
- Ложись со мной рядом, — предложил он, блаженно улыбаясь и по-прежнему лежа на асфальте.
- Господа, да поднимите же его! — Олива уже не знала, что делать.
Выход нашел Лис. Обойдя лежащего Даниила кругом, он небрежно заметил:
- А ты что-то прибавил в весе за эту зиму... Толстеете, батенька, не по
дням, а по часам...
Способ подействовал моментально. Даниил тут же вскочил и погнался за Лисом.
Так, незаметно, ребята проскочили главную площадь и всей гурьбой, хохоча,
выбежали на берег Северной Двины.
Зима в том году была аномально теплая даже в Архангельске. Река не замерзла,
снег был мокрый и липкий, да и термометр показывал плюс два градуса. Было
так тепло, что Олива даже сняла с себя дубленку и стала играть с ребятами в
снежки в одном свитере. Вдоволь накидавшись снежками, и ни разу ни в кого
толком не попав, она даже уморилась. А вот Лис и Ден обстреляли Даниила,
несмотря на то, что он был ужасно изворотлив, и попасть в него было крайне
трудно.
Наконец, устав от беготни, ребята подошли к реке и молча встали около
бордюра. Широкая Северная Двина раскинулась перед их взорами. Кругом царило
безмолвие. Лишь далекие огни с левого берега маячили где-то там вдали.
- Тишина-то какая... — задумчиво произнесла Олива.
- Да... — ответил Денис. Все остальные молчали.
- Хорошо у вас тут, тихо... — вздохнула она, — А вот у нас
в Москве шумно... Машины, люди... Ужасно много людей... И все куда-то
бегут...
Ребята молчали и неподвижно созерцали безбрежную водную гладь. Каждый в этот
момент сосредоточенно думал о своем.
- Как быстро время летит, — неожиданно заметил Денис, — Еще
вчера, казалось, было лето... Помнишь, Лис, как мы в Урбан Роадс бегали?
Вроде как вчера было...
- Ага, — ответил Лис, — Кстати, Олива, видишь —
Кузнечевский мост? Вот мы там тоже бегали, клады искали...
- Интересно, наверное, было искать клады ночью в городе, —
завистливо вздохнула Олива, — Жалко, что меня тогда с вами не было.
- Да, жалко, — подхватил Даниил, — Кстати, угадай, где был
спрятан клад?
- Понятия не имею... — сказала Олива.
- Ну, куда я тебя летом водил? Вспомнила?
- А, ламповый завод, что ли?
- Ага, он, — Даниил привлек девушку к себе.
- Блин, жалко, что мы не можем видео посмотреть с Урбаном, —
добавил Денис, — Я диск тогда Салтыкову отдал, а он до сих пор мне его
не вернул.
- Ну, дык, какие проблемы? — сказала Олива, — Давай я ему
смску напишу, и мы завтра все вместе пойдем к нему за болванкой.
Ден согласился, и Олива незамедлительно отослала Салтыкову смску:
Привет! Не возражаешь, если мы завтра к тебе зайдем и заберем болванку с
Урбаном?
Ответа не последовало.
Ну, совсем охамел чувак, знать меня уже не желает, — подумала Олива,
— Ладно. Подождем до завтрашнего утра.
На следующее утро, не получив от Салтыкова ответной смски, Олива решила
брать его штурмом:
Ну че, мы идем к тебе сегодня? А то Ден уже давно хочет ее у тебя забрать.
И Салтыков, наконец, ответил:
Олива, не понял: кого/чего хочет забрать Ден?
Да болванку с Урбаном! Ты че, не получил от меня вчера смс?
Не, не получил. Так бы сразу ответил: Конечно, заходите! Заходите около
семи часов.
Салтыков, получив эти сообщения от Оливы, признаться, сильно удивился. Вот
уж никак не предполагал он, что эта москвичка, живущая за тридевять земель,
и вправду окажется здесь! Было интересно посмотреть, что представляет собой
Олива в реальности, и Салтыков с нетерпением стал дожидаться семи часов...
А Олива и Даниил в это время сидели дома у Лиса.
- Что-то свет глаза режет, — заметила Олива, когда они с Даниилом
остались в комнате одни.
- Так, а вот этого вот не надо! — сказал Даниил.
- У, противный, ты чего подумал?! Я хочу всего лишь навсего выключить
свет, — сказала она и щелкнула выключателем.
- Вот теперь хорошо, — Олива устроилась на нем поудобнее, —
Темнота друг молодежи, в темноте не видно рожи.
Даниил провел рукой по телу девушки, ощутил пушистый шерстяной свитер и
угадывающуюся под ним грудь с заострившимися сосками, и желание сладкой
судорогой пробежало по его телу. В темноте он не видел ее лица; но еще
явственнее ощутил тонкий аромат корицы от ее волос. От Оливы и ее одежды
даже пахло чем-то нездешним, но невыразимо приятным: чуть-чуть корицей, чуть-
чуть хвойной смолой, и еще чем-то таким уютным — так пахнет в отелях
новая мягкая мебель.

Даниил, впиваясь поцелуем в ее мягкие, пахнущие персиковой помадой губы,
заерзал на ней, силясь расстегнуть ей ширинку на джинсах. Олива лежала вся
его; просунув руки под его ремень, судорожно ловила пряжку...
Вдруг ее взгляд случайно упал на электронные часы — без четверти семь!
Она резко вскочила с дивана.
- Черт, мы опаздываем! Погнали скорей!!!
- Куда? — растерялся Даниил.
- Как куда, к Салтыкову! Черт побери, где Денис?! Зови Лиса скорей!
Даниил обнял Оливу, и они опять завалились на диван.
- А может, не пойдем к Салтыкову? — сказал Даниил, — Пусть
Лис с Деном идут, а мы тут останемся.
- Ну как это не пойдем? Неудобно, договаривались же, он ждет.
В конечном итоге Олива уговорила их идти. Ребята кое-как нашли улицу Гайдара
и дом Салтыкова, да Лис попутал. Он сказал, что подъезды со стороны двора.
Они забурились во двор, нашли средний подъезд, и вот облом — там
оказался кодовый замок...
А Салтыков тем временем стоял у своего подъезда с Пахой Мочалычем и курил.
- Щас увидим настоящую Оливу! — смеялся он, — Прикинь,
приходит от нее утром смска: Ну че, мы идем к тебе сегодня? Нормально так,
как будто каждый день тут ко мне забегает. Я вообще подумал — кто-то
из нас двоих точно сошел с ума...
- Да, интересно будет посмотреть, что из себя представляет московская
Олива, — сказал Мочалыч, — Жалко, что я щас должен идти к
Немезиде.
- Дык, Павля, приходите щас с Немезидой вместе к Негоду! —
выпалил предприимчивый Салтыков, — Там все вместе и пересечемся.
Их разговор прервал звонок салтыковского мобильника. Это звонила Олива.
- Привет, ты где? Мы стоим у твоего подъезда, — произнес в трубку
голос девушки с ярко выраженным московским акцентом.
- Привет, я тоже стою у своего подъезда, но вас здесь не вижу, —
ответил Салтыков, — Ты видишь строящийся дом напротив?
- Ну, это... да...
- Хм, странно... Хотя погодь! Вы во дворе? — осенила его
внезапная догадка.
- Да во дворе!
- Ясно. Ну, стойте. Я щас подойду.
Салтыков выключил мобильник и вдруг согнулся пополам от смеха.
- Э, ты чего? — удивился Мочалыч.
- Ооооой, пиздеееец! Паааавля!!! — Салтыков не мог говорить от
распиравшего его смеха, — Ой, не могу! Ты бы слышал ее голос! Это же
умора!!! — и, передразнивая Оливу, затянул: — Мы стаааим у
тваааего пааадъезда! Ооой, Паавля!!! Это ж пиздец! Ха-ха-ха!!! — Нда,
любопытно, однако...
- Это еще не все! Ты прикинь... Она перепутала подъезды... Эти остолопы
там стоят, с той стороны... Как я еще догадался, что они во дворе —
эта Олива тупая как пробка! Говорит — дааа, вижу строящийся дом
напротив! Ну ваще, блин... Ха-ха-ха-ха! Я в угаре полном...
- Ты, однако, иди, они уж тебя там заждались, — сказал Павля,
— Да и мне надо идти за Немезидой. Значит, встречаемся у Негодяевых?
- Да, Павля, приходите непременно! Это знаковое событие нельзя
пропустить!
И Салтыков, спрятав мобильник в карман, энергичной походкой направился за
угол дома, во двор, где ждала его эта московская чудачка, с которой он когда-
то переписывался вслепую, но которую ни разу не видел даже на фотографии.

Гл. 28. Братья Негодяевы.

Салтыков обогнул дом со стороны двора и побежал к среднему подъезду, около
которого стояли трое. Оливу, естественно, он узнал сразу, ведь она была
единственной девушкой из присутствующих. Он сразу выцепил ее короткую
дубленку и непокрытые длинные волосы, ибо она стояла к нему спиной.
- Привееет! — радостно воскликнул он, обращаясь ко всем сразу,
— С Новым годом!
Ребята обернулись в его сторону. Салтыкову были знакомы их лица еще с того
памятного Урбана, в который они играли летом. Обернулась и Олива. Салтыков
жадно вперился в ее лицо, которое было плохо видно при вечернем освещении.
Тем не менее, ее полуазиатская внешность сразу бросилась ему в глаза.
Вот так чукча! — промелькнуло у него в голове. Вслух он,
естественно, этого не произнес.
- А, Сорокдвантеллер, здорово! — Салтыков с чувством пожал руку
Даниилу, — Извини, забыл, как тебя зовут... Помню, что Фортунетеллер
или Сорокдвантеллер — короче, неважно, но все равно здорово!
- Меня Даниил зовут, — напомнил 42.
- Хорошо, постараюсь не забыть! Хотя, знаешь, это весьма проблематично
— я очень плохо все запоминаю, особенно наутро с большого бодуна...

— и обернулся к Оливе, — Ну че, погнали в Модерн!
- Погнали! — радостно подхватила Олива, да не тут-то было:
физиономии ее спутников резко стали кислыми.
- Мы, вообще-то, за болванкой, — напомнил Даниил.
- Ах да, болванка... Я ее на работе оставил. Пойдемте к Негодяеву, он
нам скинет.
С Димой Негодяевым Олива еще не была знакома лично — как-то не
довелось. Но она знала понаслышке, что их два брата — Дима старший,
Саня младший, и живут они в элитном доме, а их папа — генерал-майор
ФСБ. Также она слышала, что братья Негодяевы оба отличаются какой-то
неслыханной ангельской красотой, и по ним сохнут все девчонки в округе.
Оливе было любопытно познакомиться с ними, и она с удовольствием согласилась
пойти к ним домой.
Олива и ее друзья еле-еле поспевали за Салтыковым, который бежал впереди
всех, параллельно разговаривая с кем-то по мобильнику. Девушка смотрела
сзади на его черную куртку-аляску с желтым мехом на капюшоне, которая в то
время была очень модной среди парней, на его прыткую походку, манеру куда-то
торопиться и делать тысячу дел одновременно, свойственную очень энергичным и
предприимчивым людям, и думала, что такому парню с шилом в заднице самое
место в Москве, где как раз на вес золота ценятся эти качества. Олива имела
способность угадывать будущее некоторых людей — и она при первом же
взгляде на Салтыкова определила, что этот далеко пойдет.
Между тем, ребята остановились у красивого большого здания перед Площадью
Дружбы. Это был дом Негодяевых.
- Здравствуйте. Вы к кому? — осведомился на входе строгий
швейцар.
- Здравствуйте, с Новым годом Вас! — Салтыков надел на себя
дежурную улыбку и аж засуетился от чрезмерной любезности, — Мы к Диме
Негодяеву... Я его друг, Вы, наверно, помните меня... А вот эти ребята
— со мной...
- Ну, проходите.
Салтыков, еще раз фамильярно поздравив швейцара с Новым годом, просочился в
дом, ведя за собой Оливу и ее друзей.
Дверь открыл очень высокий, красивый юноша, с копной темных курчавых волос и
правильным, но флегматичным и сонным лицом. Олива, кинув на него быстрый
взгляд, отметила, что джинсы и водолазка на нем, вероятно, были куплены в
дорогом бутике и стоили куда больше, чем весь ее гардероб.
Дима Негодяев (ибо это был он), ничуть не удивился, увидев у себя дома
незнакомую девушку в обществе трех ребят. Было такое ощущение, будто он
только что проснулся. Сонно хлопая ресницами, он вяло и равнодушно смотрел
на пришедших и так же равнодушно спросил Салтыкова, принес ли он то, о чем
договаривались.
- Ой, Димас, ну забыл я... Завтра принесу, — зачастил Салтыков,
разматывая шарф, — Павля с Немезидой еще не приходили?
- Нет еще, — ответил Дима, пропуская гостей в дверь.
Олива вошла в дом вслед за Салтыковым, и очутилась в большом красивом холле,
из которого на второй этаж вела ярко освещенная лестница. Такой роскоши
Олива еще не видела нигде, разве что в мексиканских сериалах, где частенько
мелькали гостиные богатых домов всяких там Линаресов и Вильярреалей.
- Ой, Димас, пойдем покурим, я тебе че расскажу! — Салтыков уже
успел раздеться и достать сигареты. Олива догадалась, что Салтыкову не
терпелось рассказать Димасу о ее появлении в Архангельске и о том, какое
впечатление она на него произвела, встретившись с ним в реале. Салтыков и
Димас ушли наверх, а Олива и ее друзья остались стоять в холле, с
любопытством озираясь вокруг себя.
Все происходящее с Оливой в Архангельске носило для нее характер некоего
сказочного приключения. В детстве она обожала сказку Волшебник Изумрудного
города, и мечтала когда-нибудь, так же как девочка Элли из Канзаса,
совершить путешествие в свой изумрудный город. Некоторые мечты, как
правило, имеют обыкновение сбываться, и когда о чем-то думаешь, мысли
материализуются — и вот, случилось так, что настоящая девочка попала в
настоящий, а не вымышленный, сказочный город, обрела там настоящих друзей,
настоящие приключения, настоящую любовь...
А настоящее ли это? — подумала вдруг Олива, — Не вымысел ли, не
сказка ли, не сон? Может, мне это все снится, а щас проснусь у себя дома в
Москве — а никакого Архангельска, никакого Даниила, никакого Негодяева
и в помине нет... Может, все они существуют лишь в моем воображении.
Олива вспомнила, что в Москве у нее осталась подруга Аня — красивая,
но несчастливая девушка. Аня с детства мечтала о мальчике-принце в роскошном
дворце, но, увы, жизнь не дарила ее такими встречами. А тут — как в
сказке: и дворец, и принц, даже не один, а целых два принца. Вот бы Аню
сюда, подумала Олива...

Из- под лестницы вальяжно вышел огромный пушистый кот и лениво потерся спиной о резную ножку дивана.
- Какой роскошный! — вырвалось у Оливы, — Можно я его на
руки возьму? Он не царапается?
- Нет, он не царапается, — ответил брат Димы Негодяева, Саня,
который тоже присутствовал в холле.
Олива посмотрела на Саню. Он был тоже довольно-таки симпатичный, но внешне
не был похож на своего брата — Дима был темненький, а у Сани были
светлые волосы и светлые глаза. Но выражение его лица было такое же вялое,
сонное и флегматичное, как у брата. Оливе почему-то подумалось, что
роскошный дом и оба брата Негодяевы будто сошли со страниц старинного
английского романа. И Саня, и Дима были красивы, аристократичны, безупречно
вежливы и воспитанны, но в них не было жизни, они были вялы, как тепличные
овощи. Даже красота их была какой-то несовременной — тонкие, бледные
черты их лиц, сонный, безжизненный взгляд их глаз без малейшей искорки
— все выдавало хандру, меланхолию, видно было, что мальчики грустят, и
богатство отца не делает их счастливыми.
Между тем, со второго этажа спустились Салтыков и Дима Негодяев. Все прошли
в большую просторную кухню, которую вполне можно было бы назвать столовой, и
уселись на диван вокруг стола.
- Поразительно, как животные могут быть похожи на своих хозяев! —
сказала Олива, обращаясь к Сане, — Этот кот — ну вылитый ты! И
глаза такие же, и морда лица — ну точь-в-точь как у тебя!
Саня поймал кота и протянул его Оливе.
- Благодарю, — сказала она, принимая кота.
- Только вот не надо целовать кота, — сыронизировал Даниил, о
котором, общаясь с Саней Негодяевым, Олива даже забыла.
- А кого мне целовать, тебя что ли? — парировала девушка.
- А хоть бы и меня...
Вдруг в передней раздался звонок, и вскоре оттуда послышались смех и веселые
голоса. Это пришли Павля с Немезидой.
Олива еще не видела Немезиду, но слышала из передней ее красивый серебристый
голос, ее смех, который звенел по всему дому словно бубенчик, и подумала,
что это, вероятно, очень красивая девушка. Однако, когда на пороге
показались она и Павля, оба веселые и разрумянившиеся с мороза, Олива,
напрягшаяся было, как и любая девушка в обществе парней в ожидании достойной
соперницы, вдруг расслабилась: у Немезиды из всех достоинств оказались лишь
тоненькая гибкая фигура и пышные каштановые волосы; лицо же ее оказалось
слегка топорным и таким же скуластым, как у Павли.
- Привет! — беспечно бросила Олива вошедшим молодым людям.
Немезида окинула девушку оценивающим взглядом, но промолчала. Павля кивнул
на ее приветствие и на мгновение лицо Оливы показалось ему подозрительно
знакомым, но вот только где он ее видел — сказать он этого не мог.
- Зизи, кристалл души моей! Садись сюда, — Салтыков хлопнул
ладонью по дивану около себя, — Надеюсь, Павля не будет на нас в
обиде, — добавил он тихо на ухо девушке, по-прежнему лукаво улыбаясь.
Немезида вспыхнула, однако села рядом с Салтыковым. Павля сел с другой
стороны, и по лицу его было видно, что он совершенно не в восторге от того,
что Салтыков так фамильярно ведет себя с его девушкой.
- А ты кто на форуме? — спросила между тем Олива у Сани.
- На форуме я Lawyer, — отвечал Саня, — А Вы, должно быть,
Lolie?
Олива чуть не прыснула. Этот учтивый тон, обращение на вы от парня-
сверстника, как будто они не молодые люди двадцати лет, а старые придворные,
показался ей прямо-таки комичным. Бурное воображение ее представило на
минутку такую сцену: Саня, молодой английский лорд во фраке, с легким
поклоном подходит к Оливе — юной леди в пышном платье со сложной
прической и веером в руках.
- Позвольте, сударыня, предложить Вам прогулку по парку.
- С удовольствием, сэр, — Олива делает реверанс.
- Позвольте Вашу руку, сударыня, а то дороги в нашем парке стали нынче
весьма скользкими, — учтиво говорит молодой джентльмен, и, приняв даму
под руку, ведет ее гулять в парк родового имения их аристократического
семейства...
- Олива, ты куришь? — раздался над ее ухом голос Салтыкова.
- Ннет... бросила... — рассеянно отвечала она, оторванная от
своих мыслей.
Между тем принесли коньяк и шоколадные конфеты в коробках. Олива не любила
конфет, сделанных из горького шоколада, однако взяла одну штуку.
- Я вообще-то не очень люблю горький шоколад, — сказала она,
— Я молочный люблю.
- Горький шоколад полезен, — сказала Немезида, с увлечением жуя
конфету. Салтыков тем временем крылил около нее словно петух, а на Оливу
даже не смотрел.

А Даниилу вся окружающая обстановка очень не нравилась. Ему не нравился дом,
пропитанный, как ему казалось, больной аурой. Ему не нравились апатичные,
вялые, бледные, словно пророщенные картофельные ростки, братья Негодяевы. Не
нравился ему Салтыков, пошлый, вульгарный, в открытую ухлестывающий за
девушкой его приятеля. Но больше всего не нравилось ему, что Олива, похоже,
чувствовала себя в этой обстановке как рыба в воде, и настолько была
увлечена беседой с младшим Негодяевым, что про него, Даниила, даже забыла.
- Пойдем отсюда, — тихо сказал он Оливе.
- Ну подожди, еще чуток посидим, — попросила она.
- Пойдем... мне нехорошо здесь... давит...
- Щас, щас, еще чуточку...
В конце концов, он уговорил ее уйти. Уходить Оливе очень не хотелось, но
делать нечего: как говорится, назвался груздем — полезай в кузов.
Салтыков, увлеченный сидящей рядом с ним Немезидой, даже не обернулся в
сторону Оливы, так что ей больше ничего не оставалось, как уйти по-
английски, не прощаясь. Вместе с Оливой и ее друзьями ушел и Саня Негодяев,
которому надо было куда-то по делам. На перекрестке Саня пошел в другую
сторону, Лис пошел к себе домой, а Олива и Даниил остались наедине.
- Ты чего такая грустная? — спросил он ее.
Олива промолчала.
- Ты хотела бы там остаться?
- Где?
- Ну, у Негодяевых.
- Хотела бы...
- Если хочешь, я отведу тебя обратно.
- Нет, не надо... В конце концов, я же к тебе приехала, а не к ним...
- Однако я вижу, что тебе там понравилось... Особенно младший
Негодяев...
- Дурак! Как ты можешь говорить такое?! — Олива вспыхнула до
корней волос, — Ты молчи об этом, слышишь? Молчи, и — не думай
даже!
- Ладно, молчу, — кротко улыбнулся Даниил.
Повисла долгая пауза. Молодые люди молча прошли через улицу Тимме, свернули
на Урицкого.
- Скажи, а почему ты так порывался уйти оттуда? Почему ты сказал, что
тебе там нехорошо и давит? — нарушила молчание Олива.
- Как бы тебе объяснить, чтобы ты поняла... — ответил он, —
Я задыхался в той атмосфере... Там больная аура... Аура смерти...
- Господи, да ты что плетешь-то?! — рассердилась Олива.
- Я не плету, а говорю то, что вижу. Вот, смотри, — Даниил кивнул
на одиноко проходящую мимо ссутулившуюся женщину, — У этой женщины
— рак. Я вижу это через ее ауру...
- Что же ты такого увидел в ауре дома братьев Негодяевых?
- Смерть... Несчастье... У них роскошный дом, роскошная мебель, но
вместе с этим все поражено смертью, как червями... Я вижу, как эти черви
пожирают там все вокруг...
- Ненормальный! Да ты просто завидуешь, что братья Негодяевы богаче
тебя!
- Нет, я им не завидую, — спокойно сказал Даниил, —
Напротив, мне жалко их. Я вижу, что оба брата обречены... У них на лицах
печать ранней смерти...
- Типун тебе на язык!!! — воскликнула Олива.
- Я понимаю, чего ты злишься. Но я знаю и вижу немного больше, чем
остальные...
- Ну, разумеется! — Олива скептически усмехнулась, — Ты же
у нас все про всех знаешь!
- Не иронизируй. Я этому учился по разным эзотерическим книгам, —
не без гордости произнес Даниил, — Существуют даже специальные школы
магии и эзотерики. Мы с Тассадаром планируем в будущем открыть такую школу в
Архангельске...
- Это с форума что ли Тассадар?
- Ага, он самый. Мы с ним, потом еще Никки, Пикачу и еще один парнишка
(ты его не знаешь) собираемся в профкоме для занятий магией и эзотерикой...
- Хуйней занимаетесь, прости господи, — от души выпалила Олива.
Даниил обиделся и замолчал.
- Чего ты надулся как мышь на крупу? — не выдержала она.
- Ничего. Просто я иду и думаю: что между нами общего?... Ты не
понимаешь наших идей, ты принадлежишь совсем к другому миру. Знаешь, мне
иногда кажется, что мир Салтыковых и Негодяевых подойдет для тебя куда
лучше, чем мой...
Они остановились напротив заснеженного парка.
- Я не понимаю твоих идей, но это не значит, что я тебя не люблю,
— сказала Олива, — Просто давай больше не будем говорить об
этом...

Гл. 29. Притча.

- ...Любовь, искренняя и не зависимая ни от кого и ни от чего. Пойдешь
против нее — ничего хорошего не выйдет...
- Но ты же сам сказал, что ни к кому не испытываешь привязанности...
- Это совсем другое. Одно дело — любовь, другое — желание
быть постоянно рядом. Привязанность — чувство собственничества. Истина
в том, чтобы любить без привязанностей, без сожаления. Просто любить...
- Извини, но я тебя не понимаю. Ты сам знаешь, как я люблю тебя. Ты
говоришь, без привязанностей. А я не могу так. Мне страшно представить, как
я буду жить без тебя эти семь месяцев. Да я с ума там сойду...
- Не надо так. Это неправильная позиция. А что будет с тобой, когда я
исчезну?
- Да ты что это удумал?! Исчезнет он! А я-то как же???
- Видишь, в тебе уже эгоизм просыпается. Пойми, я, может быть, не тот,
кем ты хочешь меня видеть. Но я такой. Я умер уже... Я не из мира сего. Тело
мое — клетка для души, как бы я хотел освободиться! Зачем ты хочешь
надеть на меня оковы?...
- Прости. Прости, я... не хотела. Я не хочу быть обузой для тебя. И я
ею не буду...
Они стояли на мосту. Олива была без перчаток, и у нее озябли руки.
- Засунь их мне под свитер, — сказал Даниил, — Что ты как
неродная.
Она обняла его, засунула руки ему под свитер. Ей хотелось плакать.
Ну, рева-корова, перестань! — мысленно сказала она сама себе, —
Опять сырость разводишь, другая бы радовалась. Она и радовалась. Только
тому, что он рядом был. Но радость эта была напополам с болью.
- Ну, чего ты? — спросил Даниил.
- Дождалась...
Олива уткнулась лицом в его свитер. Блин, я полгода только и ждала этого
момента, — промелькнуло у нее в голове, — Ждала, что вот так
будем стоять на мосту, обнявшись — и вот...
- Я не знаю, как я жила без тебя все это время, — призналась она.
- И дальше будешь жить, — ответил он.
- Нет... дальше не смогу... мне кажется, я умру в разлуке с тобой...
- Смотри, не попади от меня в зависимость.
- Поздно... один конец...
- Ты что, плачешь?
- Я счастлива...
Даниил прижал ее к себе крепко-крепко. Волна невыразимого, небывалого счастья накрыла их с головой.
- Привыкнешь ведь. Как же отвыкать-то потом будешь, а?
- Как, как... — с досадой передразнила Олива, — Так и буду.
Я не свяжу тебя, не боись. Может, оно и хорошо для тебя, что я в другом
городе живу — уеду, и семь месяцев меня не увидишь и не услышишь...
- А обо мне ты не подумала, — со злостью произнес он, —
Думаешь, мне не будет больно, когда ты уедешь? Думаешь, мне легко, если моя
девушка живет у черта на куличиках и приезжает раз в полгода?!
- А что ж ты, милый мой, такие слова-то говоришь? Привязанность —
не привязанность...
Он сжал ее, как в тисках.
- Потому и говорю, дурочка, что так легче было бы для нас обоих. Сама
подумай: тебе лучше будет оттого, что я тут буду скучать и сопли тянуть
вместо того, чтоб жить и радоваться? А ты что будешь там делать эти семь
месяцев, а? В келье запрешь себя???
- Ну и — запру! Мне не привыкать, — с вызовом ответила
Олива.
- Это неправильная позиция.
- А какая правильная? Хочешь, чтобы я стала блядью? Ты сам не знаешь,
на что меня толкаешь!
- Нет. Я хочу, чтобы мы оба были свободны. Свобода превыше всего.
- Свобода?! Одиночество — вот что такое эта свобода! Все двадцать
лет своей жизни я свободна — и что: по-твоему, я рада до усирачки? Да
в гробу я ее видела, свободу эту!!!
- Зря ты так, — сказал Даниил.
- Почему зря?
- Знаешь, я тебе расскажу одну притчу... — сказал он, —
Жили в монастыре два монаха. Один был худой как шкетина, строго соблюдал
посты, не пропускал ни одной молитвы, но был зол и нетерпим к чужим грехам.
А другой позволял себе развлекаться, любил женщин и вино, и был добрый,
никого не осуждал. Как ты думаешь, кого из них двоих Бог забрал в рай?
- Ну и кого же?
- Второго. Который грешил, но не судил.
- Но это же несправедливо! — возразила Олива.
- Нет, справедливо. Знаешь, почему? Потому что главное не то, какой ты
снаружи, а какой ты внутри. Можно взять на себя кучу обязательств и
выполнять их, но душа твоя будет гнить от злобы и нетерпения к чужим
порокам. И душу свою ты не спасешь, а, наоборот, погубишь.

