Жанр: Любовные романы
Пять дней в Париже
...ди.
— Мне это совсем не кажется привлекательным, — дрожа ответила она.
— А мне — да! — отрезал он. Это было единственное, что было для
него важно, а вовсе не она и не их брак. — И без тебя я этого сделать
не смогу. Разошедшегося с женой президента быть не может, а тем более
разведенного. Это, я надеюсь, для тебя не новость?
Да, Оливия не была новичком в политике и знала все эти тонкости с детства.
Энди смотрел на нее не отрываясь. Если уж на то пошло, нужно было
использовать эту ситуацию на все сто процентов. Он не пытался убедить ее в
том, что все еще любит ее. Оливия была для этого слишком умна, да и пропасть
между ними за последние годы стала непреодолимой, и оба это понимали.
— Давай-ка сделаем вот что, — задумчиво произнес он. — Это не
слишком романтичная идея, но, может быть, нас обоих это устроит. Ты мне
нужна. Говоря практически — на ближайшие пять лет. Год на кампанию и еще
четыре — на мой первый срок. После этого либо все уладится, либо страна
привыкнет к нашей ситуации. Может быть, настало время понять, что президент
тоже человек. Взгляни, что творят принц Чарльз и леди Ди. Если Англия это
пережила, то почему не переживет Америка?
В своих мечтаниях он уже был президентом, и люди должны были привыкнуть к
нему, так же как и его жена.
— В любом случае, — продолжал он, обдумывая свои слова на ходу и
стремясь сделать свою речь как можно убедительнее, — я говорю только о
пяти годах. Ты еще очень молода, Оливия. Ты вполне можешь позволить это
себе, и, кроме того, это даст тебе харизму, которой у тебя никогда не было.
Люди будут испытывать к тебе не просто жалость или любопытство — они будут
тебя обожать. Мои мальчики помогут этому осуществиться. — Оливию
тошнило, когда она все это слушала, но тем не менее она позволила ему
продолжать. — В конце каждого года, после выплаты налогов, я буду
класть на твой счет по пятьсот тысяч долларов. И через пять лет у тебя будет
два с половиной миллиона долларов. — Он поднял руку, чтобы жена не
прерывала его своими замечаниями. — Я знаю, что купить тебя нельзя, но
если ты после расставания со мной намерена жить самостоятельно, это позволит
тебе свить маленькое уютное гнездышко. А если у нас будет ребенок, —
Энди улыбнулся, подслащивая пилюлю, — я дам тебе еще миллион. В
последнее время мы говорили об этом, и мне кажется, что это важный вопрос.
Ты же не хочешь, чтобы люди считали, что у нас странные отношения, что мы
оба гомосексуалисты или ты слишком подавлена произошедшей трагедией? О нас и
без того достаточно судачат. Мне кажется, нам нужно сдвинуться с мертвой
точки, — при этих словах Оливию передернуло, — и завести еще
одного ребенка.
Бедная Оливия не верила своим ушам. Слова
мы говорили о ребенке
означали,
что он обсуждал эту тему со своими советниками. Это было даже за пределами
отвращения.
— А почему бы нам не арендовать ребенка на время? — холодно
спросила она. — Никто ничего не узнает. Во время кампании мы будем
выдавать его за своего, а потом вернем в приют. От детей так устаешь, и они
доставляют столько неудобств.
Энди не понравился ее взгляд, когда она произносила эти слова.
— Совсем не обязательно делать такого рода комментарии, — тихо
сказал он. Сейчас Энди был похож именно на того, кем являлся на самом
деле, — на богатого мальчика, который окончил лучшую школу, поступил в
Гарвард и получил блестящее юридическое образование. В его распоряжении были
обширные родительские средства, и он всегда верил в то, что в мире не
существует ничего, что он не мог бы купить или заработать тяжелым трудом. Он
был готов и на то и на другое — но не для своей жены. А Оливия больше не
хотела иметь от него детей. Он никогда не уделял достаточно времени их
единственному ребенку, несмотря на то что у мальчика был рак. Отчасти из-за
этого она так тяжело пережила смерть Алекса. Энди страдал гораздо меньше. И
с сыном у него были не такие близкие отношения.
