Жанр: Любовные романы
Пять дней в Париже
...инное песчаное побережье.
Питер дожевал свое пирожное и медленно пошел вдоль кромки воды, мечтая о
чашечке кофе. Пройдя изрядное расстояние, он разомлел от солнца и близости
моря и присел на скалу, думая об Оливии, о том, рассердится ли она, когда
увидит его (если она, конечно, здесь).
Вдруг он увидел приближающуюся к нему девушку — босоногую, в шортах и
футболке, маленькую и хрупкую, с темно-русыми волосами, развевавшимися на
ветру. Она взглянула на него и улыбнулась, и Питер уставился на нее, не в
силах сказать ни слова. Да, так и должно было быть — просто, без всяких
усилий. Она была здесь, она улыбалась ему, стоя на песке, как будто ждала
его появления. И потом Оливия Тэтчер подошла к нему совсем близко, и ее
улыбка была предназначена только ему.
— Я не думаю, что это совпадение, — тихо сказала она, садясь рядом
с ним на скалу. Питер все еще пребывал в ошеломленном состоянии и даже не
пошевелился. Он был слишком потрясен тем, что все-таки нашел ее.
— Вы сказали мне, что вернетесь, — сказал он, погружая взгляд в ее
бархатные глаза, в которых не было ни тени гнева или удивления. Оливия
держалась абсолютно естественно и легко.
— Я хотела и должна была вернуться. Но когда я попала в отель, то
поняла, что просто больше не могу, — печально ответила Оливия. —
Откуда вы узнали, где я? — мягко добавила она.
— Я видел это по Си-эн-эн, — улыбнулся Питер, и Оливия посмотрела
на него с ужасом:
— Что я здесь?
Питер рассмеялся:
— Нет, милая. По телевизору сказали только то, что вы пропали. Я целый
день думал о том, что вы вернулись в свою жизнь жены сенатора, а в шесть
часов включил новости и сразу же наткнулся на сообщение о вас. Все считают,
что вас похитили: кто-то сфотографировал меня, когда я шел за вами по
Вандомской площади как ваш возможный похититель, но, к счастью, на фото
ничего не видно.
Он улыбался. Ситуация была немного абсурдной и безумной. Питер не стал
говорить ей о сообщениях о ее депрессии.
— Господи, а я и не думала, — задумчиво ответила Оливия. — У
меня была мысль оставить Энди записку, что вернусь через несколько дней. Но
в конце концов я решила и этого не делать и просто уехала. На поезде. И
оказалась здесь.
Питер кивнул, все еще пытаясь разобраться в том, что же его сюда привело.
Вот уже второй раз он следовал за ней, движимый силой, ни объяснить, ни
побороть которую он был не в состоянии. Они молча и не шевелясь смотрели
друг другу в глаза.
Питер ласкал ее взглядом, но никто из них не сделал попытки прикоснуться
друг к другу.
— Я рада, что вы приехали, — просто сказала Оливия.
— И я тоже... — Внезапно Питер снова почувствовал себя мальчишкой.
Ветер развевал его темные волосы, и он не успевал убирать их с глаз цвета
летнего неба. — Я не был уверен в том, что вы не разозлитесь, когда я
вас найду.
Именно это больше всего беспокоило его на пути из Парижа. Она могла
подумать, что с его стороны это непростительное вмешательство в ее жизнь.
— Как я могла? Вы были так добры ко мне... выслушали меня... помогли...
Она была явно ошарашена тем, что он ее здесь нашел, что ему вообще было до
нее дело. От Парижа до этого места было очень далеко. Внезапно она вскочила
на ноги, сразу сделавшись похожей на маленькую девочку, и протянула ему
руку:
— Пойдемте позавтракаем куда-нибудь. Вы, наверное, умираете с голоду
после долгой дороги.
Взявшись за руки, они медленно пошли прочь. Узкие и изящные ступни Оливии
осторожно ступали по раскаленному песку.
— Вы очень устали?
Питер снова рассмеялся, вспоминая свое изнеможение в тот момент, когда он
приехал.
— Нет, я уже отдохнул. Добравшись до Ла-Фавьера, я проспал примерно три
часа, когда приехал. Когда вы рядом, мне не нужно много спать.