Он обнял ее и продолжал:
- Древнегреческий философ Диоген жил в бочке и был абсолютно счастлив.
Почему? Потому что не имел ничего, что боялся бы потерять. И не был через
это несчастлив... Это и есть истинная мудрость бытия.
- Значит, я не должна бояться потерять тебя?
- Да. Потому что я умру раньше... Как земное существо, разумеется. А
так я бессмертен.
- Хорошо... — покорно согласилась Олива. — Мне ведь ничего
от тебя не надо... Только одно...
- Что?
- Ты любишь меня?
- Да, — последовал ответ.
- Любишь такой, какая я есть, с недостатками?
- Да.
- Правда?
- Ты не веришь мне?
- Верю... Я тебе верю...
Они стояли, обнявшись, на мосту. И тут Оливу, словно молния, пронзила
ужасающая мысль. Она вырвалась, облокотилась на перила моста. Ее била
истерика.
- Ну что опять не так? — Даниил попытался ее утихомирить. Олива
вырывалась.
- Я не могу, я не могу! Между нами эта твоя... Никки... Ты ведь ее тоже
любишь?!
Он посерьезнел.
- Да, я ее тоже люблю.
- Вот видишь! А я не могу с этим смириться... не могу!!! Если б ты
знал, как я ее ненавижу за это... О, как бы я хотела, чтобы она умерла!!!
- Не говори так, — произнес он, — Она очень хороший
человек. Она друг мне... и мне больно, когда ты так говоришь о ней...
- Да, но она-то к тебе относится не как к другу. Гадкая, мерзкая
фальшивка, она только и добивается, чтобы стать ближе к тебе...
- Ближе ко мне она не станет, — сказал Даниил, и это почему-то
вернуло Оливе уверенность и успокоило ее. Она крепко сжала его руки.
- Я ужасно люблю тебя. Ужасно! Ужасно!
- Ты сумасшедшая...
- Но ты же любишь меня и такой...
- Да, — он прижал ее к себе сильнее.
Они шли по городу в обнимку. По Дзержинке шли, как тогда летом, когда на
ламповый ходили.
- Как и не было этих пяти месяцев, — сказала Олива, — Вроде
как вчера лето было, и мы с тобой тут шли. И не расставались на полгода...
- Мы и не расставались, — подтвердил Даниил.
- Знаешь, я странная наверно... Но мне больно отчего-то. Так больно,
что... впрочем, ладно, не обращай внимания.
- Слишком много счастья за один момент... понимаю... Ты, наверное, не
привыкла к счастью. Как голодный человек, который враз объелся тортом.
- Да... — Олива искала, с чем бы еще сравнить, но видела только
снег у них под ногами, — Вот снег, например... Когда он тает на
солнце, он плачет... Снегу тоже бывает больно...
Тем временем молодые люди уже свернули на улицу Тимме и остановились у
гостиницы.
- Ну что, пойдем домой? А то поздно уже, — сказал Даниил.
- Нет, нет, только не домой! Лучше уж к Негодяевым...
- Нет, к Негодяевым ты не пойдешь.
- Почему?
- Потому что уже поздно, и они там все пьяные.
- Ну и что? Я не хочу оставаться одна!
- Ты придешь домой и ляжешь спать. Тебе надо отдохнуть.
- Я не усну, я не усну! Давай тогда здесь останемся, в подъезде!
- Ты сумасшедшая...
- А ты разве не знал?
- Пойдем, пойдем...
- Еще чуть-чуть! Еще один миг!
Олива крепко сжала его руку. Он привлек ее к себе:
- Ну чего ты? У нас еще завтра целый день впереди!
- Я не доживу до завтра...
- Всего лишь несколько часов. Потерпи немного. Ты ляжешь спать, а я
приду к тебе во сне. Хорошо?
Они стояли, обнявшись, и еще полчаса никак не могли расстаться. Олива
вцепилась в него мертвой хваткой — клещами не оторвать.
...Стрелки на часах показывали половину третьего. Олива не могла уснуть
— какое-то жуткое волнение охватило ее. Пришла смска от Салтыкова:
Абоненент, ну ты че недоступен? Звони мне завтра в пять часов. Мы пьяные!
Очень!
Через минуту она, быстро одевшись и схватив сумку, выбежала из гостиницы и
побежала в сторону центра.

Гл. 30. Мир не без.

Салтыков и Паха Мочалыч стояли у подъезда и курили. Они только что проводили
домой Немезиду, которая уже была так пьяна, что не попадала руками в рукава
шубы, а ногами в сапоги. Битый час четверо парней, включая братьев
Негодяевых, безуспешно пытались одеть ее и выпроводить домой —
Немезида ни в какую не хотела уходить.
- Нннет! Я хочу с Саней сфортогррафироваться! — пьяно орала она
заплетающимся языком, дрыгая ногами. Сапоги, которые с таким трудом натянули
на нее Паха и Салтыков, разлетелись по прихожей в разные стороны.
- Ну йооптыть! — застонал Салтыков, уже сам ослабевший от
коньяка, — Зизи, ну я умоляю тебя... Ты же умница, ну будь моей
хорошей девочкой...
- Нннет! Изззыди, супостат! — Немезида оттолкнула рукой его
скуластую физиономию, — Я с Саней хочу! Вот он, мой Сааанечка... Дай я
тя поцелюлююю...
- Я говорил, не надо было давать ей коньяку, — ворчал Павля на
ухо Салтыкову, — Экой ты, господи!
- О! Я знаю, — нашелся вдруг Салтыков и, обращаясь к Немезиде,
фамильярным тоном, усвоенным им раз и навсегда с девушками, произнес:
— А куда мы сейчас пойдем! Одевайся, Зизи! Щас мы к елке пойдем
— будем хороводы водить, песни петь!
- Пойдем! — воодушевилась Немезида, — Пойдемте к елке,
будем петь песни!
Она дала себя одеть, парни приняли ее под руки и повели. Ноги не держали ее:
она спотыкалась и горланила на всю ивановскую:
- Черный воооороооон!
Шо ж ты вьеооооссииии
Над моеееееею голоовооооой...
- Смотрите не уроните там ее! — крикнул вдогонку Дима Негодяев.
- Да с чего! — ответил Салтыков, — Не уроним — все
нормуль! Зизи, правда нормуль?
- Ик! Ага...
Около елки на главной площади города толпились какие-то гопники и сидел
пьяный гармонист. Салтыков и тут не растерялся:
- Маэстро! Песню!
Гармонист грянул плясовую. Салтыков схватил одной рукой Немезиду, другой какого-
то гопника, и через полминуты вокруг елки побежал сумасшедший хоровод.
Бежали, ускоряясь все больше и больше, и в конечном итоге один из гопников,
не устояв на ногах, грохнулся наземь, а следом за ним, точно пьяные
солдатики, упали остальные...
- Куча мала, ребята!
- Да, клево сегодня отожгли, — смеялся Салтыков, когда они с
Павлей уже отвели домой мертвецки пьяную Немезиду.
- Кстати, ну как тебе Олива? — спросил Павля.
- Олива? Ну... — Салтыков жадно затянулся сигаретой и засмеялся,
— Чукча она и есть чукча. А впрочем, — хмыкнул он, загасив
бычок, — Что-то в ней такое есть. Не находишь?
- Да, определенно есть какая-то изюминка. Глаза необычные. Вроде я ее
лицо где-то видел, и в то же время, что-то в ней нездешнее. И акцент...
- Мааасковский!
Внезапно у Салтыкова завибрировал телефон. Пришла смска.
- Ну, Павля! Вспомнишь, вот и оно...
- Что, Олива пишет?
- Да! Вы где? Я сейчас к вам приду. Пипец, только этого щас и не хватало! Че отвечать будем?
- Ну скажи ей, что ты спать лег.
- Окэ, ща напишу... Вот, отправил! Ну пипец — время три часа
ночи...
- Однако и правда спать пора, — зевнул Павля.
- Ща докурим и пойдем.
Олива, получив ответ Салтыкова, растерянно остановилась на полдороге. Ей
вдруг стало не по себе. Она вспомнила Даниила, его поцелуи, его глаза, и ей
стало стыдно. Тоже, поскакушка какая, сорвалась посреди ночи, побежала...
Приехала к одному, побежала к другому... А если б он так же от меня к Никки
побежал? — молнией промелькнуло у нее в голове. Нет, Даниил на такое
не способен, подумала Олива. Каким бы эгоистом и стервецом он ни старался
выглядеть, однако не может он сделать подлость, так же как украсть, убить...
Да и смею ли я, такая мерзкая внутри, думать о нем плохо? — подумала
она, — Я, которая, встречаясь с одним, побежала среди ночи к другому?!
Милый мой, любимый, прости... Я тебя люблю, тебя, тебя одного...
На следующее утро Олива получила смску от Мими с приглашением в гости. Мими
приглашала ее одну, но без Даниила прийти Олива просто не могла, хоть и
знала, что Мими его недолюбливает и считает чудиком. Он уже ждал ее около
высотки; когда она соскочила с троллейбуса и устремилась к нему, Даниил весь
просиял от радостной улыбки. Отказать ему, пусть даже ради встречи с
подругой, которую полгода не видела, Оливе казалось бессердечным.

Дома у Мими был идеальный порядок. Ни пылинки, ни соринки — вся
квартира блестела, точно вылизанная. Мими была перфекционисткой: она все
делала, как однажды сказал ей Салтыков, на пять с плюсом.
Увидев на пороге Оливу в обществе Даниила, Мими на секунду поморщилась, но
тут же изобразила на своем лице сладчайшую улыбку и обняла подругу.
- Пойдемте пить чай, — сказала она и провела своих гостей на
такую же вылизанную и блестящую стерильной чистотой кухню.
На полированном столе, кокетливо покрытом чистыми кружевными салфеточками,
стояли чайные приборы и пирожные в красивой вазочке. Оливе очень хотелось
есть — она последний раз ела нормально, пожалуй, еще в Москве, и то
задолго до отъезда. Пирожные лишь раздражали ее аппетит — ей хотелось
не пирожных, а нормальной еды: картошки с мясом, например. Но Мими не
предлагала нормальной еды, а попросить у нее Оливе было неудобно.
Чай в тонких чашках был ароматен, пирожные с нежной кремовой начинкой были
вкусны, но Олива не чувствовала вкуса ни того, ни другого. Все в этом доме
— и пирожные, и стерильный без единого пятнышка стол, и чистые
кокетливые занавески с рюшами, и тихая интеллигентная беседа Мими с Даниилом
о газете Наш темп — все казалось Оливе приторно, слащаво и
ненатурально. Она чувствовала, что Мими на самом деле терпеть не может
Даниила и не понимает ее. Олива видела ее натянутую улыбку, сквозь которую
чувствовалась откровенная неприязнь, ей было обидно, что ее любимого не
принимают таким, какой он есть. Но все это были мелочи на данный момент
— Даниил был рядом, и Олива была счастлива несмотря ни на что.
А Мими чувствовала себя нехорошо. Ее раздражали гости, так бесцеремонно
нарушившие идеальную симметрию и стерильность ее квартиры; ее раздражало,
что Олива так некстати притащила сюда с собой этого своего дурака. Мими
хотелось поговорить с подругой наедине, и, кто знает? — быть может,
если б Олива пришла одна, без Даниила, возможно, в этот вечер она узнала бы
нечто важное. Хотя, может, и не узнала бы — Мими была очень скрытным
человеком, и вряд ли доверила бы этой москвичке свою тайну. А теперь, глядя
на эту вальяжно обнимающуюся парочку, на глупую, счастливую улыбку Оливы,
Мими натянуто улыбалась в ответ, но при этом чувствовала, как к горлу
подступают злые слезы.
Ей хорошо... — невольно думала Мими про Оливу, — Сидит,
улыбается, как майский пряник. Хоть она и живет за тридевять земель, зато ей
нет необходимости скрывать свои чувства ото всех — она и не скрывает.
А я не могу, не имею права даже во сне проговориться о своей тайной связи с
Салтыковым... Мне даже подумать страшно, что кто-то может узнать о том, что
я отдалась ему без свадьбы... И что он, воспользовавшись мною, теперь просто
забыл обо мне...
- Надо бы Салтыкову позвонить, — вдруг спохватилась Олива,
— Он мне написал вчера, чтобы я позвонила ему в пять часов.
- Ты все еще общаешься с Салтыковым? — как можно более
бесстрастно спросила Мими.
- Конечно, каждый день. И, кроме того, мы были у него вчера в гостях,
— сказала Олива.
- Не у него, а у братьев Негодяевых, — поправил ее Даниил.
- Да, у братьев Негодяевых, — подхватила Олива, — Мы там
ели шоколадные конфеты с коньяком... А какой у них кот роскошный! Ну,
вылитый Санька Негодяев!
- Я знаю, — улыбнулась Мими.
- Ты тоже была в гостях у Негодяевых?
- Конечно...
Олива хотела было спросить у Мими, что она там у них делала, но, к счастью
для Мими (или, может, к несчастью?) в этот момент Оливе на сотовый позвонил
Салтыков.
- Привет-привет! — Салтыков даже после вчерашнего держался бодрячком, — Ты где щас?
- Мы у Мими сидим, — Олива сделала ударение на слове мы.
- И сколько вас?
- Трое: мы с Даниилом и Мими.
- Яасно. А я вчера так убухался, шо пиздец! Какие у тебя планы на
вечер?
- У нас пока не знаю, какие планы, — Олива опять сказала у нас,
хотя Салтыков спрашивал конкретно про нее, а не про них с Даниилом.
- А завтра?
- Завтра я уже уезжаю.
- Ыыы. Жалко...
Разговаривая с Салтыковым, Олива вышла в коридор, оставив Мими и Даниила
беседовать в гостиной. От этого звонка как у Мими, так и у Даниила резко
испортилось настроение.
- Так значит, вы с Тассадаром занимаетесь магией... — выдерживая
приличный тон, тихо сказала Мими.
- Да. Мы втроем — я, Никки... и Тассадар... — Даниил
запнулся, стараясь при этом прислушаться к тому, о чем говорила в коридоре
Олива по телефону, — Мы обычно... собираемся... в профкоме...

- А, в профкоме... — тихо сказала Мими, тоже прислушиваясь к
Оливе в коридоре, — И... чем вы там... занимаетесь?
- Магией, — отвечал Даниил, — Хотя Олива не верит в
магию... и говорит, что мы... занимаемся, эээ... чепухой...
- Т-ха-ха-ха! — вдруг громко расхохоталась из коридора Олива,
— Ну, Салтыков, ты даешь прикурить! Это как же это тебя так
угораздило?... И че, прям там все и упали? Ха-ха-ха! Ну, отожгли...
отожгли...
Если я вдруг заплачу, — решила Мими, — То скажу, что у меня
болят зубы.
Поговорив с Салтыковым, Олива случайно глянула на часы — было уже
половина десятого. Пора было сматываться, о чем она, как только появилась на
пороге гостиной, незамедлительно сообщила Даниилу.
- Да, пора, — спешно подхватил Даниил, выходя в коридор и помогая Оливе надеть дубленку.
Провожая гостей за дверь, Мими облегченно вздохнула — все-таки целый
день они ее тут мурыжили. Влюбленные были настолько поглощены друг другом,
что потеряли чувство времени и забыли, что торчать в гостях до такой поры
даже как-то неприлично.
Потом Олива и Даниил еще несколько часов гуляли и торчали где-то в подъезде.
Расставаться очень не хотелось, но Оливе надо было укладываться: завтра
утром отходил ее поезд на Москву...
- До лета, — сказал Даниил и поцеловал ее.
- До лета семь месяцев...
- Они пролетят для тебя, как семь дней. Обещай мне, что, когда приедешь
в Москву, не будешь замыкаться в себе и депрессовать.
- Постараюсь...
- И в поезде не реветь.
- А вот этого не обещаю...
Однако в поезде Оливе реветь не пришлось. Она нарочно сказала Даниилу, что
ее поезд рано утром — ей не хотелось, чтобы он провожал ее. Она
боялась, что не выдержит, расплачется прямо там, на перроне, и, глядишь,
чего доброго, никуда не уедет. Олива так полюбила Архангельск, друзей,
которые в нем живут, что мысль о Москве была ей просто невыносима.
Так она и бродила до поезда по дворам Привоза, мимо укутанных ранними
сумерками пятиэтажек, и слушала в плеере Многоточие.
Мир Не Без.
Однако мы идем своей дорогой...
Мир Не Без
Путей и ложных троп, которых много...

Гл. 31. Измена.

Зима в городе Архангельске в конце января все-таки взяла свое. Столбик
термометра опустился аж до минус двадцати градусов, лужи на дорогах
подмерзли, и завыли-закружились с порывами ветра снежные метели.
Никки знала, с кем Даниил провел эти новогодние праздники. Она также
догадывалась, почему он почти перестал появляться у нее дома. За весь месяц
он пришел только два раза, и оба раза был сам не свой, на Никки не обращал
никакого внимания, а все время у нее дома проводил исключительно за
компьютером.
- Треснуть тебе, что ли, по балде?! — возмущалась Надя, старшая
сестра Никки, — Когда ты перестанешь позволять этому альфонсу вытирать
об себя ноги???
- Надя, не надо так говорить про Даниила, — отвечала Никки,
— Он не альфонс.
- А кто же? Неужели не видишь, что он приходит к тебе исключительно
ради интернета? А как только приехала эта московская шалава — побежал
к ней, а не к тебе! Где твоя гордость, сестричка?
- У нас с тобой, Надя, разные мировоззрения.
- Только не надо мне излагать свою точку зрения, все равно я ее не
приму, — отрезала Надя, — А если этот альфонс явится сюда еще
раз — он полетит отсюда вверх тормашками! Ясно? Что ты на меня глазами
хлопаешь?! Я тебе еще раз говорю — не можешь защитить себя сама, это
сделаю я.
- Ладно, — неожиданно сказала Никки, — Только ты,
пожалуйста, не беспокойся: свои проблемы я уж как-нибудь решу сама.
Договорились?
...Даниил шел бесцельно по городу, не обращая внимания на метель, бьющую
прямо в лицо. Ему все здесь напоминало об Оливе — и, как ни убеждал он
себя в том, что он нисколько не влюблен в нее — не думать о ней он
просто не мог. Но ведь так не должно быть, — думал он снова и снова,
— Ведь это не любовь. Какой мне смысл думать о ней, если от этого
только хуже...
Он дошел до перекрестка, сам не зная зачем, свернул на Садовую и... очутился
на пороге Никкиной квартиры.

Никки открыла дверь и молча посторонилась, пропуская его. Даниил посмотрел
на нее и сразу все понял. Такой он не видел ее еще никогда — она
ничего ему не сказала, но в ее глазах уже не было того преданного восторга и
любви, которые он привык видеть в глазах влюбленных в него девушек. Она
молча пристально смотрела на него, и этот новый, презрительно-строгий взгляд
ее Даниила даже покоробил.
- Интернета сегодня не будет, — холодно произнесла она.
- Я ж не за интернетом пришел, — сказал Даниил.
- Хм... А зачем же?
- Ну... как зачем?
- Не знаю, зачем, — устало обрубила Никки, — У меня уже
давно такое чувство, что ты приходишь не ко мне, а к моему компьютеру.
Даниилу стало стыдно. Он молча постоял в прихожей, низко опустив голову.
Затем произнес:
- Это не так, Никки...
- Разве? — она вскинула на него глаза, — А по-моему, это
так и есть.
- Никки... — на Даниила было жалко смотреть, — Никки, я
очень несчастлив...
- В чем же ты несчастлив? — она пыталась еще казаться строгою.
- Я запутался...
- С этого и надо было начинать, — Никки прошла в свою комнату.
Даниил прошел вслед за ней и остановился в нерешительности.
- Просто пойми, мне тоже больно... И я... я чувствую твою боль...
- Хватит, Даниил, — сказала Никки, — Ты сам виноват в том,
что с тобой происходит. Сам — понимаешь? Ты сам создал для себя эту
ситуацию. Я хотела помочь тебе, но тебе ведь это не надо... А мне тоже
надоели твои загоны и макароны на ушах...
- Никки, я... — Даниил запнулся, — Я люблю тебя, Никки...
Он обнял ее. Никки не сопротивлялась. Она старалась не обнимать его и вообще
отвернуться...
Часы тихо тикали на тумбочке. За окном было темно. Темно было и в квартире,
где, кроме Никки и Даниила, не было никого.
- Надо бы извиниться...
- За что? Тебе не за что извиняться.
- Да нет, есть за что...
Никки промолчала. Оба в этот момент подумали об одном и том же, но не стали
это озвучивать.
...Олива не знала ничего об этом, находясь в Москве, но где-то в начале
февраля начала как-то смутно подозревать, что Даниил ей изменяет. Она
почувствовала, что что-то изменилось в их отношениях, появилась какая-то
напряженность. Олива пыталась отогнать от себя подобные мысли, но они лезли
настырно ей в голову, заставляя подозрения еще более укрепляться в ее душе.
Вот он сидит в аське — странно, у него же нет дома интернета! У кого
он еще может сидеть, если не у Никки?...
- Привет, подруга! — написал Оливе Даниил.
Какая я тебе, в жопу, подруга?! — разъяренно подумала она. Вслух же
спросила:
- Ты где щас находишься?
- Я дома, — отвечал он, — С ясновидением проблемы?
- Да нет никаких проблем, — Олива вырубила аську.
Он у нее, это ясно как белый день, — думала она, лежа в постели ночью
и не смыкая глаз, — Голову даю на отсечение, что у нее он! Уххх,
мормышка проклятая!!! Ну погоди...
Но ведь, с другой стороны, он и раньше от нее сидел в инете, —
рассуждала Олива сама с собой, — Мне это, конечно, еще тогда не
нравилось, но ведь в этом не было ничего такого, чтоб подозревать в
измене... Что же теперь-то изменилось?
И все- таки, изменилось многое, -думала она, — И ты сама об этом
догадываешься...
Так Олива и не смогла уснуть в ту ночь. Не уснула она и на следующую ночь, и
на послеследующую. Подозрения грызли ее как черные ядовитые черви, но что
она могла доказать? Не пойман — не вор, как говорится...
На следующий вечер Олива, как всегда, вышла в аську. 42nteller был онлайн.
Но ей даже не пришлось первой заводить этот разговор — он ее опередил.
- Привет, — написал он ей, — Как твои фантазии сегодня?
- Мои фантазии хорошо, — отвечала Олива, — Правда, ты мне
снился сегодня ночью, но я не помню, как именно.
- Постарайся припомнить.
- Ну, ничего хорошего мне не снилось тогда, это точно.
- Это понятно, — сказал Даниил.
- Почему понятно?
- Ну, зная устройство твоего мировоззрения, вполне понятно. Страхов
много еще.
- Каких же, например?

- Страх меня не любят.
- И неправда! — вскипела Олива, — Просто меня бесит, когда
на меня возводят напраслину. Вот тоже выдумал страх какой-то... Нет у меня
никаких страхов, понял? Особенно тот, который ты назвал. Чтоб ты знал, любят
меня многие, и я не нуждаюсь ни в чьих подачках.
- Ну-ну... Скоро у тебя появится один человечек интересный...
- Какой еще человечек?
- Этого я не вижу, однако от него многое зависит в твоей жизни, —
ответил Даниил, — Большего не скажу.
- Да иди ты к черту со своими человечками!!! — Олива разозлилась
не на шутку, — Как ты вообще можешь такое говорить??? Что ты вообще
выдумываешь-то? Кто тут у меня может быть?! Я вообще логики твоей не
понимаю!
- Время покажет.
- Ты сам не знаешь, что городишь. Или, я вижу, тебе все похеру.
- Ясно, то, что я тебе показал, тебя нимало не убедило, твое дело.
- А что ж ты плетешь-то про кого-то, кто в моей жизни появится?!
- Вижу так.
- Видит он! А то, что ты меня этим предположением обидел, не видишь?
- Я не предполагаю, я располагаю.
- Зачем ты так говоришь? Лучше тебя для меня нет. И точка.
- Ну, тогда для тебя повстречаться с ним ничем не повредит, только
убедишься, что лучше меня нет. И, кроме того, я просил не делать из меня
кумира, меня это очень сильно бьет.
- Я не делаю из тебя кумира, — сказала Олива, — Скажи мне,
а ты разве не испытываешь ко мне того же? Почему ты с такой легкостью мне
это говоришь?
- Потому что я не ставлю в людей в абсолют. Я люблю человека вне
зависимости от того, какой он есть, со всеми его недостатками. А говорю с
такой легкостью, думаю, тебе пока что рано это знать, не вытерпишь.
- Нет, говори все начистоту. Мы же договорились.
- Я люблю тебя просто потому, что люблю, и мне неважно, какая ты, и
все.
И — все, конфликт был исчерпан! В жизни Оливе так остро не хватало
этих трех, казалось бы, простых, но в то же время таких волшебных слов я
тебя люблю, что от одной этой фразы, такой желанной, но — увы —
так редко предназначавшейся для ее ушей, она ослабела и опьянела так же
моментально, как подросток от одной рюмки водки.
- Знаешь, я бываю порой резка, груба, но я стараюсь исправиться,
— сказала Олива, — Я постараюсь по возможности удерживаться от
резкостей. Только старайся не обижать меня. Когда ты так говоришь, мне очень
больно...
- Я все понимаю, однако мне больно от одних только мыслей, которыми ты
себя ко мне привязываешь, — сказал Даниил, — Любовь не
привязывает даже в малости, она просто есть и все.
- Ты не беспокойся, я не собираюсь виснуть на тебе, — начала
Олива оправдываться, — Я живу в другом городе, у меня другая жизнь...
- Расстояние для привязки не проблема.
- Мне просто хочется, чтобы ты любил меня, а если вдруг поймешь, что
этого уже нет, скажи мне об этом сразу, чтобы я не мучилась, вот и все. Я
слишком хорошо знаю, что такое нелюбовь, как это было с Вовкой, например. Я
боюсь этого, как огня, постарайся это понять.
- Ага. Прости, если обидел, я спать пошел, так как сил уже нет, и из
инет-клуба по морозу пирдолить не очень приятно ночью четыре квартала. Да и
вообще чего-то после третьего числа меня на улице постоянно убить стараются
вечером. Вот думаю, моть седня у них получится? Лан, не буду о грустном.
Спок ноч. Целую. Люблю. Обнимаю. Нежно.