Твое предложение возмутительно! Это самая большая гадость, которую я когда-
либо слышала! — гневно сказала она. — Мало того, что ты покупаешь
пять лет моей жизни по высокой цене, — ты еще хочешь, чтобы я родила
тебе ребенка, потому что это поможет тебе стать президентом. Если ты не
прекратишь нести всю эту галиматью, меня вырвет.
— Ты же всегда любила детей. Я не понимаю, в чем проблема.
— Я больше не люблю тебя, Энди, вот почему я не хочу от тебя детей. Как
же ты можешь быть таким толстокожим и бесчувственным? Что с тобой
произошло? — Слезы подступили к ее глазам, но она взяла себя в руки, не
желая плакать в его присутствии. Он этого не заслуживал. — Я люблю
детей и всегда буду их любить. Но я не хочу рожать ребенка ради политической
кампании от человека, который меня не любит. Как ты, кстати, предлагаешь это
сделать — путем искусственного оплодотворения?
Энди не спал с ней уже несколько месяцев, хотя Оливию это не особенно
беспокоило. У него не было времени и было слишком много отвлекающих
моментов, а его жена давно потеряла к нему интерес.
— По-моему, ты слишком болезненно к этому относишься, — сказал он,
немного, однако, смущенный ее словами. В них была доля правды, и даже Энди
это понимал. Но теперь он не мог себе позволить отступить. Перебороть ее
упрямство было для него слишком важно. Он говорил одному из своих менеджеров
о том, что Оливия уперлась и не хочет заводить еще одного ребенка. Она была
так привязана к Алексу и так страдала, когда он умирал, что рассчитывать на
нее в этом смысле было трудно. Теперь она слишком сильно боялась
утрат. — Ладно, я бы хотел, чтобы ты как следует все взвесила. Скажем,
миллион в год. За пять лет это будет пять миллионов, и еще два, если ты
родишь.
Энди говорил совершенно серьезно, но Оливию его слова рассмешили.
— Неужели ты думаешь, что я буду выторговывать два миллиона в год и три
за ребенка? Дай-ка я прикину... Это будет шесть, если родятся близнецы... и
девять — если тройня. Говорят, уколы пергонала очень помогают... И тогда
можно рассчитывать сразу на четырех близнецов...
Оливия с широко раскрытыми глазами, в которых застыла боль, повернулась к
нему. Кто был этот человек, которому она когда-то поверила? Как она могла в
нем так сильно обмануться? Слушая его, она спрашивала себя, человек ли он
вообще. Когда-то, в самом начале их отношений, Энди был совсем другим, и
сердце Оливии помнило об этом. И только ради того мужчины, которого она когда-
то любила, стоило дослушать его до конца.
— Если я соглашусь на это — а я в этом сомневаюсь, — то сделаю это
только из соображений порядочности, а не от жадности и не оттого, что мечтаю
от тебя избавиться. Я знаю, как сильно ты во всем этом нуждаешься.
Это будет ее прощальный дар ему, чтобы потом она уже никогда не испытывала
вины по поводу того, что покидает его.
— Это все, чего я хочу, Оливия, — сказал побледневший от
напряжения Энди. И она знала, что на этот раз он говорит правду.
Я подумаю об этом, — тихим голосом произнесла она, не зная, что ей
теперь делать. Утром она была убеждена в том, что через неделю вернется
обратно, в Ла-Фавьер, а теперь перед ней маячила перспектива стать первой
леди. Это был кошмар! Но ей все равно казалось, что у нее существуют
определенные обязанности перед мужем. Он все еще оставался связанным с ней
узами брака, он когда-то был отцом ее ребенка, и она могла помочь ему
добиться единственной вещи, которая была ему нужна в жизни. Это был самый
щедрый подарок, который можно было сделать человеку. Без нее Белого дома ему
не видать.
— Я хочу объявить о своем решении через два дня. Завтра мы возвращаемся
в Вашингтон.
— Приятно слышать.
— Где-то тут лежит план нашего предвыборного турне, — как ни в чем
не бывало сказал он, наблюдая, однако, за своей женой и спрашивая себя,
какое решение она в итоге примет. Он знал ее достаточно хорошо, чтобы
понимать, что не сможет принудить ее к чему бы то ни было силой.
Теоретически мог бы помочь разговор с ее отцом, но кто знает — может быть,
это только ухудшит ситуацию.
Для Оливии эта ночь в отеле была мучительной. Больше всего на свете ей
хотелось снова на несколько дней куда-нибудь удрать. Ей нужно было время,
чтобы подумать, но теперь было ясно, что телохранители будут следить за ней
во все глаза. И еще ей безумно хотелось поговорить с Питером. Что бы он
подумал, как бы отнесся к тому, что она готова была оделить Энди этим
красивым прощальным даром? Не решил бы он, что она сошла с ума? Пять лет
казались ей вечностью. Она знала, что впоследствии она будет вспоминать эти
годы как самый страшный кошмар в своей жизни, особенно если ее муж станет
президентом.
Однако к утру Оливия собралась с мыслями и встретилась с Энди после
завтрака. По его бледности можно было судить, что и он провел нелегкую
ночь, — только из-за того, что она может помешать ему выиграть выборы.
— Я хотела было начать с некоей философской тирады, — сказала
Оливия, держа в руках чашечку кофе. Энди приказал своим людям удалиться, что
было для него довольно необычно. Она не оставалась наедине с ним уже
несколько лет — за исключением ночей, — а это было уже второй раз за
два дня. Энди смотрел на нее странным взглядом, уверенный, что сейчас она
ему откажет. — Но ведь то, что происходит между нами, никакой
философией уже не объяснишь, не правда ли? Я просто не перестаю удивляться,
как нам удалось дойти до такой мертвой точки! Когда я начинаю вспоминать
начало наших отношений, то мне кажется, что ты был в меня влюблен, и мне
никогда, наверное, не понять, когда именно произошел перелом. Я помню
отдельные события, которые сменяют друг друга, как сюжеты в выпуске
новостей. Но выловить тот самый единственный момент, когда молоко начало
скисать, я не в состоянии. А ты?
— Я не уверен, что это имеет большое значение, — с какой-то
покорностью в голосе ответил Энди. Он уже знал, что она намерена ему
сказать. Неужели она настолько мстительна? У него бывали увлечения, он делал
в своей жизни много ненужного, но никогда не задумывался над тем, что все
это имело для нее значение. И теперь он понял, каким дураком был все это
время. — Мне кажется, что это случилось просто потому, что
случилось, — добавил он. — И потом, когда убили моего брата... Ты
и представить себе не можешь, насколько меня это изменило. Ты очень
поддержала меня тогда, но не в этом дело. Внезапно от меня стали ожидать
того, чего раньше ожидали от него. Я должен был перестать быть тем, кем я
был до этого, и превратиться в него. И мне кажется, что мы с тобой просто
потеряли друг друга в этой жизненной перетасовке.
— Может быть, ты должен был сказать мне об этом уже тогда?
Может быть, им не нужно было рожать Алекса, может быть, она должна была
расстаться с ним в самом начале. Все равно она ни на что не променяла бы два
года жизни ее сына. Но даже это не могло заставить ее завести сейчас еще
одного ребенка. Глядя на своего мужа, Оливия поняла, что должна как-то
вывести его из этого жалкого состояния. Казалось, он не доживет до момента,
когда она наконец сообщит ему свой приговор. И она решила завершить все как
можно быстрее:
— Я решила вот что: я согласна жить с тобой еще пять лет за миллион в
год. Я понятия не имею, что сделаю с этими деньгами, — возможно, отдам
благотворительным организациям, или куплю замок в Швейцарии, или открою
исследовательский фонд имени Алекса, — но об этом как раз можно
подумать позже. Ты предложил мне миллион в год, и я на это согласна. Но и у
меня тоже есть свои условия. Я хочу от тебя гарантии, что после пяти лет —
независимо от того, переизберут тебя на второй срок или нет, — я буду
свободна. Если же ты вообще не выиграешь выборы, я уйду на следующий день.