Гл. 32. Членистоногий.

- Гы-гы! Я сдал основания и фундаменты на четыре балла. Вот уж не
ожидал!!
Салтыков, с сияющей квадратной физиономией, вихрем сбежал с университетского
крыльца. Внизу, неспешно покуривая, дожидались его Мочалыч, Райдер и Дима
Негодяев.
- Сдал?
- Ага! Прямо гора с плеч... — Салтыков привычным движением вынул
у Мочалыча из пачки сигарету, — Да не жмотись ты, черт! Ну, а вы?...
- Ой, меня лучше не спрашивай, — потупился Дима Негодяев.
- Сколько тебе еще осталось, Андрюх? — спросил Райдер.
- Метрология еще... Опус...
- Ну, это ерунда! — махнул рукой Мочалыч.
- Для кого ерунда, а для кого и не ерунда, — проворчал Салтыков,
— Одно только радует: скоро весь этот гемор с учебой закончится...
По дороге из университета парни свернули на улицу Логинова. Салтыков на
радостях молол языком не переставая, Райдер и Павля поддакивали, и лишь
Негодяев шел, длинный как башенный кран, возвышаясь над остальными и молчал.

У него у самого с учебой был полный пипец, и удача Салтыкова не радовала
его, а, напротив, злила и раздражала.
- Вообще, ненавижу эти письменные экзамены, — тарабанил Салтыков,
попутно гоняя ногой по дороге обломок льда, — Писал в пятницу, а
результаты только в понедельник. Все выходные дергался, написал или нет...
- А мне как-то по барабану, — признался Мочалыч, — Это
раньше, в школе из-за контрольных парился, а щас...
- Дак че, мне тоже по барабану, просто больше из-за неизвестности
психуешь, — сказал Салтыков, — Вот и щас тоже думаю: диплом
получу, а дальше куда? Раньше все как-то проще казалось: сначала в школе
жизнь на десять лет вперед была расписана, потом универ... А щас вот и не
знаю, куда мне после диплома податься...
- Как куда? — изумился Райдер, — Разве ты не будешь работать в конторе своего отца?
- Ну и че я там в этом Гражданпроекте заработаю? Это же госпредприятие,
платят там копейки! А я хочу свой собственный бизнес, хочу много денег...
- Ну, в Архе ты много денег не заработаешь, — отрезал Павля,
— За деньгами это тебе надо в Москву или в Питер ехать...
- Вот я и думаю щас над этим... Остоебенило мне тут все — может,
правда в Москву податься...
- Ну-ну, подался один такой, — неожиданно встрял в разговор
молчавший до этого Негодяев, — А жить ты там где собрался? На заднем
дворе, в собачьей конуре?
- Почему в собачьей конуре? — обиделся Салтыков.
- Ну а где? Ты хоть знаешь, сколько там одно жилье стоит снимать? Без
штанов останешься! — ехидничал Димас, — И какой ты там бизнес
собрался мутить без прописки? Говно на телеге вывозить?
- Ну почему сразу говно? Ты, Негодяев, любишь все усложнять, тебя
послушать, дак вообще хоть ничего не предпринимай, знай сиди себе на жопе да
штаны протирай...
- А тебя послушать, дак такую чушь городишь, что в зубы не возьмешь,
— огрызнулся Дима, — Все, я пошел домой, не могу больше твою
чепуху переваривать.
Он холодно попрощался за руку с приятелями и, подняв воротник и засунув руки
в карманы, зашагал семимильными шагами в сторону центра.
- Психует, — глядя ему вслед, ухмыльнулся Мочалыч, — До
госов его не допускают, вот и нервничает...
- Да и хуй с ним, путь психует, — отозвался Салтыков, прокручивая
что-то в своем уме.
- Слушай, — осенило вдруг Мочалыча, — А может, тебе
реально... Оливу на это дело склеить? А?
- Оливу?...
- Ну да! — разгорячился Павля, — Ты слушай, слушай... Все
же твои проблемы вмиг решатся сами собой! И прописку в Москве получишь, и
жилье!
- Гы-гы!
- А че гы-гы? Какая разница, как пролезть в Москву, главное ведь
зацепиться!
Салтыков притормозил у перекрестка, раскурил сигарету, задумчиво выпустил в
морозный воздух облачко дыма.
- Паха, да я уже думал об этом...
- И чего? Ой, да не загоняйся — чем тебе не девчонка? Ну, не
понравится, дашь ей пинка потом, когда свои дела сделаешь...
- А этот ее, членистоногий?
- Тоже мне, проблема! Сегодня есть он, завтра нет!
- Да это еще как сказать... Он, конечно, дурак, каких поискать...
- Ну, не такой уж, положим, и дурак, — Павля скептически склонил
набок голову, — Гляди, однако, как бы этот членистоногий тебя не
обошел.
Салтыков, задетый за живое, швырнул бычок на асфальт, с психом затоптал. Вот
уже месяц, как он, увидев Оливу вживую, подумывал о ней, несмотря на то, что
нравился ему совсем другой тип девчонок. Эта странная москвичка произвела на
него некоторое впечатление, хотя, конечно, если бы она не жила в Москве, не
говорила с акцентом на а, и если бы не смотрел на нее с таким обожанием
Сорокдвантеллер — Салтыков вряд ли бы вообще обратил на нее внимание.
Ну и, разве что, если бы девчонок больше не было в округе, как это произошло
однажды с Мими Целиковой.
- Гы-гы! Паха, смотри-ка, кто идет навстречу!
Мочалыч посмотрел на противоположную сторону дороги и от изумления аж
присвистнул.
- Эге! Да это же членистоногий!...
- Вспомнишь говно...
- Тихо ты, еще услышит!
- Да с чего, оттуда не услышит, — уверенно сказал Салтыков.
- Однако глянь-ка, он не один...
- Девчонка с ним какая-то...

- Олива что ли?
- Да какая, к ляху, Олива? Глаза-то разуй!
- Фьююю! — свистнул Павля, — Вот так компот...
Между тем, членистоногий приблизился к парням, ведя за руку какую-то
низкорослую девчонку в дутом пальто, белой шапке и белом, завязанном снаружи
шарфе. Даниил (ибо это был он), по-видимому, не узнал Салтыкова и Мочалыча:
прошел мимо них, отвернув от ветра лицо, и даже не поздоровался. Девушка,
шедшая рядом с ним, почему-то хромала; лица ее Салтыков не разобрал.
- Гы-гы! — пустил Салтыков им вдогонку.
- Мндооо! — издевательски протянул Павля.
- Интересно, Олива-то знает, или еще нет?
- Не знает, дак узнает... Все впереди...
Мимо проехала какая-то замызганная легковушка, окатив парней грязным
снегом из-под колес. Матерясь, Павля отскочил от края тротуара, начал
суетливо тереть свои джинсы.
А Салтыков, погруженный в свои соображения, даже не заметил этого.

Гл. 33. Развязка.

Вот уже несколько дней прошло, как Даниил пропал из инета. Олива уже не
знала, что и подумать. С одной стороны, может, это бы и хорошо — если
его нет в аське, значит, его нет и у Никки дома, что само по себе плюс;
однако, мог быть и такой вариант, что именно потому Даниил не выходит в
аську, что он есть дома у Никки, и занимается там делами куда более
интересными...
Ну, если он не поздравит меня с днем святого Валентина, — думала
Олива по дороге из института, — Значит, все кончено...
У Оливы было два самых ненавистных праздника в году: день рождения и день
святого Валентина. Свой день рождения, шестнадцатое сентября, она ненавидела
еще с детства: все в этот день сразу становились такими лживыми, никогда не
дарили то, что ей хотелось, а главное, что ее выбешивало — идиотские
поздравления и пожелания успехов, счастья и исполнения всех желаний, короче,
всего того, что у Оливы никогда не было и в ближайшем будущем не
предвиделось. К тому же, ее день рождения почти всегда выпадал на учебный
будень, и волей-неволей в свой праздник ей приходилось топать в школу, а
потом и на работу. Однажды Оливе в свой день рождения захотелось не прийти
на работу — и кончилось это тем, что ей сначала влепили выговор, а
потом уволили. Ее личный праздник раз в году никого не волновал; да и мало
кто на самом деле помнил о нем. Еще хуже обстояли дела с днем святого
Валентина: иногда Оливе казалось, что этот праздник создан специально для
того, чтобы лишний раз указать ей место возле параши. За всю свою жизнь еще
ни разу в этот день Олива не получала даже открытки; в лучшем случае в этот
день она не получала ничего. В худшем — насмешки, злые шутки
одноклассников. Однажды, еще в школе, над ней в этот день очень зло
подшутили: прислали записку якобы от поклонника, и такого там понаписали,
что при воспоминании о том дне святого Валентина ее до сих пор трясло...
Но этот день святого Валентина должен был впервые в жизни пройти по-другому:
теперь у нее наконец-то был любимый человек. Знал ли Даниил, как важен этот
день был для Оливы? Ведь этот день должен был подтвердить начало ее новой
жизни, счастливой и свободной от прежних комплексов и унижений.
- Если он завтра меня не поздравит, — говорила Олива Ане по
телефону, — Значит, все кончено...
- Уже сегодня, — поправила ее Аня, — Щас на часах уже две
минуты первого.
- Нет, завтра, — возразила та, — Раз мы пока спать не легли
— значит, еще тринадцатое число. А когда утром проснемся — вот
тогда будет четырнадцатое.
- Странно ты рассуждаешь, — усмехнулась Аня.
- И ничуть!
- А если бы ты всю ночь не ложилась спать, то утром у тебя по-прежнему
было бы тринадцатое число?
- Ну конечно! Я же не ложилась...
Дурацкий разговор этот вдруг прервал зазвонивший сотовый телефон Оливы.
- Ой! Анька, кажется, это он...
- Сорок Второй?
- Да! Ой... блин, нет, не он...
- А кто?
- Ну там... Салтыков, короче, я тебе про него рассказывала... Алло!
— Олива взяла трубку мобильного.
- Привет-привет! Не разбудил? — раздался в трубке салтыковский
голос, — С праздником тебя! Ик... С днем святого Валентина...
- Спасибо... — растерянно произнесла Олива, поняв, что ее
собеседник по случаю пятницы уже успел прилично поднабраться.
- Сслуушай, Оливка, — перешел Салтыков к делу, — Знаешь,
я че придумал? Мы тут с Димасом летом после диплома хотим в Питер к Майклу
махнуть... Не хочешь с нами?

- Ой... Конечно, хочу! — обрадовано согласилась Олива, — Я
так давно не была в Питере! Только вот... — она запнулась, — Не
знаю, как Даниил... согласится ли он... Все-таки, мы же, сам понимаешь...
- Да?... А я думал, вы это... уже все, разбежались...
- Да нет, мы не разбегались. С чего ты это взял?
- А ты разве не в курсе?...
У Оливы захолонуло сердце от внезапно нахлынувшей тревоги.
- В курсе чего я должна быть?
- Ну, видишь ли, я не знаю, как тебе об этом сказать...
- Говори!! — потребовала Олива.
- Это, конечно, не мое дело... — замялся Салтыков, — Но,
поскольку мы с тобой друзья, я не имею права скрывать от тебя то, что
видел...
- Что ты видел? Да говори уже, не тяни!!
- Ну, в общем... Я видел его тут на улице с другой девчонкой.
Мир лопнул в глазах у Оливы. Этого она боялась больше всего, из-за этого не
спала ночами. И, по закону жизни, то, чего она так боялась —
случилось.
- Когда? — рвущимся, безжизненным голосом спросила она.
- В понедельник шли с Пахой из универа и увидели...
- Что вы увидели? Как она выглядела?
- Да какая-то... Я особо не разобрал... Шли, обнимались как два
голубка...
- Она была маленького роста?
- Да... и хромая еще какая-то...
В общем, все ясно, — мысленно подвела итог Олива, — Ухх,
мормышка проклятая! Сволочь...
Она уже забыла о Салтыкове. Ей не было никакого дела ни до него, ни до его
предложения поехать в Питер. Она машинально продолжала держать трубку у уха,
но его слова сливались для нее в какой-то пустой и бессмысленный набор
звуков.
- Да не горюй ты так, Оливка! Он мизинца твоего не стоит! Я вообще
никогда не понимал, че ты в нем нашла — дурак дураком! Че ты с ним видела-
то? Мы с тобой знаешь, как веселиться будем? Этим летом в Питере затусим,
потом на юга поедем, будем гудеть на полную катушку!... А этот членистоногий
— пусть со своей хромоногой гуляет...
...Четырнадцатого февраля 2007 года не произошло ни землетрясения, ни
наводнения, ни какого-нибудь еще стихийного бедствия. Но этот день в жизни
Оливы стал черным поворотом ее судьбы.
Предатель...Предатель...Предатель...
Ярость застилала глаза девушки. Оливе сначала очень хотелось поехать туда и
отхлестать по щекам этого урода, который вот так влегкую променял ее
непонятно на что; ей хотелось выволочь за волосы эту крысу, которая отняла у
нее счастье. Но сознание собственного бессилия (а что она могла сделать,
находясь в Москве?), лишь усугубляло ситуацию. Олива уже забыла все те
нежные и ласковые слова, которыми каждую минуту мысленно называла она его
— в голове крутилось только одно:
Циник! Подлец! Предатель! Сволочь! Какая же я дура, Господи Боже мой!!!
Она достала из бара початую бутылку водки, налила в стакан, залпом
опрокинула...
Но неужели все так плохо? Ладно, пусть так... Он лгал мне про любовь, и про
инет-клуб лгал, и про все, про все... — плелись мысли в ее
одурманенном мозгу, — Он предал меня, ушел к другой... Да, я
несчастный человек... Но ведь любил он меня... Было же что-то хорошее...
Олива вспомнила, как они гуляли по набережной, как в подъезде целовались,
как он гладил ее по волосам, кормил из рук дольками мандарина — и
взвыла в голос. Нет, все пропало, он предал ее. Она опять осталась одна...
Ну что ж, Олива, финит а ля комедия, кончилась твоя сказочка про любовь. За
счастье надо платить — пей теперь водку, лей слезы. А тем временем
твоим счастьем будет наслаждаться другая — ты ведь не подумала, как ей
было плохо в то время, когда ты, счастливая, целовалась с ним на мосту и
кушала из его рук мандарины? А теперь вы поменялись ролями: все ведь в нашей
жизни закономерно...
Так думала она, облокотившись на стол и безуспешно пытаясь подпереть рукой
съезжавшую вниз голову — водка уже дала себя знать. Дома никого больше
не было. Лишь заезженная кассета Многоточия надрывалась в старом
магнитофоне:
Больше ничего не будет, больше ничего не будет,
Потому что хуже уже некуда...
...А Салтыков тем временем уже вовсю барабанил по скайпу Майклу в Питер.
- Аллоу, Майкел? Ну че — все в порядке! Короче, летом, после
диплома жди нас в Питере, у себя в гостях.

(КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ) Часть 2

Часы в большой гостиной на первом этаже медленно пробили три раза.
Наверху, в спальне Димы Негодяева, было сумрачно, почти темно. На улице
вовсю светило майское солнце, пели птички и цвела акация, лишь на окно
Диминой спальни были опущены жалюзи. Дима не любил яркого солнца —
дневной свет мешал ему спать. Он лежал ничком на постели, зарывшись лицом в
подушки и скинув с себя одеяло; но он уже проснулся, несмотря на то, что
глаза его были закрыты.
Часы в гостиной смолкли; но в передней тут же послышалась мелодичная трель
дверного звонка. Не открывая глаз, Дима лениво повернулся на другой бок и
еще глубже зарылся курчавой головой в мягкие подушки.
Открывать не буду, — сонно подумал он, — Отстаньте вы от меня
все. Поспать человеку не дадут...
Однако в дверь все звонили и звонили. Звонок был мягкий, мелодичный,
затихающий через секунду — Дима ненавидел резкие звуки, так же как и
резкие запахи духов: у него болела голова и от того, и от другого. Он не
выносил шума, громких человеческих голосов, у него болели глаза от яркого
света. А еще он терпеть не мог в людях такое качество, как настырность. Вот
и теперь его раздражали звонки в дверь, но, разморенный сном, он не мог
заставить себя подняться с кровати и спуститься на первый этаж.
Кто- то внизу открыл дверь: наверное, домработница. Через секунду Дима
услышал до боли знакомый кашель и громкий голос. Салтыков приперся... -
недовольно подумал он, — Черт бы его побрал...
- Димас! — Салтыков вихрем ворвался в спальню, — Ты че,
спишь что ли? Так и жизнь проспишь!
Дима, зевая, сел на кровати и с трудом продрал глаза.
- Андрей?
- Держи хуй бодрей!
- Да пошел ты, — Дима опять закрыл глаза и откинулся на подушки.
- Вставай давай, я халтуру принес, — Салтыков достал из кейса
чертежи и разложил их на столе.
Диме очень не хотелось вставать и приниматься за скучные инженерные расчеты.
К тому же, в дипломном проекте у него еще конь не валялся, в то время как
Салтыков, несмотря на свое вечное распиздяйство, уже успел написать больше
половины диплома, и даже ухитрялся где-то находить заказчиков и брать на дом
халтуры. Конечно, не без помощи отца, который занимал пост директора
Архангельскгражданпроекта и время от времени давал сыну возможность
подзаработать.
- Ты пока посчитай нагрузки, а я пойду покурю, — сказал Салтыков
и тут же просочился на балкон.
Он не спеша выкурил сигарету. Возвращаться обратно в комнату, где корпел над
СНиПами Дима Негодяев, Салтыкову не очень хотелось, и он, чтобы потянуть
время, позвонил Райдеру.
- Андрюхич, здорово! — бодрым голосом начал Салтыков, едва Райдер
взял трубку, — Ну че, ты где щас? А, в универе... Яасно. А я тут
халтуру взял, третий день черчу как проклятый... Ты к Сане пойдешь сегодня?
А, ходил уже... Ну, как он там? Живой? Че говоришь? Прооперировали
нормально? Аа, яасно.
Дима устало откинулся на спинку стула. Он вспомнил, что собирался сегодня
навестить в больнице брата, которого положили на операцию. Саня давно был
болен, и после операции чувствовал себя еще хуже. Дима был с ним в натянутых
отношениях, но все-таки сильно переживал за брата.
Салтыков же, тем временем, переговорив с Райдером, подумал и набрал номер
Оливы.
- Привет-привет! — произнес Салтыков, но уже другим, более
фамильярным тоном. Дима, которому из комнаты было все слышно, сразу понял,
что Салтыков теперь разговаривает с девушкой, — Как настроение?... Да
с чего! Ну, броось ты, Оливка, хорош грузиццо! Этот членистоногий тебя не
стоил...
Дима усмехнулся. Он даже забыл, что искал в СНиПе, и, отложив его в сторону,
весь превратился в слух.
- А у вас в Москве, говорят, щас жара аномальная? — продолжал
Салтыков на балконе, — Тридцать градусов?! Да ты че!... Ну пипец, это
ж все мозги расплавятся! Да, как насчет Питера?... Ты едешь? Когда? В
июле... А в каких числах?... О, круть! Мы с Негодом тоже поедем в Питер к
Майклу после диплома... Я так хочу с тобой потусоваться! В Эрмитаж сходим. В
этот, как его... в Петергоф... Да, непременно! Какая там стенка, ты
говоришь? Марсово поле?... Да, непременно полезем на эту стенку, непременно!
Можно будет еще на носу Авроры в Титаник поиграть...
Димка едва не прыснул от смеха. О, как заплетает! — не без зависти
подумал он, — Да уж, чего-чего, а с девчонками Салтыков умеет
обращаться... Ты смотри, какой ловкий — все маневрами, маневрами,
Эрмитаж, то да се, а у самого наверняка одно на уме... Хотел бы я знать,
какую дурочку он на этот раз окучивает... Будет ей там Эрмитаж, я
воображаю...
Салтыков, закончив разговор, вошел в комнату. Дима опять принялся листать
СНиП.

- Ну, как у тебя продвигается? — Салтыков заглянул ему через
плечо.
- Салтыков, отойди, ты мне свет затемняешь, — раздраженно выпалил
Дима.
- И это все, что ты успел сделать? — Салтыков даже присвистнул,
— Тебе, Димас, деньги не нужны что ли?
- Все равно ты большую часть себе заберешь.
- Но-но-но! — Салтыков повысил голос, — Что ты за человек
такой, а, Негодяев? Сказал бы спасибо, что я тебе халтуры таскаю —
нет, ты опять бурчишь, опять недоволен. Все, в следующий раз один буду
делать. С тобой каши не сваришь.
...Саня лежал в больничной палате такой же бледный, как стены и постельное
белье. У него несколько дней была такая высокая температура, что он все
видел как сквозь сито. Теперь же температура спала, но чувствовал он себя,
мягко говоря, неважно.
Салтыков и Дима Негодяев вышли из дома и направились к нему в больницу. От
весеннего воздуха у Димы, давно не выходившего на улицу, даже голова
закружилась.
- Салтыков, иди помедленнее, ты так летаешь, что я за тобой не успеваю,
— сказал он.
- Так мы и до завтра с тобой не дойдем, — ответил Салтыков,
оглядываясь на приятеля, — Слышь, ты че такой бледный-то, как полотно!
Тебе, Димас, гематоген надо жрать.
- А тебе курить надо бросать, — съязвил Негодяев, — Ты уже
себе все легкие прокурил, и дым скоро из ушей полезет.
- Что правда, то правда, — засмеялся Салтыков, — Больше
двух дней не могу выдержать без сигарет, хоть умри!
- Кстати, Мишаня звонил, спрашивал, на какое число мы в Питер поедем.
- Ну давай на пятнадцатое июля.
- Я, честно говоря, даже не знаю... Пока рано планировать, все зависит
от того, как диплом...
- Ой, Димас, ну опять ты! — Салтыков досадливо поморщился,
— Никуда твой диплом от тебя не денется — не может же быть пять
лет обучения коту под хвост! Я дак даже не парюсь по этому поводу.
- Конечно, ты не паришься...
Тем временем парни уже прошли больничный двор и, сунув охраннику внизу сто
рублей, поднялись на третий этаж в палату к Сане Негодяеву.
- Здорово, Саня! Ну, как ты? — громко, нарушая тишину больничной
палаты, спросил Салтыков.
- Да так себе... — вяло ответил Саня.
- Температура прошла уже? Как чувствуешь себя?
- Ну, так... Слабость есть, конечно.
- Ты давай, поправляйся! Чтоб через неделю уже бегал как огурчик!
Саня слабо улыбнулся. Все-таки умел Салтыков расположить к себе людей.
...Вечером этого же дня Салтыков, как обычно, переписывался с Оливой. Они
всегда находили, о чем поговорить, и их беседы каждый раз затягивались за
полночь. Говорили они обо всем: о друзьях, об общих знакомых, о политике, об
учебе, о самих себе. То ржали над чем-нибудь, то строили планы на это лето,
предвкушали, как в Питере будут тусоваться всей компанией, а из Питера
поедут в Москву, а из Москвы на юга, а потом в Архангельск... Развлечениям
не будет конца! Они будут днем ездить и смотреть всякие
достопримечательности в Питере и Москве, на юге купаться в море и загорать
на пляже, а ночью ходить по клубам, пить пиво, играть в бильярд, короче
— отжигать на полную катушку.
Олива, конечно, еще очень переживала по поводу ухода Даниила к Никки. Она
ненавидела их обоих в равной степени: Даниила за то, что предал ее, Никки
— за то, что она, как казалось Оливе, хитростью расставила сети и
поймала в них Даниила. Олива считала Салтыкова своим лучшим другом, ей было
очень приятно и интересно общаться с ним, и, конечно, она поделилась с ним
своими переживаниями. Однако реакция Салтыкова была весьма своеобразной.
- Нуу, блин, нашла о ком слезы лить! Тоже мне, колдун-пердун. Видел я
его тут на улице — шел и еблом вращал, гы-гы! Наверно, драконов
высматривал...
- Ну ты скажешь тоже! — фыркнула Олива. Ее рассмешила фраза
Салтыкова, — И потом, он не драконов, а архангелов с мечами видел...
- Да один хуй, — отвечал Салтыков, — А секс-то был у вас
или нет?
- В том-то и дело, что нет! Он до этого не допустил.
- Хыыыы! — заржал Салтыков, — Все ясно. Он, наверно,
драконов испугался. Или за письку свою боялся — ведь дракон-то с
мечом!
- Точно-точно! — в свою очередь заржала Олива, — Правда,
было б за что бояться... Я и письки-то там у него в штанах толком не видела.
И все-то он в туалет бегал каждые пять минут...
- Хе-хе! Так он поддрачивал, значит! — Салтыков и тут не
растерялся, — Но! Может, он пытался аппарат свой завести? Подергает
чуток, потом обратно бежит — пока бежит, все снова опускается. Вот и
бегал каждые пять минут.