Никакие претензии с твоей стороны не принимаются. Я готова позировать для
всех фотографий, которые тебе понадобятся, я готова сопровождать тебя во
всех предвыборных поездках, но мы с тобой больше не муж и жена. Никому,
кроме нас, знать об этом необязательно, но я хочу, чтобы в этом вопросе были
раз и навсегда расставлены все точки над i. Куда бы мы ни поехали, я требую,
чтобы у меня была отдельная спальня, и никаких детей у нас больше не будет.
Это была резкая, быстрая и прямолинейная речь. Все было кончено. За
исключением того, что Оливия только что обрекла себя на пятилетнее
заключение. Энди был настолько удивлен, что даже не выглядел довольным.
— И как я должен объяснять отдельные спальни? — обеспокоенно и в
то же время удовлетворенно спросил он. Он получил все, что хотел, —
правда, за исключением ребенка, что было основным требованием его менеджера
по предвыборной кампании.
— Скажи, что я страдаю бессонницей, — отрезала Оливия, — или
кошмарами.
Это было неплохо, и Энди тут же принялся прикидывать, что можно придумать...
У него столько работы... нагрузка первого лица государства... В общем, что-
то в этом роде.
— А как насчет усыновления? — Энди пытался добиться своего в
последних пунктах сделки, но в этом вопросе его жена была неумолима.
Забудь об этом. Я не покупаю детей ради политики. Нельзя обрекать на такую
жизнь кого бы то ни было, а в особенности невинного ребенка. Дети
заслуживают лучшей жизни, чем наша, — и лучших родителей. — Иногда
она думала о том, чтобы родить или даже усыновить еще одного ребенка, но
Энди не должен иметь к этому никакого отношения. Тем более не могло идти и
речи о том, чтобы завести ребенка по такому вот соглашению, лишенному и
намека на любовь. — Единственно, что мне нужно, — это контракт. Ты
юрист и можешь сам его составить — просто договор между нами двумя, без
посторонних.
— Но ведь нужны свидетели! — все еще не оправившись от изумления,
возразил ее муж. Ее решение повергло его в шок. После всего услышанного
предыдущим вечером он был уверен, что она ни при каких обстоятельствах не
останется с ним.
— Тогда найди кого-нибудь, кому ты доверяешь, — тихо сказала она,
понимая, однако, что в его мире это немыслимо. Любой человек из его
окружения немедленно бы продал это известие.
— Я не знаю, что тебе сказать, — растерянно произнес Энди.
— А говорить-то нечего, не правда ли?
Одно мгновение — и Энди уже кандидат в президенты, а от их семейной жизни
осталась лишь видимость, пустая оболочка. Думать об этом было грустно, но ни
нежности, ни даже простой дружбы между ними теперь не существовало.
Предстоящие пять лет обещали быть очень долгими, и про себя Оливия молилась,
чтобы он проиграл выборы.
— Почему ты это сделала? — почти ласково спросил Энди, испытывая к
своей жене такую благодарность, которую не испытывал ни к кому и никогда.
— Я не знаю. Мне казалось, что я тебе обязана. Это было бы подло —
иметь возможность помочь тебе добиться того, чего тебе хочется больше всего
на свете, и не воспользоваться ею. Ты ведь не лишаешь меня того, чего я
хочу, за исключением свободы. Со временем я собираюсь заняться
сочинительством, но это может подождать.
Глаза Оливии сверкнули, и впервые за много лет Энди поймал себя на мысли,
что никогда не знал свою жену.
— Спасибо тебе, Оливия, — тихо произнес он, вставая.
— Удачи, — еще тише ответила она.
Энди кивнул и вышел из комнаты, не оглянувшись на нее. А она вдруг поняла,
что он даже не поцеловал ее.
Глава 8
Когда парижский самолет коснулся земли в аэропорту Кеннеди, Питера уже ждал
лимузин, который он вызвал, будучи в воздухе. С Фрэнком он должен был
встретиться в офисе. В каком-то смысле новости были не так плохи, как
опасался Питер, но и хорошего было мало. Он понимал, что Фрэнк не сразу
разберется, что к чему, и потребуется множество всяких объяснений. Пять дней
назад, когда Питер вылетал из Женевы, все было так хорошо...
Был вечер пятницы, июнь, час пик, и пробки на дорогах были чудовищными. То
тут, то там на обочинах стояли поврежденные машины. Питер добрался до
Уилсон-
Донован
только к шести часам, напряженный и вымотанный. В самолете он в
течение нескольких часов разбирал заметки и отчеты Сушара и не мог думать
даже об Оливии. В его мыслях были только Фрэнк,
Викотек
и их будущее. Хуже
всего было то, что им придется отказаться от участия в слушаниях ФДА и от
досрочных испытаний на людях, но это вопрос практический. Питера больше
всего волновало то, что Фрэнк будет горько разочарован.
Его тесть ждал его наверху, на сорок пятом этаже
Уилсон-Донован
, в большом
угловом кабинете, который он занимал в течение почти тридцати лет — с тех
самых пор, как компания переехала в это здание. Секретарша вышла в холл и
предложила Питеру что-нибудь выпить, но он согласился только на стакан воды.
— Ну наконец-то! — Элегантный и несколько возбужденный, в темном
полосатом костюме и с роскошной седой шевелюрой, Фрэнк встал ему навстречу и
протянул руку. Уголком глаза Питер заметил бутылку французского шампанского
в серебряной корзине со льдом. — К чему все эти тайны? Я ничего не
понял из твоих уклончивых сообщений!
Мужчины пожали друг другу руки, и Питер спросил, все ли у него в порядке. Но
Фрэнк Донован выглядел здоровым как никто. Для своих семидесяти лет он был
полон жизненных сил и до сих пор предпочитал держать все дела под своим
контролем. Он почти приказал Питеру рассказать ему, что произошло в Париже.
— Сегодня я встречался с Сушаром, — садясь, сказал Питер. Теперь
он уже жалел о том, что никак не предупредил своего тестя по телефону.
Запечатанная бутылка шампанского словно была безмолвной
обвинительницей. — На его тесты ему потребовалась целая вечность, но я
думаю, что игра стоила свеч.
Питер чувствовал, что у него дрожат колени, как у ребенка; ему даже хотелось
куда-нибудь сбежать.
— Что это означает?
Зеленая улица
нашему детищу? — Фрэнк
подмигнул, но Питер покачал головой и посмотрел своему тестю прямо в глаза:
— Боюсь, что нет, сэр. Один из второстепенных компонентов повел себя не
так, как мы предполагали, в первой же серии тестов. Сушар не мог понять, что
происходит, и после повторных испытаний пришел к выводу, что либо у нас
серьезные проблемы, либо их системы тестирования ошибаются.
— И что в итоге? — Теперь уже помрачнели оба.
— Прокол у нас, я боюсь. Нам нужно заменить один из элементов. Сделав
это, мы будем совершенно свободны. Но в настоящий момент, по словам Сушара,
если оставить все так, как есть,
Викотек
будет убийцей.
На лице Питера была написана готовность к самой тяжелой реакции, но Фрэнк
просто недоверчиво покачал головой и сел в свое кресло, обдумывая то, что
только что услышал.
— Это смешно. Мы же лучше знаем. Вспомни, что было в Берлине. И в
Женеве. Там испытания продолжались несколько месяцев, и всякий раз все было
чисто.
— Но в Париже все оказалось по-другому. И игнорировать это нельзя. По
крайней мере ему кажется, что дело в одном-единственном элементе, который
можно заменить
достаточно легко
. — Питер цитировал слова Сушара.
— Насколько легко? — рявкнул Фрэнк, готовый к любому ответу.
— Он считает, что, если нам повезет, дополнительные разработки могут
занять от полугода до года. Если нет — может быть, два года. Но если опять
удвоить количество людей, которые этим занимаются, мы, я думаю, сможем
достичь результата к следующему году, но не раньше.
Все эти выкладки он сделал в самолете на своем компьютере.
— Это чепуха. На слушаниях ФДА мы должны потребовать разрешения на
начало исследований на людях. У нас остается три месяца, и за это время мы
должны все успеть. Твоя работа — проследить за этим. Если нужно, вызови сюда
этого французского дурака.
Мы не успеем за три месяца, — ужасаясь словам Фрэнка, возразил
Питер. — Это невозможно! Мы должны отозвать свою просьбу о
зеленой
улице
из ФДА и отложить наше появление на слушаниях.