- Ооооой, пиздец! — Олива аж согнулась пополам от смеха, —
Ха-ха-ха-ха! Жжошь! Я пацталом!
В другой раз, среди ночи, Оливу разбудила смска Салтыкова:
- Олива, ты спишь или нет? Срочно включай REN-TV: там один мужик надел
себе на член стальную гайку! Интересно, Сорокдвантеллер себе на член что-
нибудь надевает или нет?
Придурок... — подумала Олива и расхохоталась.
А Даниил все-таки объявился. Объявился он именно тогда, когда Олива меньше
всего о нем думала, вернее, смотрела на него уже другими глазами —
глазами Салтыкова, а не влюбленной девушки.
- Здравствуй, — написал он ей в мейл-агент.
- Что тебе надо? — ответила Олива.
- Ты успокоилась?
- Я не понимаю, какого хрена ты мне пишешь после всего, что
произошло...
- А что произошло? Ничего непредвиденного я не заметил, — сказал
Даниил.
- Это все, что ты хотел мне сказать?
- Смотря что ты хотела услышать.
- Я уже ничего не хочу услышать, по крайней мере, от тебя.
- Тем лучше, по крайней мере, ничто не будет мешать нормальному
общению.
- Я не собираюсь с тобой общаться, — сказала Олива.
- Пока что это у тебя плохо получается.
- Знаешь что, хватит. Меня эти нюансы больше не интересуют, —
жестко обрубила она, — Ты мне в душу насрал, я тебе никогда этого не
прощу. И больше не собираюсь иметь с тобой ничего общего.
- Я тебе не давал никаких обещаний, — сказал Даниил, —
Кроме того, это самый лучший из вариантов, который можно было выбрать.
- Вот как?
- Или, может, ты хотела, чтобы все кончилось, когда зашло бы порядком
дальше?
- Ты так хотел, чтобы все кончилось? — не без ехидства произнесла
Олива, — Что ж. Ты добился своего.
- Не надо меня интерпретировать, — сказал Даниил, —
Пожалуйста.
Олива промолчала.
- Тебе не кажется, что ты идешь по замкнутому кругу? — прервал
молчание он.
- Кажется. Но тебя это не касается.
- Я могу помочь тебе, только если ты сама захочешь выйти из ситуации,
но если не хочешь помощи, то прочти книги Курпатов — Самые дорогие
иллюзии, Ричард Бах — Иллюзии, Паоло Коэльо — Алхимик, Анхель Де
Куатье — Схимник. Тогда, по крайней мере, ты сможешь с людьми говорить
так, чтобы тебя поняли.
- Знаешь что?! — вскипела Олива, — Пошел в жопу!!! Понял?!
Засунь себе свои книжки знаешь куда... Иди вон, своей дуре Никки помогай
— она в этом больше нуждается, а я уж как-нибудь без помощи сопливых
обойдусь.
- Ну, если ты действительно так хочешь, пожалуйста. Удачи тебе, будь
счастлива.
- Счастлива?! — Олива аж задохнулась от негодования, — Нет
уж. Хватит. Побыла.
- Жаль, что сломалась, не все выдерживают, — ответил Даниил,
— Как знаешь. Жестокостью ничего не добьешься, ни в мыслях, ни в
жизни...
- Да? А ты добился... Хороших результатов добился ты, — со
злостью произнесла она, — Ну что ж, давай, дерзай. Умник блин. Ты
знал, чего добивался? Все ходы вперед просчитал? Только ты одного не учел
— в жизни за все надо платить. И ты еще за все заплатишь...
- Я уже заплатил. Время покажет, чего ты так добьешься, вот только
жаль, не увижу.

Гл. 2. Йа ынжынерго.

Жаркий июльский полдень стоял над полем. Шелковистые травы, выжженные
солнцем, изредка колыхал небольшой ветерок, и он же гнал рябь по небольшой
речке, которая находилась за этим полем. Кругом не было видно ни души; даже
птицы смолкли, сморенные жарой. Со стороны деревни лишь изредка доносилось
отдаленное мычание коров да кукареканье петухов; еще реже со стороны дороги
был слышен рокот проезжающего мотоцикла.
Со стороны березовой рощи выехала в поле девушка на велосипеде и
стремительно покатила к речке. На ней не было ничего, кроме купального
костюма и легкой белой рубашки, накинутой на плечи, чтобы не обгореть на
солнце. Олива (это была она), миновав поле и резко затормозив на берегу
речки, бросила велосипед и стремительно побежала к воде. С разбегу
бросившись в воду, девушка вынырнула и сильными, размашистыми движениями
поплыла вдоль реки.

- Ау! — крикнул с берега чей-то знакомый женский голос.
Олива поплыла к берегу, вышла, и, ступая босыми ногами по горячему песку,
направилась туда, где остался ее велосипед.
У велосипеда стояла Инна, двоюродная сестра Оливы. Инна была старше ее на
семь лет, но выглядела гораздо моложе, и ей вполне можно было дать
семнадцать лет, а не двадцать семь.
- Ты чего велосипед тут бросила? — спросила она, — А если б
угнали?
- Да кому он нужен, — беспечно отмахнулась Олива, — Все равно же нет тут никого...
- А я за смородиной ходила, вот набрала мисочку, — Инна показала
миску с ягодами, которую держала в руках, — Да вот тоже решила
искупаться...
Девушки расстелились на берегу и вошли в воду. Проплыв до деревянного моста
и обратно, вышли на песок и, разлегшись на рубашке, которую подстелила
Олива, принялись есть ягоды и загорать.
- Какие ягоды-то крупные да вкусные, — похвалила Олива, —
Ты где такую смородину достала?
- А вот ни в жисть не угадаешь! Помнишь, еще детьми, лет двенадцать
тому назад, посадили мы с тобой за речкой куст красной смородины? Так он
прижился, вырос — и теперь на нем вот такие ягоды!
- Двенадцать лет прошло! Невероятно... — ахнула Олива, — А
вроде как вчера было.
Сестры молча продолжали есть ягоды. Двенадцать лет назад была такая же
речка, те же камыши и такое же поле, и так же в июльском небе светило яркое
солнце. И резво бежали через поле к речке две девочки в панамках —
восьмилетняя Оливка, худенькая, с двумя русыми косичками и выпавшими впереди
молочными зубами, и пятнадцатилетняя Инночка, такая же, пожалуй, как сейчас,
почти не изменившаяся за двенадцать лет. Только вот Оливу эти двенадцать лет
здорово изменили — теперь на месте смешной девчонки с косичками была
взрослая, окончательно вызревшая девушка, почти женщина. Теперь уже Олива
выглядела старше Инны лет на пять.
От размышлений сестер оторвал звонок мобильника, который Олива всегда и
везде таскала с собой. Звонил Салтыков.
- Аллооо, — лениво протянула Олива, взяв трубку.
- Привет-привет! — раздался из трубки бодрый голос Салтыкова,
— Ты че, спишь что ли?
- Не, я возле речки загораю.
- Яасно. А мы тут с Москалюшей уже в Питере — тебя ждем не
дождемся! У тебя на какое число билеты?
- На девятнадцатое, — сказала Олива, — А Димка Негодяев
разве не с вами?
- Не, он не поехал. Его до диплома не допустили — теперь осенью
будет защищаться. Хуи пропинал вместо того, чтоб дипломом заниматься —
теперь, понятное дело, весь на нервах, орет на меня. Кто же виноват, что он
такой тормоз...
- Жаалко, — разочарованно протянула Олива, — Без Димки-то
скучно будет...
- Да с чего! У Негода семь пятниц на неделе — может, он еще
приедет... Ты это, я что хотел спросить — по общаге договорилась?
- Да, я уже забронировала себе комнату в Питере, — отвечала
Олива.
- Насчет меня там тоже договорись, плиз!
- А это еще зачем? — удивилась она, — Ты же у Майкла
остановился!
- У Майкла-то у Майкла, но... — Салтыков запнулся, — Я
хотел бы с тобой потусоваться...
- Ну, а так разве мы не будем тусоваться?
- Нууу... А может, это... Номер в гостинице снимем?
- Ты хоть знаешь, сколько там гостиницы стоят? — не без
раздражения выпалила Олива, — В сутки половина моей зарплаты!
- За гостиницу я заплачу.
- Ну, вот еще! Миллионщик какой нашелся!
Инна, с любопытством прислушивающаяся к разговору сестры по телефону, еле-
еле дождалась, когда она закончит. Когда Олива, после долгого спора,
распрощалась, наконец, с Салтыковым, Инна спросила ее, с кем она говорила.
- Да так, с одним приятелем, — нехотя отвечала Олива, — Мы
тут в Питер собрались ехать...
- С приятелем? — прищурилась Инна, — Ты мне не
рассказывала, что у тебя есть приятель.
- Да с чего! — Олива сама не заметила, как заразилась этой фразой
от Салтыкова, — Мы с ним третий год дружим. Ничего такого, кроме
дружбы, между нами нет, и быть не может.
- Так-таки ничего кроме дружбы? — усомнилась Инна, — Да ну!
Быть такого не может.
- Почему же не может? Он мне друг, с ним прикольно общаться, но как
парень он меня абсолютно не интересует, — пояснила Олива, отправляя в
рот кисточку красной смородины, — Впрочем, и я его тоже. У него там
свои романы с девушками, у меня свои, мы рассказываем друг другу абсолютно
все. Я и про Даниила ему тоже рассказывала, мы с Даниилом даже в гости к
нему ходили — и ничего!

- Ну, не знаю... — сказала Инна, натягивая от солнца на глаза
соломенную шляпу, — Лично я не верю в дружбу между мужчиной и
женщиной. Это миф!
- Никакой не миф, — Олива даже обиделась.
- Я старше тебя и, поверь, кое-что в этом понимаю, — произнесла
Инна назидательным тоном, — Извини, но в ходе твоего разговора с этим
приятелем я невольно услышала, что вы спорили о какой-то гостинице. Он что,
хочет снять номер для вас двоих? Наверняка же не для того, чтобы ночью вести
философские беседы и читать Евангелие! Все-таки, сестренка, ты еще такая
маленькая и наивная...
- В чем же заключается моя наивность? — спросила Олива, —
Этот парень мне друг, я к нему очень хорошо отношусь. Он клевый, так почему
бы не потусоваться с ним? К тому же, с нами будут еще друзья: Майкл
Москалев, Дима Негодяев...
- Нет, ну а все-таки, — Инна съела последнюю ягодку и отставила в
сторону пустую миску, — Согласись, ситуация, когда парень и девушка
ночуют в одной комнате, довольно-таки пикантная...
- Что ты хочешь этим сказать?
- Я ничего не хочу этим сказать, но тебе следовало бы быть осторожнее.
- Ну уж, насчет этого ты не беспокойся, — заверила Олива, —
То, что ты имеешь в виду, между нами с Салтыковым так же невозможно, как
между моей мамой и дядей Эдиком. А если уж говорить начистоту, то замуж я бы
пошла за... Гладиатора.
- А кто такой Гладиатор?
- Это тоже парень с форума Агтустуд. Правда, вживую я с ним еще ни разу
не пересекалась, но мы общаемся по аське, и я видела его на фотографии. Надо
сказать, он воплощает в себе все качества идеального мужчины.
- Какие же, например?
- Он умный. Красивый. Глаза огромные. Фигура просто потрясающая —
накачанная, как у Шварценеггера. Он бодибилдингом занимается. К тому же он
объездил всю Западную Европу, год жил в Германии, был и во Франции, и в
Голландии, и в Австрии. В общем, перспективный мужик.
- Ты так говоришь, будто товар на витрине выбираешь, — сказала
Инна, — Но как же любовь, чувства?
- Любовь... — равнодушно произнесла Олива, — Знаешь, после
Даниила я, наверное, утратила способность влюбляться.
...Тем временем Андрей Салтыков и Майкл Москалев гуляли по Питеру. Они
только что посетили Зоологический музей и теперь возвращались домой,
потягивая пиво из бутылок. Настроение у обоих было превосходное.
- Даже не вехится, шо мы с тобой уже инженехы, — сказал Майкл,
картавя на р, — Еще месяц назад были студенты, мальчишки, пахились
из-за экзаменов... А тепехь все это позади...
- Позади-то позади, — вздохнул Салтыков, — Только вот не
знаю я теперь, Майкл, куда податься. Работать простым инженером в Архе за
пятнадцать тыщ — не хочу. Хочу свое дело открыть, но начальный капитал
нужен, а отец, хоть и директор, все же не такой богатый, чтоб ссудить меня
деньгами...
- А я в аспихантуху буду поступать, — сказал Майкл.
- Хм... — задумался Салтыков, — А вообще, знаешь, Майкл...
Может, мне тоже в аспирантуру попробовать? Как ты думаешь?
- В Архангельске в аспихантуху... Не знаю... Пхосто видишь, я думаю, в
Архангельске в аспихантуху поступать как-то не очень... Ну мне так
кажется...
- А почему в Архангельске, Майкл? — внезапно осенило Салтыкова,
— Можно же и в Питере попробовать... Или, например, в Москве...
- Не знаю... Видишь, кто живет в столицах, им все-таки пхоще...
- Так а почему бы мне, например, не перебраться в Москву? Тем более,
Олива там живет. Уже есть, за кого зацепиться в большом городе.
- Думаешь, она тебе поможет? — усомнился Майкл.
- А почему нет? Она девочка добрая, — усмехнулся Салтыков,
— К тому же, нашу поездку в Москву я использую еще и для того, чтобы
навести нужные мосты. А Олива со своей стороны поможет мне все узнать про
аспирантуру, и не только...
- Пхосто видишь, зная твой хахактех, я не думаю, шо аспихантуха —
это то, что тебе нужно, — осторожно заметил Майкл, — Аспиханты,
как пхавило, много не захабатывают — эти люди почти на голом
энтузиазме отдают себя науке. А для тебя главное — бизнес, деньги.
Чтобы делать деньги, совсем необязательно идти в аспихантуху...
- Да, Мишаня, тут ты, конечно, прав, — задумался Салтыков,
— Но! Почему бы и не зацепиться для начала? Там как дальше будет
— это дело десятое. Может, и передумаю. Но раз пока есть такой способ
перебраться в Москву — зачем я должен его упускать? Ты знаешь мою
позицию: в жизни надо попробовать все.

- Поэтому ты и общался с Оливой так тесно в последнее вхемя?
- Ну... и поэтому тоже, — не стал таиться от приятеля Салтыков,
— К тому же, меня заводит и то, что я никогда еще не спал с настоящими
москвичками — интересно же попробовать! А ты бы слышал, как она
говорит — совсем не так, как мы! Как представлю ее в постели...
- Кажется, я понял тебя, — сказал Майкл, — Только видишь, я
думаю, не совсем ты это пхавильно задумал... Может быть, по-дхугому будет
сложнее, но тут все-таки ты хискуешь, Андхей... Ты же ее не любишь...
- Майкл, ну о чем ты говоришь? Надо будет — полюблю, —
отмахнулся Салтыков, быстро допивая свое пиво, — Тем более, сам
знаешь, мне это труда не составит.
По реке Неве прошел белый речной трамвайчик. Похоже, там вовсю отмечали какой-
то праздник: гремела музыка, был слышен смех и шум голосов. Салтыкову до
ломоты в висках захотелось попасть туда, пить разные напитки, веселиться с
красивыми женщинами... Острая жажда жизни затрепетала в его жилах; кипучая,
радостная энергия птицей забилась в его груди.
- Хэ-хэээй!!! — подпрыгивая, крикнул Салтыков, — Возьмите
покататься!!!
Да, как хорошо, что теперь позади весь этот гемор с учебой, подумал он.
Диплом у него уже в кармане, он инженер. Цель, к которой они шли в течение
пяти лет, наконец, достигнута. Они молоды, им всего двадцать два года, а
впереди — долгая-долгая жизнь, все дороги открыты. Салтыков вспомнил,
как он радостный, счастливый пришел домой после защиты диплома. По такому
торжественному случаю отец подарил ему крупную сумму денег, и Салтыков в
первый же вечер пошел кутить с приятелями. Забурились в клуб, набухались,
как водится, до чертиков. Салтыков мало что помнил с той ночи. Помнил, что,
выйдя со своей компанией на улицу, встретил Макса Капалина, который тоже
защитил диплом и собирался переезжать жить в Питер. Теперь же Капалин был
счастлив и пьян, как и все, и, еле держась на ногах, орал на всю улицу:
- Йа ынжынерго!
Йа ынжынерго, — подумал Салтыков, когда они с Майклом, придя домой,
поужинали и легли в постель. Подумал и засмеялся: уж больно ему нравилась
эта фраза.
А завтра приедет Олива, и будет еще круче, еще веселей, — счастливо
подумал он, и, не успев додумать мысль до конца, крепко заснул молодым
здоровым сном.

Гл. 3. Культпрограмма.

Тыдыщ- тыдыщ-тыдыщ-тыдыщ! Это стучат колеса поезда на Питер. Приезжай
скорее, готовим культпрограмму!
Олива вытянула ноги в сидячем вагоне поезда Москва-Питер. Отправление в два
часа ночи, прибытие в два часа дня. Двенадцать часов чалиться в сидячем
положении, и ведь не заснешь ни фига. Мыкалась она, мыкалась, потом плюнула
на все, скинула штиблеты и улеглась на сиденье с ногами.
На перроне ее встретил Салтыков. На нем была белая куртка, светлые джинсы.
Светло-русые волосы его, как Олива помнила, при первой встрече зимой
ниспадали рваной челкой на лоб; теперь же они были коротко острижены. Но
Олива все-таки сразу узнала Салтыкова по его шустрой походке и суетливой
манере делать несколько дел одновременно.
- А где же Майкл? — спросила Олива, когда они уже сошли с
платформы и нырнули в подземный переход.
- Майкла родители загрузили. Сказал, в шесть освободится только.
В питерском метро, в отличие от московского, были не карточки, а жетоны.
Салтыков сунул Оливе в руку жетон, и она прошла по нему. Проехав одну
остановку до станции Гостиный двор, молодые люди вышли на улицу.
- Ну че, куда теперь пойдем?
- Щас, — Олива достала из кармана куртки клочок бумажки, на
которой карандашом был записан адрес общаги, где она бронировала комнату,
— Вот... Моховая улица, дом двадцать семь. От станции метро Гостиный
двор...
Внезапно порыв ветра вырвал у нее из рук бумажку, подхватил и понес на
мостовую. Олива беспомощно осталась стоять, пытаясь откинуть со лба
растрепавшиеся на ветру волосы, а бумажки тем временем и след простыл.
- Ой, что же делать?...
- Не дрейфь, — сказал Салтыков, — У тебя есть телефон этого
мужика, у кого ты общагу бронировала?
- Да не я бронировала! Знакомая моя дала мне этот адрес...
- Так, — Салтыков соображал быстро, — Главное, я запомнил
— Моховая, дом двадцать семь. Дальше дело техники. Пошли!
Кое- как найдя Моховую улицу, Олива и Салтыков, наконец, приблизились к
обшарпанной подворотне, за которой был расположен двор-колодец с разбитым
фонтаном посередине.
- По идее, это и есть дом двадцать семь, — сказал Салтыков.
- Стремный какой-то дом, — хмыкнула Олива, с подозрением
оглядывая старое обшарпанное здание с разбитыми кое-где окнами и огромной
надписью на стене у подворотни: Не ссы.

Впрочем, какой бы дебил ни оставил здесь эту надпись, для этого места она
была как нельзя более актуальна. Тут действительно было отчего зассать.
Невооруженным взглядом было видно, что эта развалюха не только не
соответствует хоть какому-либо понятию приличной гостиницы, но и попросту
опасна, так как наверняка здесь обитают разные маргинальные личности,
пользующиеся дурной славой.
- Щас позвоню Вере, уточню еще раз... Не может же быть э т о
гостиницей! — сказала Олива и, отыскав в мобильнике, набрала номер
знакомой, которая дала ей адрес общежития. В ходе короткой беседы от Веры
она узнала телефон Якова — того мужика, который сдавал в общаге
комнаты.
Олива позвонила Якову. Но их разговор прервался на середине — на телефоне закончились деньги.
- Них...я себе! — изумилась Олива, — Я же триста рублей на
телефон ложила! Как это они могли закончиться от трех минут разговора?!
- Тут же роуминг, — сказал Салтыков, — Ты разве не знала? У тебя симка московская?
- Ну да, а какая же еще...
- Ну тогда понятно, почему они у тебя закончились. Так как звонить
этому Якову?
Олива продиктовала телефон, и Салтыков позвонил ему сам. Через пять минут
сам Яков вышел к ним навстречу.
- Я вас через черный ход поведу, — сказал он, — А то тут
эти... чурки, в общем. Девушке прохода давать не будут.
Яков нырнул в подворотню и повел Оливу и Салтыкова через черный ход. Они
долго плутали во дворах и подворотнях, пока не вошли через обшарпанную дверь
на черную полуразвалившуюся лестницу.
Вся атмосфера каменного колодца, мрачного строения с разбитыми окнами,
черной лестницы и подворотни создавала впечатление чего-то жуткого и
стремного, но невероятно захватывающего. Олива с детства обожала искать
приключения на свою задницу; у Салтыкова же авантюризм был в крови. Кто
знает, может быть, поэтому они так хорошо спелись, несмотря на то, что оба
жили в разных городах.
Между тем, Яков дал им ключи от комнаты, даже не спрашивая паспортов.
Комната стоила пятьсот рублей; Олива полезла было за кошельком, но Салтыков
опередил ее, сам отдав Якову пятихатку. Олива зыркнула на него, но
промолчала. Ей было не совсем удобно, что Салтыков заплатил за нее; она не
привыкла к мужскому вниманию, за нее ни разу еще никто нигде не платил.
Однако она не стала спорить и молча убрала кошелек. Щеки ее горели от стыда
и неловкости; этот щедрый жест Салтыкова был ей тяжел. Положим, пятьсот
рублей не такая уж большая сумма, но... Как честный человек, Олива понимала,
что долги надо отдавать. Так или иначе.
Оставив вещи в комнате, Олива и Салтыков вышли на улицу и пошли бродить по
городу. До шести еще оставалось около трех часов; молодые люди хотели было
сходить в это время в Эрмитаж, однако Эрмитаж оказался закрыт. Тогда Олива и
Салтыков пришли на Марсово поле, причем в тот самый момент, когда там шли
съемки сериала Убойная сила, поэтому залезть на стену им не разрешили.
- Ну че, может, тогда в пиццерию зайдем? — предложил Салтыков,
— А то я че-то голодный такой. Есть тут в Питере хорошая пиццерия, Иль-
Патио называется.
Олива пожала плечами, однако согласилась. Сказать по правде, ей было
неудобно. Ей было стыдно признаться, но она еще ни разу в своей жизни не
была в ресторанах, а о пицце знала только понаслышке. Отказаться же было
неудобно вдвойне: тогда Салтыков подумал бы, что она ломается.
Они спустились по лестнице в подвал с вывеской Иль-Патио и тут же
расположились за свободным столиком. Салтыков сел напротив Оливы и,
хозяйским жестом подозвав официанта, начал делать заказ. Он даже не спросил
Оливу, что она будет, просто заказал две пиццы, пиво для себя и кока-колу
для девушки.
Он сидел напротив нее, сидел прямо и самоуверенно, и так же самоуверенно
орудовал вилкой и ножом, когда принесли пиццу. Олива же старалась сидеть
прямо, но во всей ее фигуре чувствовалась неуверенность. Перед ней лежала на
тарелке большая пицца; лежали завернутые в салфетку вилка и нож, но Олива не
знала, как к ним подступиться: она не умела обращаться с вилкой и ножом, и
ей от этого было чертовски неудобно. Пицца дразнила ее аппетит; Оливе
хотелось бы плюнуть на все, схватить пиццу руками и сожрать ее так, как она
привыкла есть дома пироги с капустой; ей хотелось выкинуть к чертовой
бабушке из стакана с колой дурацкую соломинку и выпить колу залпом, одним
глотком, так, чтоб пузырики в нос шибанули. Но она стеснялась официантов и
посторонних людей в пиццерии: ей почему-то казалось, что все смотрят только
на нее, на то, как она ест. Главным же образом стеснялась она Салтыкова: он
подавлял ее своей самоуверенностью. Несмотря на внешнюю правильность
поведения за столом, ел он жадно, едва прожевывая куски, словно голодный.

Олива смотрела на его прямоугольную коренастую фигуру в светлом жакете, его
склоненную над тарелкой стриженую голову, и ей хотелось убежать отсюда куда-
нибудь на свободу, где хорошо и просторно, и где нет этого прокуренного
воздуха, официантов, Салтыкова и ощущения, будто тебя проплатили и записали
в счет вместе с пиццей и кока-колой.
- А ты чего не ешь? — спросил он ее, оторвавшись, наконец, от
поедания пиццы.
- Знаешь, — смутилась Олива, — Мне крайне неудобно, но я не
умею есть пиццу вилкой и ножом...
- Правда? — заулыбался Салтыков, — Ну давай научу! Вот
смотри: берешь в правую руку нож... вот так... да. Теперь вилку сюда... Вот,
умничка! Теперь отрезай...
Олива неловко отрезала кусок пиццы и отправила его в рот. От смущения даже
вкуса не почувствовала: пицца была как резина. После второго куска дальше
есть не захотелось.
- Ну че, поехали к Москалюше? — Салтыков посмотрел на часы,
— Как раз скоро шесть часов.
Он расплатился с официантом и вышел с Оливой из кафе. Они пошли к метро
вдоль старых питерских зданий. На улице Оливе уже было не так неуютно и
неловко, как в пиццерии, хотя ее и свербила мысль, что Салтыков проплатил ей
и общежитие, и пиццу, в то время как они были, в общем-то, никто друг другу.
Оливе было унизительно чувствовать себя должником, к тому же что-то внутри
подсказывало ей, что такой человек, как Салтыков, ничего не будет делать
задаром, просто так.
Одна надежда была на Майкла. Олива еще очень мало общалась с ним по инету,
но уже знала, что он простоват, и от этого ей становилось немного легче.
Поскорее бы доехать до Майкла, думала она. Своим присутствием он хоть
частично снимет с нее этот груз...
- Ты только не пугайся, когда Москаля увидишь, — предупредил ее
Салтыков, — Это чудо-юдо одеваться совершенно не умеет, стрижется как
дедушка. И морда лица у него — дай Боже...
- Почему это я должна его пугаться? — возразила Олива, —
Майкл классный, я общалась с ним по аське. Главное ведь не то, какой человек
снаружи, а какой он внутри...
Они остановились на мосту. Салтыков закурил, и первый раз за все это время посмотрел Оливе в глаза.
- Ты удивительная девушка, — произнес он, — Обычно девчонки
так не рассуждают. Им всем гламур подавай. Не поверишь, наш Москалюша
девственник до сих пор...
- Ну и что в этом такого?
- Как что? — удивился Салтыков, — Ведь ему уже двадцать два
года! Я с четырнадцати лет уже трахался вовсю, а Москалюша наш дальше
учебников ничего не видел. Он да Негод — два сапога пара. Оба до сих
пор неохваченные.
- Как, и Негод тоже?
- Представь себе! Негод это отдельная история, — Салтыков бросил
бычок в реку и продолжал: — Ему никто из девчонок не нравится. Они за
ним бегают, а он капризничает аки барышня. На самом деле, это у него
комплексы еще с детства, — Салтыков презрительно усмехнулся, —
Он где-то до шестнадцати лет сильно заикался; щас, правда, это почти прошло,
но еще есть немного, особенно когда он волнуется. Вот он и стеснительный
такой. Живет как затворник.
- Значит, у Майкла и у Димки нет девушек? — спросила Олива,
— А у меня тоже обе подружки одинокие — что Аня, что Настя. Вот
бы их всех перезнакомить! Аню с Димой бы свести, Настю с Майклом...
- А че, было бы клево! — с энтузиазмом сказал Салтыков, —
Поженим их всех, а потом я на тебе женюсь. И будем дружить семьями!
Олива весело рассмеялась. Уж в чем в чем, а в чувстве юмора Салтыкову нельзя
было отказать. Ей даже в голову не пришло серьезно отнестись к его словам.
- Ну че, может, по пиву? — предложил Салтыков, когда они уже шли
вдоль по Невскому.
- А! — махнула Олива рукой, — Ну давай, что ли...
Они взяли в палатке по бутылке пива и пошли к Летнему саду. Европейская
чистота и стерильность скамеек в Летнем саду Оливу просто поразили. Она
бесстрашно села на скамейку в своих белых брюках — и брюки так и
остались белыми, без единого пятнышка.
- ...И вот, значит, хачик этот рыл у них на даче котлован, а спал в
бане, — рассказывала Олива Салтыкову, — А папа ее носился с ним
как с писаной торбой — все Коля да Коля, Коле надо купить удочки, Коле
надо в баню телевизор поставить. С дочерью родной так не возился, как с этим
Колей. Ну и вот... Ночью, когда все спали, она слышит — в окошко кто-
то стучит. И тихо так с улицы зовет: Настья! Настья! Ну, вышла она к нему
— чего, мол, надо? А он лопочет кой-как — по-русски плохо знал
— дескать, телевизор у него там в бане не включается...

- Ну-ну, — фыркнул Салтыков, — Телевизор не включается! У
него наоборот там уже все включено!
Олива расхохоталась. Алкоголь и обаяние Салтыкова действовали на нее все
сильнее и сильнее.

Гл. 4. Проверка на вшивость.

Майкл, дочертив в Автокаде свою работу, выключил компьютер и пошел на кухню
проверить, не вскипело ли молоко на плите. Он поставил молоко и уже было
забыл про него, но тут вдруг вспомнил.
- Мааайкл! — раздался вдруг со двора чей-то пьяный женский голос.
Голос был молодой и грубоватый, как у подростка.
Наверно, опять во дворе сидят пьяные компании — с неудовольствием
подумал Майкл. Ему даже в голову не пришло, что звать могут его.
- Майкл! Выходи к нам, Майкл! — крикнул опять тот же голос.
Майкл подошел к окну. Во дворе были только двое, в одном из которых Майкл
без труда узнал Салтыкова. Другая же была какая-то незнакомая девушка в
белой майке, белых брюках и белых кроссовках, смуглая и темноволосая —
по логике вещей, наверное, ни кто иная, как Олива. Она взобралась на самую
верхнюю перекладину детской лесенки и сидела на самой верхотуре, балансируя
в воздухе руками, пытаясь удержать равновесие; распущенные черно-каштановые
волосы ее пышной копной развевались по ветру.
- Маайкл! — опять крикнула она, — Выгляни в окошко —
дам тебе горошку!
- Олива, ну слезь ты вниз ради Бога! — умолял Салтыков, стоя
около лестницы, — У меня голова кружится, глядя на тебя...
- Нет! Я Майклу спою серенаду, — и запела своим звонким грубовато-
мальчишеским голосом:
- Я здесь, И-инези-илья!
Я здесь паад акноом...
- Ну тихо ты, господи! — Салтыков в отчаянии заламывал руки.
- Чего там тихо, — Олива залихватски присвистнула и заорала во
все горло:
- А-абьята Севи-илья
Ии мраком и сноом!
Майкл сдернул с вешалки кожаную куртку и, не зашнуровывая ботинок, выбежал
во двор.
Через полчаса все трое уже сидели на стене у Марсова поля, свесив ноги вниз.
Парни как раз допили свое пиво.
- Ну че, Майкл, пошли, возьмем еще пару баклашек? — Салтыков
ловко спрыгнул со стены и заговорщически подмигнул приятелю.
- Я подожду вас тут, — сказала Олива, — Уж больно вид
отсюда красивый...
Отойдя на приличное расстояние от Оливы, Салтыков вдруг схватил Майкла за
лацканы куртки и, прислоняясь к нему головой, заржал.
- Ооой, пипец... Мааайкл! Это что-то с чем-то... Она, прикинь —
даже вилкой с ножом не умеет пользоваться!...
- Нда уж, — отреагировал Майкл, — Девушка, конечно,
эксцентхичная...
- Не то слово...
- А знаешь, пока вы гуляли, я тут с Димасом по скайпу хазговахивал,
— вспомнил Майкл, — Он мне сказал одну вещь по поводу Оливы...
- Что, Майкл?
- Типа, что если она всех обманывает, и вовсе никакая не москвичка, а
такая же лимита, как мы, и только снимает там жилье...
Салтыков вдруг остановился как вкопанный и стал мрачнее тучи.
- Ты знаешь, Майкл, а я об этом и не подумал...
- Ой, да ну... Димас вечно всех подозхевает, недахом же у него отец в
ФСБ работает...
- Так-то оно так... Но все же, как мой отец говорит: Доверяй, но
проверяй...
- А если Димас окажется пхав, что будешь делать? —
полюбопытствовал Майкл.
- Вот уж не знаю... Ну, придумаю что-нибудь, — сказал Салтыков,
— Пошли обратно, а то она еще подумает, что мы тут заговоры плетем.
Парни вернулись к Оливе. Она, конечно, ничего такого не заподозрила и снова
принялась за свою болтовню.
- Представь себе, я всю ночь не сомкнула глаз, — рассказывала она
Майклу, — Двенадцать часов чалиться в сидячем вагоне — это
пытка! Поэтому у меня щас, наверное, такой осовелый взгляд, и один глаз
больше другого...
- Нохмальный у тебя взгляд, — сказал Майкл.
- А когда разводят мосты? — спросила Олива, — Это, наверно,
охрененно красивое зрелище!
- Кхасивое-то кхасивое, но домой потом не попадешь, — ответил
Майкл, — А хазводят их в полночь. Тогда же и метхо закхывают, поэтому
до двенадцати нам надо успеть по домам.

- Да, Мишаня, до двенадцати мы должны быть дома, — Салтыков
посмотрел на часы, — А щас уже одиннадцать. Надо торопиться.
- А как же разведение мостов? — возразила Олива.
- Завтра посмотрим на разведение мостов, — сказал Салтыков,
— А сегодня нам надо лечь пораньше — завтра с утра в Петергоф
поедем. Надо выспаться.
- Что правда, то правда, — зевнула Олива, — Выспаться-то не
мешало бы. Только, блин, мне страшно одной ночевать в этой стремной
общаге...
- Я пойду с тобой, чтоб тебе не было страшно, — тут же нашелся
Салтыков.
С этими словами все трое слезли со стены и отправились к метро. Там же и
распрощались до завтра: Майкл поехал к себе, а Салтыков и Олива, выйдя на
станции Гостиный двор, пошли на Моховую улицу.
В комнате, которую они сняли, была только одна кровать. При мысли о том, что
ее волей-неволей придется делить с Салтыковым, Олива нерешительно
остановилась, но только на одно мгновение. Ладно, ведь мы в конце концов
друзья, как-нибудь переночуем, — успокоила она себя, — К тому
же, с ним здесь ночью будет не так страшно...
- Ты где ляжешь: с краю или у стенки? — спросил Салтыков, стеля
постель и перебивая подушки.
- Я вообще-то всегда с краю сплю. Хотя мне без разницы, можно и у
стенки, — Олива вытащила из чемодана пижаму и мыльно-рыльные
принадлежности, — Ты стели, а я пока в душ схожу.
В тесной душевой, что находилась в конце коридора, почему-то не оказалось
горячей воды. Олива кое-как подмылась, вычистила зубы и, переменив белье,
надела пижаму. Вроде все. Но Олива почему-то еще медлила в душевой, хотя и
не собиралась мыться в холодной воде. Она завернула в целлофановый пакет
зубную щетку и пасту, сунула туда же мыло. И тут ей на глаза попался
маленький флакончик одеколона с феромонами — тот самый, который ей
дарила Аня накануне зимней поездки в Архангельск.
Подушусь-ка я им, — решила Олива. Кто знает, зачем она это сделала,
у нее и в мыслях не было соблазнять Салтыкова. Просто, наверно, как любой
женщине в присутствии мужчины ей хотелось и выглядеть, и пахнуть хорошо.
Между тем, пока Олива находилась в душе, Салтыков времени не терял. Едва
только она вышла из комнаты, он, как будто только и ждал этого момента, тут
же в два оборота замкнул дверь ключом; воровато оглядываясь, одним прыжком
кинулся к Оливиному рюкзаку, и, распатронив его, начал лихорадочно что-то в
нем отыскивать.
- Блядь! Ну где же он?! — шепотом выругался Салтыков, стараясь,
однако, оставить Оливины вещи в рюкзаке в том же положении, в каком они
были, чтобы она ничего не заподозрила. Но нужная ему вещь, как назло, никак
не находилась, и, психанув, Салтыков просто вывалил все содержимое Оливиного
рюкзака на постель.
- Так, это все не то... Тряпки... косметика... опять тряпки... —
бормотал он себе под нос, — А это что? Пудра!... Тьфу, епт, и откуда у
телок всегда столько барахла берется?...
Хоть дверь и была предусмотрительно заперта, Салтыков стремался каждого
шороха. Сердце его учащенно билось от страха и волнения, лицо от прилившей к
щекам крови стало багрово-красным. Не найдя среди вещей Оливы того, что он
искал, он раздраженно стал запихивать все обратно.
Во я дурак! — вдруг вспышкой промелькнула мысль в его мозгу, —
Она наверняка прячет его в боковом кармане, вместе с деньгами! Как я сразу-
то не догадался, ну я тормоз!
Салтыков обшарил все отделения рюкзака и, наконец, извлек оттуда то, что он
искал. Это был паспорт Оливы.
На секунду он замер с паспортом в руке. А что, если она всех обманывает, и
вовсе никакая не москвичка, а такая же лимита, как мы, и только снимает там
жилье, — вихрем пронеслись в его памяти недавние слова Димы
Негодяева...
Неожиданно раздался громкий стук в дверь. Салтыков вздрогнул, однако все же
успел быстро заглянуть в паспорт Оливы. Но она, вопреки его подозрениям,
действительно оказалась прописана в Москве. Между тем, стук в дверь
становился все громче.
- Ну ты че там закрылся-то? Это я! Открывай!
Черт! Надо быстро убрать этот срач!! — Салтыков со скоростью метеора
стал сметать все в ее рюкзак. Но, как это часто бывает, когда человек в
экстремальной ситуации очень спешит, движения его потеряли свою
правильность, в результате чего пудреница, выскользнув из дрожащих рук
Салтыкова, полетела на пол и рассыпалась.
- Ты чего там делаешь? Открывай давай!
- Это ты, Олива?
- Ну, я! Будто ты не слышишь!
Салтыков, кой-как покидав все в ее рюкзак, открыл дверь.
- Ты че закрылся-то? — с ходу набросилась на него Олива.

- Я-то? — Салтыков притворно зевнул, хотя по его вздрюченному
состоянию трудно было поверить, что он заспанный, — Да, понимаешь,
общага же как-никак... Мало ли, кто войдет...
- А чего не открывал так долго?
- Да, видишь, пока ты там мылась, я тут уснул...
- А чего запыхался, как будто в гору бежал? — недоверчиво
буркнула Олива.
- Я испугался спросонья, когда ты застучала в дверь... У меня одышка...
- Понятно, — сказала Олива, — Ладно, давай спать тогда. Я
чертовски устала с дороги.
Салтыков выключил свет и лег рядом с Оливой. Она лежала у стенки, хрустела
чипсами. Ей хотелось пить, но Салтыков ее опередил, отпив из горла большой
бутылки Спрайта. Газировки в бутылке еще оставалось много, но пить после
него из горла Олива побрезговала.
- На, — сказала она, протягивая ему остаток чипсов в пакете,
— Я больше не хочу.
Салтыков нехотя положил чипсы на подоконник.

Гл. 5. Питерский рассвет.

Погруженная в сумерки общажная каморка с низким потолком, казалось, затихла
до самого утра. В надтреснутом окне погас свет висячей электрической
лампочки, и вместе с ним исчезло и подобие человечески налаженного быта и
уюта, вмиг превратившись в зловещую черную дыру. И на фоне этой черной дыры-
окна еще резче обозначилась в сером сумраке похабная надпись на стене
общаги.
Внутри комнаты лежали в одной постели Салтыков и Олива, отвернувшись друг от
друга в разные стороны. Она дремала, лежа вплотную к стене; он же лежал с
открытыми глазами, как будто напряженно чего-то выжидая.
Слабенькое, но настырное гудение одинокого комара прорезало вязкую тишину
каморки. Немного погодя над ухом загудел еще один комар.
- Черт... Комары суки летают... — Салтыков перевернулся на спину,
— Олива, ты спишь или нет?
- Надо было раптор привезти с собой, а я забыла, — пробормотала
Олива в подушку.
- Ч-черт... Кусаются, падлы...
- Окно закрой.
Салтыков дотянулся до фрамуги и, захлопнув ее, лег опять.
- Че-то я вспомнила, как в деревне у нас комары в избе летали, —
произнесла Олива, — Вот это были настоящие комары! Такие полчища, что
хлопнешь, бывало, в ладоши — десятерых убьешь... И травить их было
нечем: ни тебе рапторов, ни дихлофосов... Медвежий край...
- Бедная Оливка, — посочувствовал Салтыков, — Как же ты там
выдерживала?
- А что делать...
Оливе при воспоминании о своей жизни вдруг отчего-то так стало жаль себя,
что хоть плачь. Салтыков лежал рядом с ней, облокотившись на подушку,
сочувственно слушал. И ее понесло: она начала рассказывать ему о своем
детстве, проведенном в деревне у злой тетки, которая заставляла ее каждое
утро есть невкусную геркулесовую кашу и кислый творог, а по вечерам загоняла
ее в постель в десять часов; про родителей, которые за малейшую провинность
наказывали ее ремнем...
- ...Мне было тогда лет шесть, не больше, — рассказывала Олива,
— И вот, как-то раз полезла я в сундучок за катушками — кукле
платье шить. И забыла я про этот сундучок-то, остался он у меня открытый
стоять на полу... А собака нашла, и все катушки с нитками изгрызла... А
катушки дефицит тогда был — нигде не достанешь. Мать пришла, как
увидела, и начала меня бить ремнем. Как она меня била! Несколько часов
подряд дубасила — отдохнет, и снова начнет... У меня потом вся спина в
синих рубцах была...
- Бедненькая моя, бедненькая... — Салтыков нежно гладил ее по
переносице, — Бедненькая маленькая Оливка...
- Да и вообще, в жизни у меня мало было радостей, — продолжала
она, лежа с закрытыми глазами, — Росла как трава, ни любви, ни ласки
не видела... И парни никогда меня не любили... Что Вовка, что Даниил... Я их
любила, а они меня... кинули...
- Ну и дураки, — сказал Салтыков, — Ничего они не понимают!
Да будь я на их месте, я бы молился на такую девушку! На руках бы носил...
Почувствовав, что разговор идет не в том направлении, Олива поспешила
сменить тему.
- Не преувеличивай, — засмеялась она, — А вообще, конечно,
не сказала бы я, что жизнь моя неинтересна. Все-таки, есть что вспомнить...
Помню, было мне лет шестнадцать, и я тогда первый раз в Питер прие...
Внезапный страстный поцелуй вдруг оборвал ее речь на полуслове. От
неожиданности Олива отпрянула к стене.

- Ты что?!
- Прости, я не могу держать себя в руках, когда ты рядом... Не
отталкивай меня, не отталкивай, я хочу чувствовать твою нежную кожу...
- Нет, нет, что ты... не надо! Зачем?... — Олива забилась в угол
кровати, натягивая до носа одеяло. В сумерках белой ночи Салтыков видел
только ее глаза, широко раскрытые и блестящие от испуга.
- Я хочу тебя!...
- Нет, подожди... Я... я ничего не понимаю...
- Не бойся меня, расслабься... Я не сделаю тебе ничего плохого...
- Нет, нет!!! — Олива вырвалась из его объятий и, спрыгнув с
кровати, как была в одной пижаме, побежала к двери.
Салтыков как тигр перепрыгнул через всю комнату и встал в дверях, не
выпуская свою жертву. Он подбирался к ней как хищник на мягких лапах,
осторожно, стараясь не спугнуть. Олива же растерянно стояла, распахнув от
ужаса глаза, словно пойманный зайчик, и не знала, что делать. Она была
потрясена.
- Олива, я... я ждал тебя... я не могу больше, Олива! Ты сводишь меня с
ума...
- Перестань, а то я уйду! — жестко сказала она, — Ты за
этим меня в Питер позвал? Да?
- Олива! Поверь мне...
- Остынь, — Олива изо всех сил старалась быть спокойною, —
Ляг на место и успокойся.
- Не могу... Ты возбудила меня.
- Нет, ты ложись, ложись, — терпеливо, но твердо уговаривала она.
Он покорно лег. Она устало опустилась на кровать.
- Андрей, ты должен выслушать меня, — сказала Олива и осеклась
— никогда еще ей не приходилось называть Салтыкова по имени, и это
невольно резануло ей уши, — Я всегда считала тебя своим лучшим другом,
и любила тебя как брата, но теперь... я, честно говоря, просто в шоке... от
такого твоего... порыва...
- Но я не могу относиться к тебе как к другу! Ты с ума меня свела...
- Я прошу тебя, — сухо перебила его Олива, — Во имя нашей
дружбы отставить эти разговоры. Иначе наша сегодняшняя встреча окажется для
нас с тобой последней.
- Нет, нет, только не это!!! — с отчаяньем в голосе взмолился
Салтыков, — Я не вынесу, я не вынесу этого! Я камнем брошусь вниз на
мостовую!!! Олива! Я весь в твоей власти, я сошел с ума, я ничего не
соображаю... Олива! Не будь такой жестокой ко мне! Позволь мне хотя бы раз
прикоснуться к твоей волшебной груди...
- Нет! Ты с ума сошел?! Оставь меня, ос...
Слабые ее попытки вырваться успехом не увенчались. Салтыков навалился
сверху, зажал ей рот страстным поцелуем. Олива больше не сопротивлялась
— Салтыков ведь по сути не был ей противен, он нравился ей. От него
приятно и возбуждающе пахло чуть-чуть мужским дезодорантом, чуть-чуть
одеколоном Хуго Босс и чуть-чуть сигаретами Винстон, образуя в своей
смеси такой приятный и желанный для каждой женщины запах мужчины. В сумерках
питерской ночи он казался ей не просто обаятельным, а красивым, почти
совершенным. Олива обхватила руками его крепкий торс, движением головы
откинула со лба волосы и как-то сразу обмякла в его руках.
...Они лежали под одним одеялом, такие близкие и одновременно чужие друг
другу. Салтыков задумчиво гладил Оливе волосы. Она же придвинулась к нему
поближе и спрятала лицо у него на груди.
- Так значит, ты никогда не относился ко мне как к подруге?
- Получается, что так...
Салтыков осторожно гладил ей волосы, лоб, переносицу. Олива закрыла глаза:
ей было приятно.
- Оливка... — нежно позвал он.
Она открыла глаза. Провела рукой по его волосам. Он принялся жадно целовать
ей грудь, спускаясь все ниже и ниже.
- Ты такая нежная...
Резким движением он отшвырнул в сторону одеяло. Олива скрестила руки на груди, сдвинула вместе ноги.
- Невинная такая...
Олива положила голову ему на грудь. Его сердце бешено билось.
- Чего это оно у тебя колотится?
- Что?
- Сердце, говорю, колотится. Ты нервничаешь? Волнуешься?
- Я хочу тебя!...
- Но это невозможно, — отрезала Олива, — К тому же, нам
нечем предохраняться.
- Можно, я покурю? — спросил Салтыков.
- Кури, конечно.
Он закурил. Синий дым наполнил комнату. Олива прислонилась к его плечу.
- Щас ведь все твои волосы сигаретным дымом провоняют, — сказал
Салтыков.

- Ну и ладно. Я все равно завтра голову помою.
Салтыков молча выкурил одну сигарету, затем другую. Они опять легли под
одеяло.
- Как же долго я ждал тебя... — произнес он.
- Даже когда я с Даниилом встречалась?
- Ты не представляешь, как я тогда из-за этого бесился! Я был ужасно рад, когда вы расстались.
Олива резко отодвинулась к стене, нахмурилась, плотно сжав губы.
- Что значит рад? — жестким, чужим голосом спросила она.
Салтыков осекся; поняв, что ляпнул лишнее, сконфуженно замолчал.
- Так, значит, это ты все подстроил... — не глядя на него,
произнесла она.
- Но я правда видел его с этой кикиморой! Не веришь мне — спроси Мочалыча, он подтвердит.
- А ты и рад! — сквозь зубы отрезала Олива.
- Рад, — Салтыков как кот полез к ней ласкаться, — Я
полюбил тебя сразу, как только увидел этой зимой! Я не мог видеть тебя рядом
с этим членистоногим, я сходил с ума от ревности!...
- Перестань! — Олива оттолкнула его, заматываясь в кокон одеяла.
Салтыков молча сел на краю постели, чиркнул зажигалкой, снова закурил.
- Ты до сих пор любишь его? — прервал молчание он.
Олива сидела в углу кровати как мумия, завернутая в одеяло.
- Какая разница...
- Он тебя не стоит!
- А ты стоишь? — резонно спросила она.
- Я могу тебе дать гораздо больше, чем он...
- У меня, между прочим, с ним секса не было, — заметила Олива,
— И... ни с кем не было секса. А у тебя вон сколько девок было! Я-то
помню твои похождения на турбазе...
- Ну и что?
- А то, что ты вот щас со мной лежишь, а потом приедешь в Архангельск и
вдруг да найдешь там себе кого-нибудь! А мне что тогда делать?
Он стиснул ее в своих объятиях.
- Я тебе клянусь...
- Не клянись, — отрезала она, — Все это еще вилами по воде
писано.
- Олива, Олива, что ты со мной сделала, — горячечно бормотал он,
целуя ее где-то в области пупка, — Никогда у меня ни с кем такого не
было! Я не смогу жить без тебя...
- Это ты щас так говоришь. А что потом?
- Я на тебе женюсь.
...А в окно старой каморки медленно втекал голубой питерский рассвет.

Гл. 6. Комната Раскольникова.

Оливе снился какой-то тоннель, сужающийся вглубь. Она находилась в нем, а
сверху кто-то заваливал камнями выход. Она оказалась внутри черного
каменного мешка, в котором ее замуровали. В панике заметалась — где
выход?! Нет выхода... Нечем дышать, воздуха не хватает... убийственно...
Где- то из коридора раздался громкий, устрашающий стук в дверь. Олива резко
села на кровати -ее мутило и знобило. Бешено стучала кровь в висках, темнело
в глазах — на минуту ей показалось, что она теряет сознание. Кое-как
справившись с собой, она посмотрела на лежащего рядом с ней Салтыкова, и
реалии прошедшей ночи накатили на нее еще сильнее ледяной волной ужаса.
Боже мой, что это?! — была первая ее мысль, — Как оказалась я в
этой страшной комнате, с этим страшным человеком, который лежит рядом со
мною? Господи, как сделать так, чтобы этого не было, совсем не было?!
Бежать!... Бежать без оглядки из этого ужасного места, из этой тесной
каморки с низким потолком, в которой, наверное, когда-то жил
Раскольников...
Устрашающе-громкий стук в дверь раздался снова. У Оливы потемнело в глазах.
Пропалили... Бежать! Скорее!! Боже мой, я умру...
Она неловко перепрыгнула через спящего Салтыкова и кинулась к двери. Секунды
три он ничего не мог понять, потом, проснувшись окончательно, тоже вскочил с
постели и кинулся вслед за Оливой.
- Оля, что с тобой?! — он встревоженно обхватил ее за плечи. Она
же, с усилием дергая дверную ручку, резко обернулась и посмотрела на него
полоумным взглядом.
Вот так клюква, — подумал Салтыков, — Она реально сошла с
ума... Че ж теперь делать-то...
- Тихо, тихо, тихо... Все хорошо... — он продолжал держать ее как
в тисках. Она резко вырывалась. Волосы ее были взлохмачены, взгляд мутных,
воспаленных глаз был безумен.
- Что, что с тобой? Оля, что?! — бессвязно бормотал он, гладя ее
по волосам.
- Мне плохо... бежим!! Бежим!!! Скорее... Нет, отойди! Раскольников...
замуровали... Они хотят убить...