— Я не буду этого делать! — повысив голос, ответил Фрэнк. —
Мы будем выглядеть смешно. До того как мы предстанем перед ФДА, у тебя будет
масса времени на то, чтобы исправить недостатки.
— А если мы их не исправим и они дадут нам разрешение, мы убьем кого-
нибудь из пациентов. Вы же слышали, что говорил Сушар, — это опасно.
Фрэнк, я не меньше вашего мечтаю о том, чтобы препарат попал на рынок. Но
жертвовать людьми ради этого я не собираюсь.
— Я же тебе говорю, — процедил сквозь зубы его тесть, — до
слушаний осталось еще три месяца.
— А я не могу выйти на слушания с препаратом, таящим в себе опасность,
Фрэнк. Неужели вы не понимаете, о чем я говорю?
Питер впервые в жизни повысил на него голос. Но после долгого полета и
нескольких полубессонных ночей он смертельно устал. Фрэнк вел себя как
лунатик, настаивая на том, чтобы дать
Викотеку
зеленую улицу
, после того
как Сушар ясно сказал им, что препарат-убийца.
— Вы слышите меня? — повторил он, и старик покачал головой в
безмолвной ярости:
— Нет! Ты знаешь, чего я от тебя хочу по этому вопросу. Теперь
выполняй! Я не намерен бросать коту под хвост дополнительные деньги, чтобы
дальше развивать этот проект. Либо он оправдает себя сейчас, либо не
оправдает вообще. Ясно?
— Вполне, — тихо ответил Питер, вновь обретая контроль над
собой. — Тогда, я думаю, он себя не оправдает. Вам решать, проводить
дополнительные исследования или нет, — уважительно добавил он, что
только заставило Фрэнка еще раз взорваться:
— Я даю тебе три месяца!
— Мне нужно больше, Фрэнк. И вы это знаете.
— Мне все равно, что ты будешь делать. Просто организуй все так, чтобы
успеть к слушаниям в сентябре.
Питер хотел было сказать ему, что это безумие, но не осмелился. Кто мог
знать, что Фрэнк способен принимать такие опасные решения? Он вел себя
абсолютно неразумно, и его действия могли нанести компании серьезный вред.
Это было смешно, и Питер надеялся только на то, что к утру старик придет в
себя. Подобно Питеру, он сейчас был просто разочарован.
— Мне очень жаль, что я принес вам дурные вести, — тихо сказал он,
спрашивая себя, возьмет ли Фрэнк его с собой, когда поедет в Гринвич в своем
лимузине. В этом случае путешествие могло оказаться длинным и неудобным, но
Питеру не хотелось заканчивать разговор с ним на такой ноте.
— Я думаю, что Сушар не в себе, — злобно проворчал Фрэнк, подходя
к двери, чтобы открыть ее. Для Питера это был знак удалиться.
— Я тоже очень расстроился, — честно признался Питер. Он
смертельно устал, а Фрэнк, похоже, даже не понял, насколько недопустимые
вещи он произносит. Нельзя требовать преждевременных клинических
исследований с целью как можно быстрее выпустить на рынок препарат, который
достаточно опасен и не доведен до безупречного состояния, — в противном
случае это прямой путь к беде. И Питер не мог понять, почему Фрэнк
отказывается смириться с этим.
— И ты из-за этого проторчал в Париже целую неделю? — спросил
Фрэнк, явно сердитый на него. Питер не по своей вине оказался дурным
вестником.
— Да. Я подумал, что все будет быстрее, если я сам его подожду.
— Может быть, нам вообще не стоило давать ему препарат на испытание?
Питер не верил своим ушам.
— Я уверен в том, что вы посмотрите на все это иначе, когда подумаете
над этим и прочитаете отчеты. — Питер протянул ему пачку бумаг из
своего кейса.
— Отдай их в исследовательский отдел, — нетерпеливо отмахнулся
Фрэнк. — Я не собираюсь читать эту макулатуру. Они просто хотят
оттянуть наш успех — только и всего. Я знаю, какую работу выполняет Сушар.
Он настоящая нервная старуха.
— Он — заслуженный ученый, — твердо возразил Питер, нам
...Закладка в соц.сетях