- Ебать-колотить! — выругался Салтыков, с трудом попадая ногами в
брюки, — Сейчас, сейчас...
Олива судорожно надела ветровку и накинула на голову капюшон.
Господи, только бы успеть... — стучало в ее голове, —
Коридор... выход на черную лестницу. Только бы уйти...
Но не тут-то было — дверь оказалась заперта.
Боже, только не это!!!
Олива изо всех сил рванула на себя дверную ручку. От толчка потеряла
равновесие и, отлетев, чуть не грохнулась на пол. В руках у нее оказалась
вырванная с корнем дверная ручка. Олива затравленно оглянулась: замкнутое
пространство, голые стены — самая настоящая западня.
- Аааааааааааааа!!!
Дверная ручка стремительно перелетела через всю комнату, и тут же послышался
звон разбиваемых стекол.
- Олива!!!
Салтыков вскочил вслед за ней на подоконник. Она стояла на окне и отчаянно
дергала створки.
- Не подходи!!!
Он отпрянул к двери, пинком вышиб замок. Олива, словно фурия, пронеслась по
комнате и, едва не сбив Салтыкова с ног, рванула вниз по лестнице и
очутилась во дворе-колодце. Миновав три подворотни, выбралась, наконец, на
Моховую, но успокоиться не смогла: на улице ей стало еще страшнее. Салтыков
бросился за ней вдогонку.
- Олива!
Она остановилась у моста. Волосы ее выбились из-под капюшона, воспаленные
глаза смотрели дико. Она не узнавала Салтыкова.
- Олива, ну посмотри на меня!... Я, честное слово, не хотел ничего
плохого... Я не знал, что на тебя это так подействует...
Салтыков обнимал ее, целовал ей щеки, лоб, глаза. Она отворачивалась от
него, слабо отбивалась. Ей было неприятно смотреть на его грязное, неумытое
лицо, тяжелый, стальной взгляд его гноящихся со сна глаз, устремленных на
нее, периодическое дерганье мускула на его щеке... Туман завалил ей глаза,
невыносимая тошнота подкатила к горлу, и Олива потеряла сознание.
Очнулась она на скамейке у Марсова поля, лежа на коленях у Салтыкова.
- Как ты себя чувствуешь? — спросил он.
Олива не ответила. Она попыталась принять вертикальное положение, но голова
у нее закружилась, и она тяжело провисла на руке у Салтыкова. Он обнял ее,
притянул к себе.
- С тобой все в порядке?
- Со мной? Вроде бы да... — она подняла руки к голове и
растерянно оглянулась вокруг себя, — Нет, какое там! Мне очень
неважно!... А... где мы сейчас находимся?
- На Марсовом поле, — ответил он, с тревогой пытаясь отыскать в
ее глазах признаки сумасшествия.
- Да, да... — бормотала она, усиленно пытаясь вспомнить, —
Марсово поле, да... Но... как мы сюда попали?
Плохо дело, — тревожно подумал Салтыков. Вслух же произнес:
- Олива, милая, тебя, наверно, нужно будет показать врачу...
- Нет, нет, зачем врач? Не надо никакого врача... Ах! — она вдруг
отпрянула и схватилась за голову, — Я вспомнила, вспомнила!
Раскольников! Комната Раскольникова!... Бежать, бежать!!!
Салтыков прижал ее к себе.
- Тихо, тихо... Нет никакого Раскольникова, не надо никуда бежать! Со
мной ты в полной безопасности.
- Правда?... — она немного успокоилась. Он горячо обнял ее.
- Хорошая ты моя...
- Но я не вернусь в комнату Раскольникова! — сказала она, —
Ни за что!
- Хорошо, хорошо, тогда поедем к Майклу.
Было всего лишь навсего семь утра, когда Салтыков и Олива очутились на
пороге Майкловой квартиры. Майкл, заспанный, в одной пижаме и тапках, зевая,
открыл им дверь.
- Мишенька! Родненький!!! — Олива судорожно повисла у него на
шее. От неожиданности Майкл просто остолбенел.
- Майкл, нет ли у тебя чего-нибудь успокоительного? — озабоченно
спросил Салтыков.
- Валехьянка есть...
- Дай Оливе валерьянки, и надо уложить ее в постель, — сказал
Салтыков, — Не знаю, что с ней такое... Наверно, сильное нервное
потрясение...
Через двадцать минут Олива уже крепко спала, лежа на диване в большой
комнате, а Салтыков и Майкл сидели на кухне и ели сосиски с макаронами.
- Майкл, я забыл — на какое время у нас поезд в Москву? —
спросил Салтыков.
- На без пятнадцати десять, — ответил Майкл, — А у Оливы?

- У нее поезд завтра — говорит, на сегодня билетов не было.
- Слушай, шо это с ней такое стхяслось? — спросил Майкл, —
Это ты ее, что ли, так шокиховал?
- Ну, Майкл, — Салтыков покраснел как рак и стал усиленно
ковырять вилкой макароны, — Сам же знаешь... Я сам в шоке, не ожидал
такой реакции...
- Хеакции на что? — не понял Майкл.
- Эх, Майкл, Майкл! Всем ты хорош — умен, диплом красный защитил,
в аспирантуру поступаешь — а таких элементарных вещей понять не
можешь! Ну, что бывает, если парень и девушка оказываются в одной постели?
- Что?
- Ну подумай, подумай!
- Ну я понял...
- Вот то-то и оно, — сказал Салтыков, — Поймал я, значит,
момент — она ни в какую. Вырываться вздумала... Ну, я думал, так
— ломается девка, вроде как в шутку... Но, честное слово, я не ожидал,
что у нее крыша поедет...
Майкл оторвался от тарелки и пристально посмотрел Салтыкову в глаза.
- Господи, Майкл, ну не смотри ты на меня так! Я же ничего плохого ей
не сделал! Мы же современные люди — что в этом такого? Это абсолютно
нормально! А она... — Салтыков отчаянно махнул рукой, — Как из
Юрского периода прямо.
- Постой, — перебил его Майкл, — Ты ее... это... да?
- Да нет же! Между нами даже акта полового не было! Что я, маньяк, по-
твоему? Сучка не захочет — кобель не вскочит.
- А шо тогда?
- Не знаю, Майкл. И, главное — все нормально было, уснули
благополучно. Вдруг среди ночи просыпаюсь — а она... — и
Салтыков рассказал, как было дело.
- Нда... — озадаченно произнес Майкл.
- Пойду посмотрю, как она там, — Салтыков встал с табуретки и
направился в комнату, где спала Олива.
Он отсутствовал минут пять. Майкл встал и направился следом за ним —
Олива крепко спала, раскинувшись на его диване. Рядом с диваном стоял
Салтыков с озабоченным выражением на лице.
- Не слишком ли ты много дал ей валерьянки? — спросил он Майкла.
- А что?
- Посмотри, я боюсь... Как бы она не...
Салтыков наклонился над Оливой. На минуту ему показалось что она не дышит
— жуткий страх овладел им. Он осторожно тронул ее за плечо.
- Оля! Оля!
Она не пошевелилась. Тогда Салтыков схватил ее за плечи и начал трясти.
- Олива, очнись же! — взмолился он.
Она с трудом открыла глаза, мутным взглядом обвела комнату и опять
провалилась в сон.
- Оставь ее, — Майкл тронул Салтыкова за плечо, — Сейчас ее
лучше не будить. Пусть спит. Говохят, сон в таких случаях — лучшее
лекахство.
Парни вышли из комнаты, прикрыв дверь.
- Не будем терять время, — сказал Салтыков, — Негод просил
скачать ему инфу для дипломного проектирования. Щас как раз этим займемся.
Однако, едва сев за компьютер, Салтыков почувствовал, что утомился.
- Ну вот, опять башка начинает болеть, — пожаловался он, —
Ты пока тут скачивай, а я пойду прилягу, — и, оставив Майкла за
компом, пошел в большую комнату и лег на диван рядом с Оливой.
Олива проснулась где-то под вечер. Салтыков лежал рядом с ней и не спал. Она
приподнялась на локте и заглянула ему в лицо.
- Ну как ты? — спросил он.
- Нормально, — спокойно отвечала Олива, — А ты спал?
- Неа.
- А че так?
- Голова болит.
- Сильно болит? — она заботливо придвинулась к нему, —
Может, окно открыть?
- Пожалуй...
Олива встала и, пройдя к окну, отворила его. Правда, пробраться к окну у
Майкла в комнате было весьма проблематично, так как возле окна вплотную
стоял огромный старый рояль, упершись клавишами в подоконник. Олива с трудом
открыла крышку рояля и, кое-как просунув руки в щель между клавишами и
подоконником, стала наигрывать мотив.
- Что это? — спросил Салтыков.
- Орбит без сахара, — отвечала Олива и тут же стала подбирать
другой мотив.
- А это что?
- Цой — Пачка сигарет.

- Яасно.
- Олива, ты пхоснулась уже? — спросил Майкл, стоя в дверях,
— Чувствуешь себя нохмально?
- Да, вполне, — отвечала она, — А че это у тебя рояль так
странно стоит клавишами к окну? Играть же неудобно!
- На нем никто и не игхает, — сказал Майкл, — Родители
хотят его на дачу отвезти, пхавда не знаю, зачем.
Майкл сел на диван подле Салтыкова. Олива же продолжала задумчиво наигрывать
мотив песни Орбит без сахара. Все молчали.
- Сколько времени, Майкл? — спросил Салтыков.
- Без четвехти шесть.
- Скоро надо будет собираться...
Опять наступило молчание. Лишь Олива задумчиво перебирала клавиши на рояле.
Что-то невыразимо грустное получалось у нее из этого набора звуков. Олива не
была пианисткой, играть почти не умела, но то, что получалось у нее набирать
одним пальцем, заставляло как-то уйти внутрь себя, и, слушая эти звуки, всем
присутствующим становилось вдруг так невыразимо жаль чего-то, своей уходящей
юности, что щипало в носу и хотелось плакать.
- Что это за мелодия? — поинтересовался Майкл.
- Так, мое, — нехотя ответила Олива и, закрыв крышку рояля,
прилегла на диван рядом с Салтыковым. Тот уткнулся лицом в ее волосы и
закрыл глаза.
...Поезд мерно покачивался на рельсах, убаюкивая лежащих на полках
пассажиров. Майкл любил спать в поездах; он уже задремал на своей нижней
полке, когда Салтыков спрыгнул вниз и сел на его одеяло.
- Слушай, Майкл, — окликнул он его, — Майкл! Ты спишь или
нет?
- Чего ты?... — сонно пробормотал Майкл.
- Не спится мне что-то, Майкл...
- Ой... Об Оливе, что ли, думаешь?...
- Угадал, — Салтыков сконфуженно засмеялся, — Верно, о ней
думаю... Знаешь, Майкл... Мне, конечно, стыдно это говорить, но... кажется,
я и правда в нее... того...
- Ой, блин... Ты же сам этого хотел...
- Но я никак не предполагал, что у меня т а к крышу сорвет... Меня так
всего и колбасит, как представлю ее... Че ж теперь делать-то, Майкл?... У
меня реально крыша едет...
- Да хасслабься ты...
- Не могу, Майкл! Я спать не могу, как вспомню ее тело, так меня всего
плющит... Ммммммм! — заорал он как жеребец.
- Не охи ты, чехт! Всех побудишь...
- Да как же мне не орать? Да я не знаю, че бы я щас сделал... Окно бы
вышиб! Выпрыгнул бы с поезда на ходу! Мааайкл! Ну скажи, что мне делать?!
Майкл!... Майкл?... Ты че, спишь что ли, Майкл?...
- Хррррр... — только и раздалось в ответ.
Салтыков сконфуженно замолчал. А Майкл, уставший за день, уже вовсю дрых на
своей нижней полке и видел десятые сны.

Гл. 7. Куха-гхиль.

Московское утро встретило их неприветливо. Когда, сойдя с поезда, с сумками
наперевес, Майкл и Салтыков добрались по указанному Оливой адресу до общаги
Геологоразведочного Университета, в котором она училась, их там жестоко
обломали. Олива говорила ребятам, что там можно переночевать, дав охране сто
пятьдесят рублей — об этом она узнала от своего однокурсника из Уфы,
который жил в этой общаге, но, как он сказал, нужен еще кто-то из общежития,
который бы провел ребят к себе, оставив на вахте свой пропуск. А так как в
ту пору все были на практике, этот вариант исключался. Но, тем не менее,
друзья Оливы решили все же рискнуть и договориться с охраной так —
ведь больше им негде было останавливаться. Московские же гостиницы с
бешеными ценами были им пока не по карману.
Но не прокатило. Охранник общежития четко сказал, что ничем помочь он им не
может. В общем, вышли Салт с Майклом из этого общежития как пыльным мешком
саданутые.
- Шо же нам тепехь делать? — растерянно пробубнил Майкл, когда
друзья, поставив свои сумки на землю, сели на скамейку в университетском
дворе, — Вот так истохия: пхиехали в Москву на тхи дня, а ночевать
негде. Хоть сдавай билеты и обхатно ехай...
- И не говори! Ну, Олива, ну ты нас и тусанула! Влипли так влипли из-за нее! Пиздец, в общем...
- Ладно, шо тепехь об этом... — вздохнул Майкл, — Лучше
давай думать, шо нам тепехь делать: искать дальше какую-нибудь гостиницу,
или же ехать обхатно по своим гоходам...
- Ну вот еще — ехать обратно! — презрительно фыркнул
Салтыков, — Ты что, Майкл, белены объелся? Какого хуя мы тогда вообще
перлись сюда! Нет уж, раз приехали, значит, все. В конце концов, это Олива
во всем виновата — из-за нее мы оказались в полной жопе! Щас ей
позвоню — пусть сама думает, куда нас теперь девать.

Однако Салтыков так и не смог дозвониться до нее — очевидно, Олива
ехала в поезде, и сеть у нее не ловила. К тому же, после этого звонка у
Салтыкова на телефоне села батарейка.
- Пиздец! — выругался Салтыков, швыряя телефон в карман, —
Ведь и зарядить-то мобилу негде. Если у нас у обоих щас сядут мобилы и мы
останемся без связи — мы пропали!
- Давай попхобуем с Негодяевым связаться, — предложил Майкл,
— У меня пхавда тоже батахейка садится...
- Тогда не звони! Напиши ему смс, типа попали с общагой, телефон
садится, найди нам гостиницу...
Майкл так и сделал. Однако смс до Негодяева не доставилась.
- Сука, дрыхнет наверное, — констатировал Салтыков, — Ну
че, Майкл, придется самим искать пристанище в джунглях большого города.
Пошли!
- Да, но надо куда-то деть сумки... Не таскаться же с ними по всей
Москве...
- Поехали на вокзал, сдадим их в камеру хранения.
Приятели так и сделали. Сдав в камеру хранения свои вещи, наши горе-
путешественники побрели по Москве искать жилье. Сначала они пытались
спрашивать у прохожих на вокзале, где здесь можно остановиться по приемлемой
цене, но люди смотрели на них как на ненормальных и, ни слова не говоря в
ответ, спешили пройти мимо. После нескольких таких неудачных попыток вызнать
у прохожих хоть какую-то информацию, друзья немного приуныли.
- Ну что за люди в этой Москве, — ворчал Салтыков, — Пипец,
прям звери какие-то! Ответить нормально человеку и то считают зазорным...
- Нда уж... — озадаченно пробормотал Майкл, — Неудивительно
почему Олива не чувствует себя в Москве комфохтно...
- Ладно, Майкл, поехали в центр. Может, там что-нибудь найдем, —
предложил Салтыков, — Или, знаешь что? Давай купим газету с
объявлениями и карту города. Так нам проще будет ориентироваться.
Однако газета мало чем помогла приятелям. Сев на лавку и развернув ее в
поисках объявлений о жилье, они не нашли и там ничего подходящего.
- Ничего нет, — расстроенно бубнил Майкл, — Все пошло
пхахом кохоче говохя...
- Да нет, ты погоди! Вот, смотри: раздел сдать-снять... Вот то, что
нам нужно!
- Ну и где?
- Да вот... Погоди-ка... Вот...
- Ага! От тхех тысяч в сутки, — прочел Майкл, — Нам, знаешь
ли, такая хоскошь не по кахману. И то, видишь — тут одни агентства.
Нет, ничего мы тут с тобой не найдем. Нечего и пытаться...
- Не дрейфь, Майкл! — возразил неугомонный Салтыков, — Пока
ищется — будем искать. А не найдем — пойдем ночевать к Оливе.
Или вон, — он кивнул головой на виднеющееся неподалеку здание НИИ им.
Склифосовского, — Убьемся головой об стену — и ночевка в Склифе
нам с тобой гарантирована.
Однако Майкл по своей природной уравновешенности не торопился следовать
совету Салтыкова — ему еще должна была пригодиться его светлая голова.
Поэтому, решив, что убиться башкой об стену им всегда успеется, друзья
решили пока поехать в Останкино — смотреть знаменитую Останкинскую
телебашню.
Впрочем, нашим друзьям и тут не повезло — экскурсий туда в этот день
не было, так что пришлось нашим бедолагам смотреть на башню издалека, так
как близко подойти к ней не было возможности — башня была окружена
забором.
- Охханяемая теххитохия типа, — съязвил Майкл, — Шо тут охханять-
то, ели с бехезами что ли...
- Пипец, я еще ноги себе натер, — заныл Салтыков, — Короче,
вот что, Майкл. Поехали-ка на вокзал менять билеты. Только до метро я пешком
не попрусь — вон монорельсовая дорога, поехали на ней...
Сели приятели на эту монорельсовую дорогу, хотя прождали поезда полчаса, и
стоимость поездки составила пятьдесят рублей, несмотря на то, что поезд этот
тащился как улитка. С горем пополам добрались-таки они до метро, отчаявшиеся
и голодные. И вот — бывают же чудеса на свете! — когда они
отчаялись вообще найти тут в Москве ночлег, им в глаза бросилось
внушительное здание гостиницы Космос.
- Смотри, прям вид из Дневного дозора! — воскликнул Салтыков,
— А здание-то какое крутое... ващеее...
- Да уж... неплохо... — восхищенно проговорил Майкл, во все глаза
глядя на гостиницу Космос. Он был насмерть поражен великолепием
открывающегося вида. А когда Майкл говорил неплохо, на его языке это
означало не менее чем суперкруто.
Потратив уйму времени на подземные переходы, друзья зашли в гостиницу. Там
цены тоже оказались неприемлемыми, но парни обратили внимание, что гостиница
имеет четыре звезды и стоит дешевле, чем трехзвездная у Ленинградского
вокзала. Это вдохновило приятелей на дальнейшие поиски, и они стали
осматривать ближайшие гостиницы. И действительно, удача не обманула их
— вскоре друзья нашли гостиницу Глобус во дворе Космоса по вполне
приемлемой цене.

Это действительно была удача! Теперь можно было спокойно оставаться в Москве
до двадцать шестого. Заехав на вокзал за вещами, ребята смогли наконец-то
зарядить свои телефоны и отправиться встречать Оливу, которая к тому времени
уже должна была прибывать в Москву...
А Олива тем временем ехала на поезде Экспресс с мягкими сиденьями, пила
минералку и листала журнал. Впервые в жизни она ехала в таком шикарном
поезде — но дешевле билетов она достать попросту не смогла. Конечно,
она была не в курсе злоключений своих друзей в Москве. Но, подъезжая к
вокзалу, ее охватило жуткое волнение. Еще больше заволновалась она, когда
сошла с поезда на перрон и не сразу разглядела в толпе встречающих Майкла и
Салтыкова. Увидев их, Олива не смогла сдержать своих порывов и кинулась
прямо там обнимать своих друзей.
- Господи, ребята! Я так волновалась... Ну как? Обустроились? Все в
порядке?
- Слава Богу, — сказал Майкл, — Хотя мы за один этот день
такое пехежили... Нас ведь не пустили в твою общагу — ох и намаялись
мы, пока искали тут жилье!
- И как? Нашли?
- Нашли, — сказал Майкл, — Все хохошо, что хохошо
кончается.
- Жрать охота, — изрек Салтыков, — Надо бы купить чего-
нибудь перекусить.
- Давайте куху-гхиль купим, — предложил Майкл.
- Майкл, не куру, а курицу! — рассмеялась Олива. Ей
показалось забавным как Майкл, картавя на р, произносил это
словосочетание: куха-гхиль.
Майкл не понял шутки, однако купил в палатке куру-гриль, и друзья спустились
с ней в метро. Майкл положил куру-гриль рядом с собой на сиденье, но где-то
в центре города в вагон набилось много народу, и Майклу пришлось ее поднять
с сиденья и положить на колени между собой и Салтыковым (Олива сидела с
другой стороны от Салта). Так как пакет был горячий, то сиденье под ним
сильно нагрелось, и мужик, севший на это место, к общему смеху ребят, стал
вдруг недоуменно щупать под собой руками.
- Наверно, он подумал, что теперь в метро сиденья с подогревом, —
изрек Салтыков.
Олива и Майкл фыркнули, едва сдерживая смех. Но лиха беда начало: почти в
конце пути до парней вдруг доперло, что и у Майкла и у Салтыкова на брюках
большое пятно под этим пакетом. Конечно, они его тут же переложили в другое
место, но в итоге у парней оказалось по огромному жирному пятну на брюках.
- Пипец! Так он еще и потек!
- Да зачем на колени-то положили? Вот оболтусы!
- Олив, не хочешь переложить этот пакетик к себе?
- Нет, радость моя! Благодарю покорно...
Так парни и ехали на эскалаторе с пятнами на брюках и держали при этом двумя
руками свою курицу как горсть воды, привлекая к себе всеобщее внимание. А
когда они вышли из метро, то тут же увидели в двух шагах от себя...
- Куха-гхиль! — воскликнул Майкл, — Смотхите: вот же куха-
гхиль!
- Куха-гхиль! — картавя, передразнила Майкла Олива, — Сам
ты кура-гриль! И стоило везти эту куру в метро через всю Москву, когда она
на каждом углу продается!
- А мы думали, тут нет кухы-гхиль... — растерянно пробубнил
Майкл.
Олива с Салтыковым переглянулись между собой и рассмеялись. С тех пор так и
прозвали Майкла за глаза: куха-гхиль.

Гл. 8. Стена Цоя.

Светофор на перекрестке уже давно горел красным светом, пропуская поток
машин вдоль по Мясницкой, на противоположной стороне которой высилось
голубое здание Главпочтамта. Пешеходы, разгоряченные жарой и спешкой,
пытались пролезть на красный свет, вызывая еще большую суматоху среди машин,
резкие гудки и скрип тормозов.
Настя стояла на тротуаре, одной рукой сжимая дамскую сумочку, а другой
нервно теребя свои белокурые пряди волос, выбившиеся из-под краба. На ней
было голубое летнее платье в мелкий цветочек, мягкими складками облегающее
ее полную фигуру, и белые туфли под цвет сумки. В таком наряде она любила
сидеть в каком-нибудь летнем кафе Праги, и, потягивая через соломинку
капуччино, листать свежий журнал Elle и смотреть на панораму красных крыш
чешских замков, утопающих в яркой зелени южных деревьев.
Настя окончила в этом году МГУ, где она училась на чешском отделении
филологического факультета, и теперь поступала в чешскую аспирантуру. Она с
детства мечтала жить в Европе, говоря, что в России она родилась по ошибке,
и это, пожалуй, единственное лузерство, которое выпало на ее долю. В отличие
от Оливы, Настя никогда не жаловалась на свою жизнь, а все свои проблемы
загоняла внутрь, с вызовом давая при этом понять окружающим, что все у нее
отлично и превосходно.

Две недели назад она вернулась из Праги, где подавала документы в
аспирантуру. Настя была почти уверена, что она поступила, и теперь мысленно
прощалась с Москвой, с русскими знакомыми, домом в Южном Бутово и деревней
под Каширой, где она каждое лето отдыхала у бабушки.
...А поток машин по Мясницкой все не прекращался, и не прекращался поток
пешеходов, мчащихся на красный свет и вызывая сердитые гудки водителей. Все
шло по-прежнему даже и тогда, когда через двадцать минут Настя, с измененным
от постигшего ее удара лицом, вышла из дверей Главпочтамта, сжимая в руках
большой измятый конверт с чешскими печатями и огромной, через весь конверт
надписью: Не принята...
Она на автопилоте, словно зомби, не видя ничего перед собой, перешла дорогу
и свернула на Патриаршие. Там обессиленно села на пустую скамью и, продолжая
бессознательно сжимать в руках измятый конверт, устремила в пространство
невидящий взор.
Куда подевалась та Настя, веселая, гордая, самоуверенная? На месте ее сидела
раздавленная горем девушка с жалким лицом и тусклым, безжизненным взглядом.
Но это невозможно... — путались бессвязные мысли в ее голове, —
Это, наверное, какая-то ошибка... Не может же быть, что меня в самом деле не
приняли в аспирантуру!
Настя еще раз внимательно оглядела конверт и бумаги, которые она вытащила из
него. Нет, все правильно. Чешская приемная комиссия имеет право отказать без
объяснения причин. Но почему?!
Можно, конечно, попробовать поступить на следующий год, — рассуждала
Настя сама с собой, — Но целый год жить в России, видеть эти лица,
терпеть больную бабушку — нет, это невозможно! Я сойду с ума...
От мрачных мыслей оторвала ее смска Оливы. Она писала, что уже приехала в
Москву, предлагала встретиться. Настя в сердцах зашвырнула телефон обратно в
сумку: только Оливы ей сейчас и не хватало. Как многие люди, ожесточенные
горем или неудачей, ищут под рукой виноватого, на кого бы можно было излить
свою желчь, так и Настя ни с того ни с сего обозлилась на Оливу.
Да пошла ты в жопу! — мысленно произнесла она, — Очень ты мне
нужна со своими лохами архангельскими! Глупа как пробка, цели в жизни не
видишь, честолюбия ни грамма — только и знаешь, что собирать всякую
шваль и якшаться по всяким там задрищенскам и мухосранскам! Нечего сказать,
достойное для меня общество — необразованное зафилипковавшееся чмо в
компании деревенских колдырей!
Настя встала со скамьи и направилась в сторону метро.
Но куда же мне деваться теперь? Домой?... Нет, это невозможно... —
думала она, глядя перед собой все тем же безжизненным взором, — Щас
родители насядут, спрашивать начнут — Ну что, как? Поступила или
нет?... Как им это объяснять — не соврешь же... А как узнают —
развопятся, папаша начнет дисками швыряться, как тогда... К Звонаревой
разве?... Ну уж нет — она-то вон поступила, я тогда вообще не выдержу
и точно ее задушу...
К Оливе?...
...Майкл положил на тумбочку у кровати куру-гриль, завернутую в лаваш, и
туда же поставил персиковый сок Моя семья. Салтыков, дремавший на постели,
приоткрыл один глаз.
- Ну что, Майкл? Сигареты-то принес, которые я просил?
- Да пхинес, пхинес, — Майкл протянул ему пачку Винстона.
На пороге комнаты тем временем появилась Олива в шелковом халатике, только
что вышедшая из ванны и вытирая на ходу полотенцем мокрые волосы.
- Волкова-то в аспирантуру провалилась, — сказала она, —
Только что написала мне смску.
- Бедная Настюха, — посочувствовал Салтыков, — Представляю,
в каком она щас состоянии...
- Нда уж... — озадаченно пробормотал Майкл.
- Она пишет, что щас на Чистых прудах, — продолжала Олива, присев
на кровать и обгладывая крыло куры-гриль, — Будет ждать нас на
Тургеневской в центре зала.
На Тургеневскую ребята прибыли ровно через полчаса. Подходя к центру зала,
где уже стояла Настя в своем голубом платье, с гладко зачесанными назад в
пучок белокурыми волосами, шарившая оголенными полными руками в своей белой
сумке, пытаясь отыскать пудреницу, Олива занервничала. Она всегда боялась
знакомить друг с другом своих друзей — вдруг они друг другу не
понравятся? Тем более, такой снобистой и привередливой особе, как Настя,
вообще угодить было невозможно. Олива оглянулась на своих друзей, и ей на
мгновение стало неловко за них: за Салтыкова, небритого со вчерашнего дня, в
распахнутой по-простецки рубахе; за Майкла, у которого, как всегда, футболка
была заправлена в треники с вытянутыми коленками. Олива испугалась, что
Настя, при первом же взгляде на них, развернется на сто восемьдесят и
побежит, куда глаза глядят.

К счастью, все обошлось благополучно. Настя никуда не убежала а, наоборот,
приветливо поздоровавшись с ребятами, пошла рядом с ними.
- А ты первый раз в Москве? — спросила Настя, идя рядом с
Майклом, когда ребята уже вышли из метро.
- Да, пехвый хаз... — смущаясь, ответил Майкл.
- Ну как тебе нравится Москва? — Настя блеснула на него взором.
- Ну, как сказать... Отличий от Питеха, пожалуй, даже меньше, чем я
ожидал. И куда меньше отличий, чем между Питехом и Архангельском... —
запинаясь, пробормотал Майкл, — Честно говохя, не знаю почему, но мое
мнение о Москве даже ухудшилось после пхебывания в ней.
- Что же тебе так не понравилось в Москве? — прищурилась Настя.
- Вообще-то много чего. Пхожив паху лет в Питехе, я думал, шо все
кхупные гохода пхимехно одинаково чистые, но оказалось, что это не так... Не
знаю, но я впехвые узнал, шо можно пить чай, сидя на бухтиках подземных
пехеходов, до этого такого не пхедставлял. Я, конечно, понимаю, есть в метхо
или на ходу, и потом остатки выкинуть в ухну, но сидеть пхямо на бухтике
подземного пехехода, и потом оставлять за собой недопитый чай или лимонад...
Так, беседуя, Настя и Майкл вырвались значительно вперед от Оливы и
Салтыкова. Настя что-то увлеченно говорила Майклу, взяв его под руку,
смеясь, откидывала назад голову. Вся ее загруженность по поводу проваленной
аспирантуры вмиг куда-то улетучилась, и Олива отметила это. Также отметил и
Салтыков, что Майкл, бывший прежде таким неуклюжим и неловким в общении с
девушками, теперь свободно и раскрепощенно беседовал с Настей, как будто
знал ее уже сто лет.
- Смотри-ка, Москалюшка-то наш, кажется, нашел свою пассию, — не
без удовольствия заметил Салтыков.
- А как они друг другу подходят! — подхватила Олива, — И по
росту, и по комплекции — оба такие упитанные, и прям чудо как хорошо
смотрятся со стороны! Вот бы их поженить...
- А че? Это мысль! — поддержал Салтыков, — Вот тебе и
семейство Москалевых! И будут у них детишки — маленькие упитанные
москалевики...
Олива прыснула от смеха. Майкл и Настя досадливо обернулись.
- Че ржете?
- Идите-идите, мы так, о своем, — смутилась Олива.
- О чем же? — Настя хитро прищурилась.
- А вот про Перельмана вспомнили, — нашелся вдруг Салтыков,
— Математик в Питере живет — Перельман. Он еще от премии в
миллион долларов отказался...
- Знаю-знаю. Это такой дядька страшный с бородой, — сказала
Настя, — Он еще ЖЖ ведет и всех добавляет. Меня тут тоже добавлял, но
я как увидела его страшную фотографию, тут же попросила расфрендить.
Все четверо весело рассмеялись. Между тем, они уже вышли на Арбат и
остановились у стены Цоя.
Стена Цоя представляла собой небольшую, длиной метров пять и высотой пару
метров стену здания, полностью разрисованную разными надписями о Цое. И под
этой стеной валялась группа людей, до боли напоминающих пьяных бомжей. В
присутствии друзей один из них почти демонстративно с задумчивым видом
почесал свою промежность и перевернулся на другой бок.
- Пойдемте отсюда, — с брезгливой миной произнесла Олива, — Фу, какая мерзость!...
- Кошмах, меня самого чуть не выхвало, — сказал Майкл, когда
молодые люди уже отошли от стены, — Не знаю, как вообще такое
допускается в центхе Москвы! Или может у этих фанатов Цоя свое понимание
того, как надо помнить умехшего? Я-то думал по наивности, шо тут цветы стоят
и какой-нить обелиск, что ли уж...
- А поехали в Палеонтологический музей! — кинула идею Настя,
— Как раз к Оливе домой зайдем, чаю напьемся.
Все дружно поддержали эту идею и поехали в Теплый Стан, где находился
Палеонтологический музей и дом Оливы. Но, как говорится, если не везет, то
во всем — музей оказался закрыт, и друзьям пришлось ограничиться
просмотром костей динозавров через решетку.

Гл. 9. Под дождем.

- Майкл, ты че с козыря ходишь? — удивилась Олива, когда Майкл
пошел сразу козырным валетом.
Все четверо: Олива, Салтыков, Майкл и Настя — лежали в большой постели
матери Оливы, пользуясь ее отсутствием, и от нечего делать пытались научить
Майкла играть в подкидного дурака.
- Я не умею в кахты игхать, — обиженно пробубнил Майкл.
- Че, серьезно?! — Олива расхохоталась.
- Давай я научу тебя, — Настя придвинулась к Майклу вплотную,
так, что он слышал запах ее духов и чувствовал прикосновение ее волос к
своей щеке. Майкл засмущался.
- Майкл, хочешь, я тебе на картах погадаю? — предложила Олива,
смешивая колоду, — Тебе на что погадать: на желание, на жизнь или на
любовь?

- Давай на жизнь, — согласился Майкл.
- Ну, смотри: в июле тебе выпадает... — Олива переложила карты
рубашками вниз, — Путешествие, любовь к бубновой даме из другого
города...
- Да ну, не вехю я в это, — Майкл покраснел как помидор.
- Смотри сам: девятка треф, бубновая дама, шестерка червей...
- Ну, а дальше, дальше? — засмущался Майкл, — Что на
август, на сентябхь?
- Айн момент. Август... вот, сентябрь. Король трефовый... восьмерка пик
— ссора, соперник... О! В ноябре опять тебе дорога предстоит —
видишь, бубновая шестерка... Семерка червей — любовная встреча...
- Где ты выучилась гадать на картах? — спросил Салтыков,
взбираясь верхом на Оливу.
- А сестра двоюродная научила, — ответила она, — Я помню, в
деревне с яблони упала и ногу пропорола насквозь железякой — два
месяца потом была прикована к постели. Вот и поднаторела в картах за это
время.
- Яасно.
- Йаасно! — передразнила его Олива, — Меня прям раздражает, как ты это говоришь!
Майкл сосредоточенно мял в руках колоду карт. Его смущала близость Насти;
никогда еще за всю его жизнь симпатичные девушки так с ним не заигрывали.
Впервые в жизни неискушенное сердце Майкла дрогнуло; тут-то он окончательно
понял, что Настя ему нравится...
- Тебе надо вот так пробор сделать, — щебетала она, запуская руки
в его волосы, — А челку вот сюда, наискосок... Дай я на тебя посмотрю!
Вот видишь, какой очаровашка — так тебе идет гораздо больше...
- Все-таки есть в жизни счастье, — говорил тем временем Салтыков
Оливе, лежа у нее на животе, — Как же долго я ждал тебя...
Идиллию прервал приход матери Оливы. Увидев вальяжно расположившуюся на ее
кровати группу молодых людей, мать слегка удивилась, но ничего не сказала.
- Здрасьте-здрасьте, — прервал молчание Салтыков.
- Здрасьте, — хмыкнула мать Оливы, оглядывая Салтыкова с головы
до ног, — Оля, ну что за безобразие — опять пашете на моем
покрывале!
- А что нам, над ним в воздухе парить? — нехотя огрызнулась
Олива.
- Ну не ворчи, не ворчи, — мать повесила в платяной шкаф свой
жакет и все медлила в комнате, к великому неудовольствию Оливы и ее друзей.
Тем временем Майкл отправился в туалет справить малую нужду, но тут же
растерянно крикнул из коридора:
- А шо это у вас в туалете двехь не закхывается?
- Да дверные коробки менять надо, — сказала мать Оливы, — Я
уже купила новые, осталось мастера позвать.
- Да зачем менять-то? — Майкл осмотрел дверь в туалете, —
Ничего менять не надо, надо только двехной косяк по-хорошему пхибить.
- Ой, а что ж я их купила-то? — растерялась мать, — Это все
мастер меня с толку сбил. Аферист!
- Ну ничего, их можно отвезти обратно в магазин, — выпалил
предприимчивый Салтыков, — Надо только вызвать грузовое такси.
- Да оно, поди-ка, дорогое, — не согласилась мать, — Лучше
мы сами так отвезем, в метро.
- А пустят нас в метро-то с этими коробками? — усомнилась Олива.
- Пустят! Давайте прямо сейчас и отвезем, — мать подошла к стене,
где стояли дверные коробки, — Так, мальчики! Взяли! Володечка, бери
вот эту, — распорядилась она, обращаясь к Салтыкову, — А ты,
Макс... Макс? А ты вот эту понесешь...
- Меня Андрей зовут, — поправил ее Салтыков, однако взвалил на
себя дверную коробку, — Майкл, че стоишь, бери!
- Шо бхать-то? — растерялся Майкл, бессмысленно топчась в
коридоре.
- Жердь бери!
Майкл молча взял другую жердь, и процессия двинулась к метро. На улице шел
дождь. Женщины шли под зонтом, а парни, несшие дверные коробки, вымокли до
нитки. Однако путь до метро оказался проделан напрасно: контролер не захотел
их пускать.
- Говорила я тебе — не пустят нас в метро! — ворчала Олива
по дороге назад, — Ты же уперлась как ослица! Пустят, пустят,
— передразнила она мать и вдруг сорвалась на крик, — И какого
лешего мы поперлись в метро, скажи на милость?! Вот куда их теперь?! Куда?!
А все потому, что вы оба — и ты, и отец — оба тупые!!!
- Ну, тихо, тихо, не кричи, — одергивала ее мать.
Да куда там! Олива разошлась не на шутку. Салтыков шел сзади и видел, как
она верещала на всю улицу, отчаянно жестикулируя. Неужели она и на меня так
орать будет? — промелькнуло в его голове, но мысль эту, появившуюся
спонтанно, Салтыков поспешил отогнать от себя прочь.

- Так, Майкл, ты пока стой у подъезда, стереги коробки, —
распорядился Салтыков, когда кавалькада дошла до своего дома, — А мы
тем временем закажем грузовое такси.
Майкл покорно остался у подъезда мокнуть под дождем, а остальные, включая
Салтыкова, пошли в сторону ближайшего РЭУ. Пока мать Оливы пыталась
договориться о грузовике, Салтыков и Олива стояли под навесом крыльца.
- Ну вот, наконец-то мы одни, — Салтыков обнял Оливу и поцеловал
в губы. Она высвободилась от его рук, метнула взгляд на стеклянные двери.
- Щас же мать увидит...
- Ну и пускай, — он продолжал обнимать ее, даже когда мать Оливы
появилась на пороге, — Я буду просить у вас руки вашей дочери, —
сказал он, обращаясь к матери.
- Шутник, — Олива несильно пихнула его в бок, — Ты такими
вещами не шути! Моя мамаша ведь все за чистую монету примет, — тихо
сказала она ему, когда шли обратно.
- Я не шучу, — сказал Салтыков.
- Ой, да лаадно!
Тем временем Майкл по-прежнему стоял у подъезда и мок под дождем, сторожа
дверные коробки. Вода ручьем стекала с его волос и кожаной куртки. Выражение
лица у него было покорное и такое несчастное, что Оливе даже жалко стало
его.
- Так, теперь твоя очередь стоять у подъезда, — сказала она
Салтыкову тоном, не допускавшим возражений, — А Майкл пойдет с нами в
дом.
Салтыков заартачился было, но Олива так окрысилась на него, что тому
невольно пришлось подчиниться. Однако он не стал мокнуть под дождем —
не успели друзья войти в квартиру, как он начал тарабанить Оливе на сотовый
и скулить, чтобы они поторапливались.
Ишь, хитрожопый какой, — с неудовольствием подумала Олива, —
Сам-то не больно стал под дождем мокнуть, а Майкла поставил! Эгоист...
- Нет ли у тебя попить чего-нибудь? — спросил Майкл у Оливы.
- Есть сок ананасовый, — Олива налила ему соку в чашку.
- Мокрый весь... — Настя потрепала его по щеке. Майкл вспыхнул
багряным румянцем — хоть прикуривай.
- Ой, я ж совсем забыла — мне пора, — спохватилась Настя,
— Проводите меня до метро?
- Щас все вместе поедем, — сказала Олива, — А то уж не
рано.
Все четверо пошли к метро. На прощанье Майкл наклонился к Насте и поцеловал
ее. Олива и Салтыков многозначительно переглянулись.
- Дай пять! — сказала Олива, и они с Салтыковым ударили друг
друга по рукам.

Гл. 10. Объяснение в любви.

Приехав в гостиницу, Майкл, Салтыков и Олива прилегли отдохнуть. Майклу
нездоровилось: стояние под дождем не прошло для него даром. Он лег и уснул
заболевающим, а проснулся уже больным. Ребята хотели было вечером пойти
гулять в центр Москвы, но Майклу было трудно встать с кровати, и его решено
было оставить в номере.
Сумерки сгущались над Москвой. Салтыков и Олива сидели на скамейке у
памятника Димитрову. Оставшись наедине, им было неловко друг с другом.
Говорить было не о чем, хоть и оба понимали, что как раз сейчас-то пришла
пора объясниться.
- Кажется, я люблю тебя, — произнес Салтыков.
- Кажется?...
- Нет, не кажется. Точно люблю. Я люблю тебя, Олива...
Салтыков говорил совершенно искренне. Но Оливе было почему-то тошно от его
слов, от его присутствия, от тяжелого запаха его пота. Собираясь в Москву,
он впопыхах забыл у Майкла свои мыльно-рыльные принадлежности, в том числе и
дезодорант, и так и ходил по Москве потный, неумытый, с нечищенными зубами.
Оливе было неудобно сказать Салтыкову прямо, чтобы он купил мыльно-рыльные
принадлежности и хоть немного следил за своей личной гигиеной, Майкл на эти
мелочи просто не обращал внимания, а сам Салтыков — и подавно. В
глубине души он был даже убежден в том, что от настоящего мужика должно
пахнуть потом, порохом и конем; к тому же он был слишком самоуверен, поэтому
такие мелочи, как дезодорант, мыло и зубная щетка совершенно ушли из его
внимания.
Говорят, что человеческий мозг не может охватить всю информацию, поступающую
извне, поэтому отсеивает то, что считает ненужным. И некоторые вещи, которые
человек никак не может запомнить, будь то таблица Менделеева или та же
зубная щетка, которую надо взять с собой в дорогу — конкретному
человеку просто н е н у ж н ы. Так и Салтыков, сидя рядом с Оливой на скамье
у памятника Димитрову и признаваясь ей в любви, меньше всего думал в этот
момент о дезодоранте и зубной щетке.

А Олива чувствовала себя рядом с ним нехорошо. С Салтыковым было прикольно
общаться как с приятелем, и такие мелочи, как некрасивая внешность и
неумытое лицо, терялись в сравнении с его харизмой и умением общаться; но
теперь, когда дело зашло слишком далеко, Олива на все стала обращать
внимание. К тому же, за всей этой кутерьмой, у нее так и не было времени
разобраться в себе и дать себе ясный отчет в том, что она чувствует к нему.
С одной стороны, он сильно притягивал ее к себе, но в то же время и
отталкивал; не о таком парне она мечтала, но с другой стороны — а где
он, такой-то? Гладиатор? Тоже не факт, что она ему нравится, да и у нее к
нему, несмотря на все его положительные качества, не было настоящих чувств.
Даниил? Но он ее бросил, променял на Никки. Годы идут, их не остановить.
Двадцать один год — не восемнадцать, пора уже о будущем думать.
Пора...
Если б я только знала, что так получится... — думала она, — Но
что же делать? Отказать ему? А вдруг я потом пожалею? Мне ведь уже не
восемнадцать...
Салтыков придвинулся к ней вплотную и попытался поцеловать в губы. Олива
вырвалась и отвернулась от него.
- Я люблю тебя, Олива! Почему ты отворачиваешься от меня?
- Потому что... потому что я тебе не верю.
Салтыков молча закурил. Все оказалось далеко не так просто, как он себе это
представлял. Обычно девчонки сразу велись на его красивые слова. А эта...
Он поймал себя на мысли, что Олива вдруг стала ему какой-то чужой и
неприятной. Москвичка, из проклятого рода тех самых москалей-жлобов, которые
за квадратный метр удавятся, и которых так ненавидел он и его
соотечественники. Может, она догадывается, чего он на самом деле хочет, и
поэтому так ведет себя с ним? А, черт ее знает... Может статься и так, что
Москвы ему теперь не видать, как своих ушей. И зря он затеял эту поездку в
Питер, и всю эту чепуху — себя только дураком выставил...
- Сойди с моих колен, — процедил Салтыков сквозь зубы.
Олива покорно встала и отошла в сторону. В гнетущем молчании прошло пять минут, и она не выдержала.
- Ну скажи хоть что-нибудь, не молчи, — попросила Олива.
- Мне нечего сказать.
- Почему... Нет, нет. Не стоит, нет, не стоит ничего этого... —
бормотала она, с трудом подбирая слова, — Ну как это объяснить? Как
объяснить, мне так часто делали больно, выдавая за любовь не то... Ты пойми,
мне самой тяжело, ведь это все свалилось неожиданно, как снег на голову...
- Я на тебе женюсь, — бесстрастно произнес Салтыков.
- Шутишь, что ли, — не поверила Олива, — Ты на мне не
женишься...
- Я на тебе женюсь, — повторил он, — Узнай по поводу
аспирантуры у себя в универе. Осенью я приеду сюда поступать в аспирантуру и
женюсь на тебе...
Интересно, а ты у меня спросил, хочу ли я выйти за тебя замуж? —
невольно промелькнуло у нее в голове. Конечно, в глубине души она, как и
многие девушки ее возраста, давно ждала этого предложения, и конечно, никто
ей таких предложений ни разу в жизни еще не делал. Она мечтала выйти замуж
сначала за Вовку, потом за Даниила, но ни Вовка, ни тем более Даниил ей ни
разу не делали даже намека. А тут — Салтыков...
- Ты это точно решил? Я даю тебе время подумать две недели. Подумай...
- Я уже обдумал. Я люблю тебя. Вот я весь перед тобой, что хочешь со
мной, то и делай.
Олива искоса взглянула на Салтыкова. В своем светлом жакете он сидел на
скамейке прямо и самоуверенно, и так же прямо держал свою белобрысую
стриженную голову, плотно сжав скулы и вперив перед собой тяжелый стальной
взгляд. Олива невольно поежилась: за такого ли принца мечтала она выйти
замуж? Она вспомнила красивое юное лицо Даниила, его мечтательные зеленые
глаза — и вздохнула.
Салтыков пристально посмотрел ей в глаза. Оливе стало неприятно. Она всегда
комплексовала из-за своего косоглазия, поэтому избегала смотреть людям в
глаза.
- Видишь, у меня недостатки и во внешности, и в характере. Зачем я
тебе?
- Мне нравятся твои глаза. Они меня завораживают, — сказал он,
— Я люблю тебя. Сколько хочешь раз могу тебе это сказать...
И тут Оливу как током шарахнуло. Внезапная мысль окатила ее, как ушат
холодной воды. Действительно, с чего это вдруг у него пошли все эти
дифирамбы про любовь? То не желал ей даже писать по смс, то при встрече на
новый год даже не смотрел в ее сторону — а тут вдруг сразу и любовь, и
жениться! Да он просто прочухал халяву — ясно как белый день, что
парень хочет перебраться в Москву! Что может быть проще провинциалу
устроиться в столице, как не жениться на москвичке и не оттяпать у нее
жилплощадь! От этой мысли, внезапно пришедшей ей в голову, Салтыков стал
Оливе еще противнее. Но сказать ему об этом она боялась — так недолго
и оскорбить человека ни за что. И Олива решила действовать иначе.

- Видишь ли, — осторожно начала она, — Я не хочу жить в
Москве. Я давно уже решила, что как только окончу институт, уеду отсюда куда-
нибудь. Меня напрягает этот город...
- Но пока я не закончу аспирантуру, нам придется жить здесь, —
возразил Салтыков.
- Ишь, как умно ты все решил, — интонации Оливы неожиданно стали
злыми, — Только я-то тоже не дура. Неужели ты думаешь, что я ничего не
понимаю? Если ты собрался жениться на мне из-за Москвы...
Удушливая волна стыда багряной краской плеснулась Салтыкову в лицо.
- Нет, Олива, нет, нет!!! — выпалил он, как ошпаренный вскочив со
скамьи, — Ты ошибаешься, Олива! Как ты могла подумать такое?! Как тебе
только в голову пришло?... Я... я просто оскорблен!!
- Прости меня, — Олива поймала его руки, — Прости, я правда
не хотела тебя обидеть... Просто пойми и ты меня... Ты же знаешь, меня никто
никогда не звал замуж, и мне до сих пор трудно поверить, что на мне можно
жениться просто так, а не по расчету...
- Да поверь же мне, наконец! Я люблю тебя, люблю, люблю, люблю! Просто
так люблю, просто за то, что ты есть! Ну, не хочешь жить в Москве — не
надо, будем с тобой жить в Архангельске! Черт с ней, с аспирантурой! Как
только мы поженимся, я сразу увезу тебя к себе...
- Но на какие средства я буду там жить? Смогу ли я там найти себе
работу?
- Об этом не беспокойся. Тебе не придется работать — я сам буду
зарабатывать.
Между тем, на улице окончательно стемнело, и молодые люди снялись со скамьи
и пошли в сторону набережной. Салтыков открыл перед Оливой дверь какого-то
дорогущего ресторана, и ей ничего не оставалось делать, как войти туда
вместе с ним.
В ресторане почти никого не было. Только одна пара сидела за столиком у
окна: мужчина в черном смокинге и женщина в красивом вечернем платье. Это
было дорогущее заведение, по всей видимости, элитное. Оливе стало стыдно: ей
вдруг показалось, что их с Салтыковым, одетых по-простецки в джинсы и
футболки, сейчас выставят за дверь. Но обошлось: никто их за дверь не
выставил, а напыщенный официант любезно проводил к столику.
Салтыков сел напротив Оливы, сделал заказ, как тогда в пиццерии, не
спрашивая ее, что она будет. Олива опустила глаза: она уже несколько дней с
того самого злополучного момента, как приехала в Питер, чувствовала себя
вещью, куклой в руках Салтыкова.
- Скажи мне честно: твоя мать рассчитывала, что мы заплатим за грузовое
такси? — спросил он, пристально глядя ей в глаза своим тяжелым
взглядом.
Олива испытала мучительный стыд.
- Да нет, — ответила она, пряча глаза, — Хотя кто ее знает,
я не могу ручаться. Очень возможно, что ты прав...
Салтыков достал из нагрудного кармана своего пиджака толстую пачку денег,
долго считал их и, выбрав, наконец, из пачки тысячерублевую купюру, протянул
Оливе.
- Убери. Я не возьму, — отказалась она.
- Возьми, — сказал он, — Я не хочу, чтобы моя девушка
таскала на себе двери.
- Ты ставишь меня в унизительное положение, — произнесла Олива,
отодвигая от себя деньги, — Я, между прочим, не нищая!
- Но мне эти деньги ничего не стоят. Возьми, — он пододвинул
купюру к ней.
- Нет, — Олива отрицательно покачала головой.
Салтыков убрал купюру и, встав, накинул Оливе на плечи куртку и, перебирая
ей волосы, поцеловал в голову.
- Иначе моя Олива и не могла поступить! Вот за это я тебя и люблю...
Оливе стало неприятно.
- Ты таким образом проверял меня?
- Ну почему сразу проверял? Мне ничего для тебя не жалко. Хочешь, я
тебе все отдам, что у меня есть?
- Нет. Не хочу.
- А хочешь, прыгну ради тебя с моста?
Олива подняла голову и первый раз за все это время посмотрела на Салтыкова.
В глазах ее мелькнул какой-то нехороший огонек.
- Хорошо. Ловлю тебя на слове.
Она встала из-за стола с намерением идти на набережную сейчас же.
- Пошли!
Салтыков подозвал официанта и попросил принести счет. Окинул взглядом еду на
столе, которую они так и не успели съесть: два больших блюда с цыпленком
табака, шашлык, семга, салаты, коньяк... Все это обошлось ему в семь тысяч
рублей. Неужели это добро так и пропадет? Совершенно забыв о приличиях,
Салтыков с жадностью набросился на еду, судорожно запихивая себе в рот
цыпленка табака вперемежку с салатом и семгой. Презентабельные мужчина и
женщина за соседним столиком презрительно покосились на него.

- Пошли! — прошипела Олива, хватая его за рукав.
Салтыков, еще недавно учивший Оливу правильно держать вилку и нож за столом,
а теперь сам больше похожий на голодного представителя племени мумбу-юмбу,
никак не мог оторваться от стола, и Олива кое-как выволокла его из
ресторана. Рот его был набит до отказа, руки все перепачканы в жире и в
салате; и при этом он еще умудрялся жадно обгладывать ногу цыпленка-табака.
- Смотри, не подавись! — презрительно бросила Олива.
- Угу-угу, — пробубнил Салтыков с набитым ртом.
- Я с тобой больше никуда не пойду, понял? Мне стыдно с тобой ходить!
Тебя что — год не кормили, что ли?
- Ну ладно тебе, мелкий...
- Что?! Это я — мелкий? Сам ты мелкий, понял?!
Вдруг, откуда ни возьмись, стеной ливанул дождь. Олива и Салтыков, взявшись
за руки, побежали искать укрытия. На противоположном берегу Москвы-реки
гортанно заорал какой-то парень. Где-то вдалеке следом за ним подхватил еще
кто-то. Секунда — точно так же заорал и Салтыков.
- Перестань орать сейчас же! Петух! — одернула его Олива.
Но Салтыков не мог перестать орать. Сумасшедшая Москва, сумасшедшая ночь,
сумасшедший летний дождь как из ведра, сумасшедшие крики парней, доносящиеся
отовсюду, присутствие рядом девушки, от которой у него мутился разум, и все
стояло торчком, свели его с ума. Салтыков бежал под ливнем, держа за руку
Оливу, и орал как жеребец:
- Йаааааа! Йаааааа! Йааааааааааааа!!!
В этом крике было все: такая долгожданная свобода от учебы, громадная масса
впечатлений, распиравшее наружу желание, вызов всему свету, сумасшедший
экстаз и счастье, счастье, от которого сносит башню, и когда совершенно не
думаешь ни о чем, кроме того, что имеешь перед собой сейчас.

Гл. 11. Ограбление.

Майкл проснулся перед самыми сумерками и не сразу понял, где он находится.
Нос его был заложен, горло першило; однако, вспомнив все, что было накануне,
он почему-то радостно заулыбался.
Да, точно — я же в Москве... — пронеслось в его голове, —
Салтыков и Олива щас гуляют... А я сегодня гулял с Волковой...
При воспоминании о Насте Волковой Майклу почему-то становилось радостно и
грустно одновременно. Он вспомнил, как она учила его играть в карты, как
поцеловала на прощание — и заулыбался еще счастливее.
Надо же — за два дня столько приключений... То гостиницу искали... А
как мы куру-гриль везли в метро через всю Москву... Или как двери под дождем
тащили... — усмехаясь, перебирал он еще свежие воспоминания, — И
Волкова... Интересно, свидимся ли мы с ней еще раз? Завтра уезжать обратно в
Питер... — Майкл вздохнул, — Напишет ли она мне хотя бы смску?
Эх, надо ж было мне заболеть...
Майклу захотелось пить, и он, преодолевая болезненную слабость во всем теле,
поднялся с кровати. Поставив на кухне чайник, он подошел к окну. Дождливый
московский день клонился к вечеру; уже кое-где зажглись в окнах огни. Майкл
от нечего делать стал смотреть на окна соседнего здания; однако, еле успев с
грустью подумать, что московские приключения подходят к концу, вдруг увидел
нечто такое, что заставило его на мгновение забыть даже о Волковой.
Прямо напротив Майкла из окна соседнего здания, как в замедленном кино,
плавно вылетел железный сейф и, сделав пируэт в воздухе, полетел вниз.
Выбросивший сейф быстро вылез по балконам; еще два человека схватили его, и
все вместе скрылись внизу.
Ничего себе! — выдохнул Майкл, продолжая смотреть в окно широко
раскрытыми глазами. На минуту ему показалось, что он сходит с ума: так
нереально было то, что он сейчас увидел. До этого он видел ограбления только
по телевизору. К тому же, у него снова разболелась голова и поклонило в сон,
и Майкл лег обратно в постель.
Проснулся он от стука в дверь. Еще какое-то время он лежал с закрытыми
глазами, собираясь встать, но в дверь колотили так, что, казалось,
собирались сорвать ее с петель.
- Андхей, это ты? — зевая, отозвался Майкл, — Щас, щас
откхою!... Дай тхусы-то надеть, чехт...
Однако, к великому изумлению Майкла, в дверь стучал вовсе не Салтыков.
Открыв дверь, будучи в одной майке и трусах, Майкл невольно отступил назад.
- В чем дело?... — растерянно спросил он, увидев на пороге своего
номера портье, двух милиционеров и еще какого-то человека.
- Мы должны все здесь проверить и снять отпечатки пальцев, —
последовал ответ, — Кроме вас кто еще проживает в этом номере?
- Еще мой дхуг, но он сейчас гуляет с девушкой...
- Позвольте ваши документы.
...Тем временем, ничего не подозревающий Салтыков, вымокший под дождем,
гулял с Оливой по набережной Москвы-реки. Ливень кончился так же внезапно,
как и начался; выйдя на Каменный мост, Олива и Салтыков остановились у
перил.

- Ты хотел прыгать с моста? Вот мост. Прыгай! — сказала Олива.
Мост был высотой метров десять наверно, если не больше. Олива знала, что
больше всего на свете Салтыков боялся высоты. Ну, вот и посмотрим, можно ли
тебе верить... — подумала она и усмехнулась.
Он стоял у перил, тянул время.
- Ну? Я же жду...
Салтыков с выражением ужаса на лице посмотрел вниз, на воду. В следующую
секунду он перемахнул на ту сторону и повис с той стороны моста, держась за
перила. Олива вначале испугалась, крик замер в ее устах. Но увидев, что
Салтыков держится с той стороны, совладала с собой.
- Ну, что ж ты не прыгаешь? — усмехнулась она, — Прыгай
давай! Разожми ручки и...
- Прощай, Олива... Я любил тебя... — и разжал руки.
- Аааааааааааааааааааа!!!
Перед глазами у нее промелькнул ужас падения с десятиметровой высоты, плеск
воды, пароход, винт... Она не помнила, как схватила себя за волосы и
рванула, упав на колени, вследствие чего вырвался у нее из груди этот
ужасный крик. Она укусила себя за руку — до крови.
...Он стоял перед ней, мокрый, со стеклянными глазами, бледный как полотно.
- Андрей, скажи что-нибудь, я умоляю тебя!!! — Олива горячечно
схватила его за руки, — Ты... ты живой?...
Салтыков стоял по-прежнему бледный, на его лице застыло выражение пережитого
ужаса. Он молчал, уставившись стеклянными глазами в пространство. Олива
упала перед ним на колени, обхватила руками его ноги, прижалась лицом к его
ботинкам.
- Прости меня!!!
Он молча расцепил ее руки и пошел, не видя ничего перед собой. Олива встала
и пошла за ним. Остановились на Красной площади. Он постоял молча, отходя от
шока, потом не своим голосом тихо произнес:
- Мне было реально страшно...
Олива схватила его холодную руку, поцеловала и прижала к своей груди.
- Я верю тебе, я верю! — быстро сказала она, — Я клянусь,
что буду твоя, я полюблю тебя, я...
Они стояли у Мавзолея Ленина. Мимо них, как и в Питере, ходили туристы с
фотоаппаратами, иностранцы, лопочущие на своем диалекте. Салтыков обнял
Оливу, засунул руки ей под кофту. Она поежилась от грубого прикосновения
ледяных рук к ее телу, но перетерпела. Он прижался к ней вплотную.
- Хочешь быть Первой Леди страны? Хочешь или нет?
- Хочу...
- Значит, будешь, когда я стану Президентом.
Олива рассмеялась.
- Что же это будет за первая леди, которая даже вилкой с ножом есть не
умеет?
- Похуй. Ты все равно лучше всех.
Салтыков, дрожа мелкой дрожью, грубо мял Оливе груди, ловил ртом пряди ее
волос. Кремлевские часы пробили два раза — и от этого ли боя, или от
чего другого, у Оливы вдруг кольнуло где-то внутри. Она резко отстранилась.
- Чего ты? — властно и требовательно спросил Салтыков.
- Погоди... Нехорошо мне что-то...
- Что такое?
- Знаешь что... — она тяжело оперлась на его руку, —
Поехали в гостиницу... Что-то мне совсем нехорошо...
Выйдя с Оливой на Лубянку, Салтыков поймал такси. Доехав до ВДНХ, где
находилась их гостиница, Олива вся как-то съежилась.
- Чего ты боишься? — спросил Салтыков, жестко глядя на нее своим
стальным взглядом.
- Боюсь... — отводя взор, призналась Олива, — Страх так и
парализует меня. Ты не обижайся, Андрей... Я боюсь с тобой... Не смотри на
меня так...
Они поднялись на третий этаж по неосвещенной лестнице. Олива стукнула в
дверь номера, однако им никто не открыл.
- Майкл! — робко позвала она.
Молчание.
- Дрыхнет, наверное, — высказал соображение Салтыков.
- Почему он не открывает?! — Олива судорожно вцепилась в руку
Салтыкова, — А вдруг... А вдруг что-нибудь случилось?...
- Майкл, отворяй! — Салтыков забарабанил в дверь.
Наконец, заспанный Майкл открыл им дверь.
- Господи! Что ж ты нас так пугаешь-то?! — возопила Олива,
— Мы уж подумали, что-то случилось!...
- Почти угадали, — невесело усмехнулся Майкл.
Олива вошла в номер, и, как была в одежде, грохнулась на постель. И тут
только почувствовала, что смертельно устала за эту неделю.
- Пхикиньте, шо тут было, пока вас не было! — сказал Майкл,
— Тут одного мужика огхабили — сейф выкинули из окна его офиса!

Пхичем я сам видел, как этот сейф летел из окна — вышел на кухню воды
попить, глянул в окно, смотхю — летит!
- Кто летит-то? — не поняла Олива.
- Да сейф! А потом охрана с мусохами двехь взламывали...
- Это че — приснилось тебе, что ли? — хмыкнул Салтыков.
- Какое там пхиснилось! Я сначала тоже думал, шо пхиснилось, а потом
они ко мне сюда пхипехлись допхос учинять...
- Допрос? — до Салтыкова, наконец, дошло, — И чего они
спрашивали?
- Спхашивали, что я видел, откуда мы, кто такие, как познакомились. Я
сказал, что мой дхуг сейчас гуляет с девушкой. Они обещали намылиться сюда
опять завтха утхом.
- Ебать-колотить! — выругался Салтыков, — Еще не легче! Вот
уж мы попали так попали!
- Да уж, — бормотнула в подушку Олива, — Щас ведь нас по
судам затаскают в качестве свидетелей. И завтра еще, чего доброго, задержат
здесь, и ни пизды не уедете.
- И то, это в лучшем случае, — сказал Салтыков, — А если
нам еще пришьют это дело с сейфом? Настоящих грабителей не найдут, а нас в
Кресты упекут. Вот и будет нам Москва...
- Не, ну это ты загнул, конечно, — возразил Майкл, — Как
они могут, мы же не имеем никакого отношения к этому огхаблению...
- Майкл, ну о чем ты говоришь? У нас в стране могут все.
- О Господи! Что же нам делать-то теперь? — Олива рывком села на
постели, — Выход только один — бежать!
- Точняк, нам надо сматываться отсюда как можно раньше, — сказал
Салтыков, — Майкл, ты на сколько завел будильник?
- На полвосьмого, — ответил Майкл.
- Заведи на шесть утра, — сказала Олива, — Чем раньше мы
отсюда спиздимся, тем лучше. Ничего, посидим на вокзале, а выспитесь в
поезде.
Майкл завел будильник. Салтыков, грязный, плюхнулся на постель рядом с
Оливой.
- Иди сейчас же мойся! — без обиняков заявила она.
- Ну мееелкий!
- Что ну мелкий?! Я сказала: ты не ляжешь в постель до тех пор, пока
не вымоешься! Ты грязный! От тебя потом разит как от козла!
- Ну мееелкий! Я так устал...
- Если ты не вымоешься, я лягу спать с Майклом!
Делать нечего — Салтыкову пришлось уступить. Он с неохотой пошел в
душ, а Олива и Майкл выключили свет. Однако заснуть удалось не сразу.
- Что ты ворочаешься, что ты не спишь? — спросила Олива у Майкла.
- Да фиг знает, входе спать хочу, и чего-то не спится, — ответил
он, — Да еще и Волкова из головы не выходит... Вообще, столько событий
за эти тхи дня, я пхосто в шоке.
- Да уж... — произнесла Олива, — Знал бы ты, в каком я
шоке...
- Ладно, давай спать, — сказал Майкл, — Завтха всем
вставать ни свет ни захя.
Тем временем Салтыков пришел из душа и полез в постель в чем мать родила.
- Одень трусы! — приказала Олива.
- Да я их потерял, лень искать...
- Тогда полотенцем обвяжись.
Майкл опять заворочался в своей постели.
- Майкл! Ты чего не спишь?
- Как же, уснешь тут с вами, вы тут бухтите мне под ухом, —
проворчал Майкл.
- Все-все, мы не будем.
И тут все трое, как по команде, вырубились. Однако Олива спала недолго;
буквально через полчаса она резко проснулась, как будто ее кто-то толкнул.
Парни спали как убитые; похоже, только ей одной ситуация с ограблением не
давала покоя. Едва справившись с сердцебиением, она вылезла из постели и на
цыпочках прокралась к Майклу.
- Майкл! — она потянула его за одеяло.
- Ой... Это ты?... Чего?... — сонно забормотал он, просыпаясь.
- Слушай, Майкл... — Олива села к нему на постель, — Я че
хотела-то... Они с тебя никаких расписок не брали?
- Они пхосили не покидать гостиницу, — сказал Майкл, —
Внизу, на выходе, нас могут задехжать...
- Так че ж ты сразу-то не сказал? Нас и в шесть утра могут задержать на
ресепшене!
Майкл, зевая, сел на постели.
- Дак по-любому же ключ пхидется отдавать...
- Я это все продумала, — сказала Олива, — Ключ отдам я
— ведь меня они не видели, так? А вы с Салтыковым должны проскочить
еще раньше... понимаешь?

- Ну и как мы пхоскочим с вещами? Нас тут же сцапают!
- Короче, вот что. Я щас спущусь на разведку вниз, посмотрю, кто там на
ресепшене. Если там никаких мусоров нет — проходите без вещей, я вам
выкину их в окно. А потом сама спущусь и сдам номер администратору...
- Давай! — согласился Майкл.
- Буди Салтыкова, и одевайтесь. Я щас.
Внизу, в вестибюле гостиницы, куда на цыпочках, бесшумно спустилась Олива,
было пусто. Администраторша на ресепшене дремала, положив голову на стол.
- Порядок. Собирайтесь! — велела Олива, едва войдя в номер к
парням, — В темпе, в темпе! Салтыков еще не вставал?
На тумбочке стояла недопитая со вчерашнего дня бутылка коньяка. Салтыков
проснулся и, вставая с постели, заохал:
- О, как башка болит... сцуко...
- Что ты там скрипишь, как несмазанная телега?! — заворчала на
него Олива, — Сто раз тебе говорила: не пей коньяк! Ну, как об стенку
горох! Как ты мог забыть в Питере свои мыльно-рыльные принадлежности? О чем
ты думал? Нет, тебе говори не говори — что в лоб, что по лбу!
Майкл уже со вчерашнего дня собрал свою сумку, и теперь организованно сидел
на своей постели, ожидая остальных, а Салтыков бегал по комнате в поисках
трусов.
- Майкл! У тебя есть чистые носки?
- Есть, только гхязные, — ответил Майкл.
- Вот так всегда, — Олива продолжала бурчать, — Покидаешь
все, как попало, а потом бегаешь, ищешь в своем бардаке. Никакой дисциплины,
короче говоря, дальше некуда...
- Ах да, вот они, мои трусы, — обрадовался Салтыков.
Наконец, вещи были уложены, и друзья покинули гостиничный номер. Слава Богу,
никто их не задержал. Остаток ночи они проторчали на вокзале, а потом пошли
сажать на поезд Салтыкова.
- Ну, пока, друг, — сказал он Майклу и подошел к Оливе.
- Любимая моя...
- Ладно-ладно, долгие проводы, лишние слезы. Через две недели я приеду
в Архангельск.
И он вошел в свой вагон, а Олива с Майклом остались одни.
- Что, Майкл, грустишь? — спросила его она.
- Да вот, с одной стохоны, я рад, шо побывал в Москве; но с дхугой...
- Хочешь, я Волковой смску напишу? — предложила Олива и черкнула
ей смс. Ответ не заставил себя долго ждать.
Обними от меня Майкла! — Настя.
И Майкл весь аж просиял от радости...
Да, я рад, что побывал в Москве, — думал Майкл, уже лежа на своей
полке в поезде по дороге в Питер, — Столько приключений у меня еще
никогда в жизни не было... Интересная ситуация у Оливы с Андреем, надеюсь,
все у них разрешится благополучно...
А колеса стучали и везли его все дальше, усыпляя постепенно его мысли.
Что еще? — думал он, уже засыпая, — Да, Настя... Вроде подруга
Оливы, а так не похожа на нее! И из головы она у меня не выходит...
Майкл вспомнил, как лежал с Настей на постели у Оливы, и явственно, как
тогда, почувствовал едва уловимый запах ее духов и прикосновение к своей
щеке шелковистых прядей ее белокурых волос.
Кажется, я в нее влюбился... — промелькнула мысль в его голове и
вскоре оборвалась сном.

Гл. 12. Новость дня.

- Димас! — Салтыков ногой отворил двери гостиной и, не снимая
грязных ботинок, шагнул прямо на ковер, — Димас, будешь свидетелем на
моей свадьбе?
Дима недоуменно переглянулся с Саней и, застыв от неожиданности с книгой в
руках посреди комнаты, вопросительно посмотрел на Салтыкова.
- Так будешь или нет? — Салтыков повторил вопрос, — Я
женюсь на Оливе.
Дима, не отошедший еще от шока, фыркнул от смеха и упал в кресло.
- С-салтыков, у тебя это... голова не болит, нет? Тебе воды, может,
принести?
- О Димас! — Салтыков в волнении забегал по комнате, — Ты
сидишь тут взаперти как хорек и ничего не знаешь! Зря ты с нами не поехал!
Это... это просто невероятно!
- Салтыкоов! — Дима аж поморщился, глядя на него, — Ну куда
ты на ковер в грязных ботинках?! Песку опять натаскал! Я тебя языком
заставлю вылизывать то, что ты наследил!
- Ну что ты за человек такой, а, Негодяев? Я ему о высоком, а он мне
ботинками грязными тычет... Вот не буду тебе ничего рассказывать!
- Ну ладно, ладно, — махнул рукой Негодяев, — Только
ботинки сними.

Салтыков вернулся в коридор, снял там ботинки и опять ворвался в гостиную.
- О Димас, дай мне чем-нибудь по башке, я сошел с ума! Ты бы видел ее,
какая она... Стерва, настоящая стерва, Димас! А глаза, глаза! Я чуть не умер
за эти глаза... Где там Сумятиной взяться!
Салтыков бегал по комнате, похудевший, с лихорадочным блеском в глазах, и
отчаянно жестикулировал. Дима, склонив набок голову, слушал его и, изредка
переглядываясь с братом Саней, закрывал рот рукой, пряча улыбку.
- Она же тебе раньше не нравилась, — заметил Саня.
- Ну... это было раньше... — смутился Салтыков, — Но
теперь... У меня от нее реально срывает крышу!!!
- Оно и видно, — саркастически усмехнулся Дима, — Салтыков,
ты ебнулся. Ты ее вообще практически не знаешь, видел пару раз! И жениться
собрался — ты чем думаешь вообще, головой или местом ниже пояса?
- Димас, ну как ты не понимаешь! — Салтыков опять забегал по
комнате, — Ну как тебе объяснить, чтобы ты понял?...
- Ладно, ладно, ей объясняй, мне-то это ни к чему, — прервал его
Негодяев, — Кстати, ты действительно уверен, что она...?
- Уверен, — отрезал Салтыков, — Ты, Негодяев, даже Майклу
ухитрился мозги засрать своими дурацкими гипотезами. А все оказалось совсем
не так, как ты думал.
- Значит, все-таки москвичка? И как ты об этом узнал?
Меньше всего Салтыкову хотелось сейчас рассказывать об этом братьям
Негодяевым.
- Неважно. Узнал...
Когда Салтыков, наконец, ушел, Дима, закрыв за ним дверь, вернулся к Сане,
который лежал в гостиной с ноутбуком.
- Ну, что ты думаешь по этому поводу?
Саня оторвался от ноутбука и вопросительно посмотрел на брата.
- Тебя мое мнение интересует или вообще?
- И твое, и вообще.
- Не знаю... В принципе, конечно, я эту девушку видел, и нельзя не
согласиться с тем, что она по-своему привлекательна.
Дима прошелся по комнате к окну, поправил гардины и, трогая фикус, произнес:
- Отчего это вы все видите в ней что-то особенное, а я не вижу? Ладно,
оставим Оливу — как тебе Салтыков?
- Вот насчет Салтыкова я не уверен, — произнес Саня, — У
него, как ты знаешь, эти увлечения вспыхивают постоянно, и он от каждой
второй теряет голову. Честно говоря, я удивился, что он на сей раз увлекся
настолько, что собрался жениться. Что-то у меня такое подозрение, что ему
нужна не она, а возможность переехать жить в Москву...
- Дак это так и есть, — согласился с братом Дима, — Тем
более, Салтык мне еще зимой как-то проговорился, когда пьяный был: Вот,
мол, Димас, надоел мне этот Архангельск, может, мне на Оливе жениться и в
Москву уехать? Я говорю: ты че, серьезно? А он: а че, женюсь на Оливе,
поселюсь в Москве, там и бизнес свой замучу, а потом и развестись можно...
- Бедная Олива, — вздохнул Саня, — Знала бы она!...
- Да брось, какая она бедная! Салтыкова лучше пожалей — совсем
сбрендил, бедняга...
- Сбрендил-не сбрендил, но что-то мне не особо верится, что он прям так
уж в нее влюблен.
- А чего же он тогда такой вздрюченный приехал?
- А ты был бы не вздрюченный, если б случайно выиграл квартиру в Нью-
Йорке? Для Салтыкова возможность жениться на москвичке и переехать к ней
жить — то же самое.
- Интересно, как он узнал, что она там прописана? Паспорт, что ли,
подсмотрел?
- Дай мне оттуда яблоко... Наверное, — Саня поймал на лету
зеленый плод, — Я думаю, если б он узнал обратное, никаких любовных
серенад от него бы не услышали.
- Так-то оно так, только какой смысл ему при нас-то комедию ломать?
— резонно возразил Дима, — Нет, она явно что-то сделала с
Салтыковым. У него реально снесло башку от Оливы.
- Интересно, чем все это кончится...
- Поживем — увидим...
- Да, тебе письмо от Стаса, — вспомнил Саня.
- Где?
- Я положил его на стол в твоей комнате.
Дима поднялся наверх по лестнице и, затворив за собой дверь кабинета, сел в
кожаное кресло и надорвал конверт. Стас Кунавич, троюродный брат Димы, был
теперь в армии под Ставрополем, и регулярно присылал Диме толстые письма о
шести листах, исписанных крупным летучим почерком. У Стаса был дар к
описанию, и он живописал свою армейскую жизнь с тем пылом и подробностями,
что свойственны очень впечатлительным молодым людям. Он писал обо всем, что
видел и наблюдал вокруг себя: об условиях жизни в казарме, о том, чем их
кормят в столовке, о распорядке дня, о злом прапорщике, с которым у него
были столкновения, о форме, которую кто-то у кого-то спиздил на днях. Обычно
Дима, когда получал письма от Стаса, взахлеб перечитывал их по нескольку
раз, черпая для себя из этих исписанных в клеточку тетрадных листков много
интересной информации. Но сегодняшней информации, которой огорошил его
только что Салтыков, ему вполне хватило, и Дима, едва пробежав глазами
строчки письма, тут же сел писать Стасу ответ.

Привет, Стас! — вывел он первую строчку, как всегда, однообразно-
классическим приветствием, — Письмо твое от 09.07. получил...
Дима задумался над тем, что писать, вернее, с чего начать описывать Стасу
новости. По детской привычке погрыз ручку и, метнув взгляд на окно с
опущенными жалюзями, быстро накатал:
А у нас все как всегда, хотя новостей прибавилось. Защиту диплома мне
перенесли на ноябрь, хотя я мог договориться, чтобы защита ранее, да
Салтыков меня подвел. Он обещал мне, что пока будет в Питере у Москаля,
надыбает мне материалов для диплома, я ему даже список составил нужной
литературы. Так что ты думаешь — этот идиот ничего мне не нашел, и на
флешку ничего не скинул — то есть, он говорит, что нашел, и скинул, да
флешку в Питере у Москаля оставил! Я, конечно, знал, что Салтык в принципе
никогда своих обещаний не выполняет, но тут он с пеной у рта обещал, когда
уезжал — да, Димас, я все сделаю, в Питере это будет куда как просто!
И ты, верно, удивишься, когда я тебе скажу, что причиною всему Олива...
Дима усмехнулся и, перевернув исписанный листок, принялся писать на обратной
стороне:
Оливу ты должен помнить, это та самая москвичка с форума, она на Новый год
приезжала в Арх, даже ко мне домой заявилась с Сорокдвантеллером (кстати,
они расстались — ну как ты и говорил), так что ты думаешь —
Салтыкову как всегда пришла в голову дурная мысль позвать ее тусоваться в
Питер, и она поперлась туда на один день. Уж не знаю, чем она ему там мозги
выкрутила, но короче приехал Салтыков оттуда как пыльным мешком саданутый.
Сегодня приходит ко мне домой — Димас, я на Оливе женюсь! Будешь,
говорит, свидетелем на моей свадьбе. А у самого — глаза в кучку. Я
короче не въехал сразу, а как въехал, дак, веришь ли, дар речи потерял. Ну,
теперь понятно, что он там не то, что флешку — голову свою забыл. Где
уж там ему было материалы для меня искать...
Вечером этого же дня Дима, как обычно, болтал в скайпе с Майклом.
- Слыхал пхо наше путешествие из Петехбухга в Москву? — спросил
его Майкл, — У Салтыкова блин в Москве вообще башню снесло из-за
Оливы...
- Да Мочалыч уже над ним ржет, что как всегда под конец лета у него
башню сносит.
- Судя по тому, что пхоизошло с нами, ты много потехял, шо не поехал.
- Да блин, это все из-за Салтыкова. Вернее, из-за его безбашенности,
— отвечал Дима, — Все без меня втихаря сидит по ночам, смски
Оливе пишет.
- Да, Салтыкову навехно стыдно все говохить, — сказал Майкл,
— Пхосто блин сцену запомнил, как они ночью в гостиницу вломились в
тхи часа ночи...
- Это в Москве было?
- Да, в Москве. Шо в питехской гостинице было — я не видел,
— Майкл умолчал о сумасшествии Оливы в Питере, — Дело в том, шо
пехед этим он выпил почти литх водки и почти столько же коньяка. Это в
последнюю ночь было, пехед тем, как он пхыгать с моста собхался...
- Вот идиот, с моста, с какого?
- Я сам не видел, но говохят, пехед Кхасной площадью.
- Каменный мост?
- Ну да, а какой же еще, — ответил Майкл, — Это Салтыков, я
так понял, и умалчивал в Архе...
- Дак он мне тоже ничего и не говорил, я только знал, что он постоянно
смсится с ней.
- Слушай, Дима, только можешь никому особо пхо это не хассказывать, а
то за Салтыкова немного стыдно. Да и его родоки на это неизвестно еще, как
посмотхят... Вообще надо, чтобы его родители пхо это не знали. Можешь так?
- В смысле, я вообще с ними никак не общаюсь.
- Ну хорошо, как бы об этом не хаспхостханяйся в Архангельске...
- Да в принципе я никого и не вижу, ничего не знаю, только Павлегу
немножко успел ляпнуть.
- Как бы сам понимаешь, какие могут быть непхиятности у всех...
- Просто прямых-то доказательств нет, все наполовину виртуально, а
четыре дня, ночь и ужин в Москве ни о чем пока не говорят. Может, все
пройдет мимолетно.
- Хорошо, пхосто пхедставь, как бы твои родители это все воспхиняли,
будь ты на его месте...
- Поживем увидим, но пока поменьше болтать об этом.
- Ну да, согласен... Тут пхосто я и Олива это все видели...

Гл. 13. Разговор с отцом.

Опасения Майкла насчет родителей Салтыкова вскоре подтвердились. Несмотря на
то, что Дима дал слово не распространяться об этом в Архангельске, родители
Салтыкова все-таки узнали об Оливе. Андрей приехал домой и в первый же вечер
у него с отцом состоялся серьезный разговор.