Они вошли в маленький ресторан и заказали омлеты, круассаны и кофе. Это была
ароматная, роскошная еда, и Питер с аппетитом набросился на нее. Оливия ела
медленно, запивая свой завтрак крепким черным кофе.
— Я все еще не верю, что вы сюда приехали, — тихо произнесла она.
Она выглядела умиротворенной, но немного печальной. Энди никогда бы ничего
подобного не сделал. Даже в самом начале их отношений.
— Я пытался сказать вашему мужу о том, что вы здесь, — честно
признался Питер, и Оливия страшно разволновалась:
— Что? Вы сказали ему, где я, по-вашему, нахожусь?
Ей совершенно не хотелось, чтобы Энди приехал сюда. В том, что здесь
оказался Питер, не было ничего плохого. На самом деле она была даже рада
видеть его тут, но к встрече с Энди она была совершенно не готова. Именно он
и был основной причиной ее побега.
— В итоге я ничего ему не сказал, — быстро успокоил ее
Питер. — Я хотел, но меня не пустили в ваш номер. Там была тайная
полиция, телохранители, и у меня сложилось впечатление, что у них там какие-
то переговоры.
— Я уверена, что это не имеет ко мне никакого отношения. У Энди
сверхъестественное чутье на такие вещи, и он точно знает, когда надо
беспокоиться, а когда нет. Поэтому-то я и не стала оставлять ему записку. Я
понимаю, что, может быть, была не права, но он знает меня достаточно хорошо,
чтобы чувствовать, что со мной все в порядке. Я не думаю, что он
действительно верит в версию о похищении.
— Мне тоже так показалось, когда я стоял под дверью вашего
номера, — медленно произнес Питер. Там не было и следа паники, которую
можно было бы ожидать, если бы она действительно оказалась в опасности.
Питер быстро понял, что Эндерсен Тэтчер не слишком волнуется, и именно это
заставило его приехать сюда. — Вы не хотите позвонить ему,
Оливия? — обеспокоенно спросил он, считая своим долгом хотя бы
предложить ей это.
— Со временем я это сделаю. Но еще не знаю, что ему скажу. И не уверена
в том, что должна вернуться, хотя на короткое время мне скорее всего
придется это сделать. Я должна ему кое-что объяснить.
Но что объяснять: что она больше не хочет с ним жить, что когда-то она
любила его, а теперь все прошло, что он не оправдал ее надежд, ее ожиданий?
Возвращаться ей было некуда. Оливия поняла это ночью, когда вставила ключ в
дверь и почувствовала, что просто не может повернуть его. Она должна была
сделать давно задуманное — оставить его. Оказалось, что для него она больше
ничего не значит уже много лет. Большую часть времени он совершенно не
замечал ее существования. Теперь это стало окончательно ясно.
— Вы хотите от него уйти? — осторожно спросил Питер, когда они
закончили есть. Это было совершенно не его дело, но ведь он проехал десять
часов на машине только для того, чтобы убедиться, что она жива и здорова.
Это давало ему право по крайней мере на минимум информации, и она это
прекрасно сознавала.
— Да, наверное.
— Вы уверены? В том мире, в котором вы вращаетесь, это может вызвать
сенсацию.
Не большую, чем если меня здесь обнаружат в вашем обществе, —
засмеялась Оливия, заставив своего собеседника поперхнуться. Спорить с этим
было трудно. Его собеседница вновь посерьезнела. — Скандал меня не
пугает. Это просто хлопушка, как детские игрушки во время Хэллоуина. Дело не
в этом. Политика — это не для меня. Мне многое уже пришлось выдержать, и я
знаю, что говорю. Президентские выборы я просто не переживу.
— Вы думаете, что в следующем году он будет рваться в Белый дом?
— Возможно. Даже более чем вероятно. Но если он пойдет на это, я не
смогу быть с ним рядом. Да, я перед ним в долгу, но не до такой степени. Он
хочет от меня слишком многого. Когда мы встретились, у нас были верные
представления о жизни, и я знаю, что Алекс тоже много для него значил, хотя
он никогда не был рядом, когда его сын и я в нем нуждались. Но в большинстве
случаев я готова была его понять.
Я думаю, перемены начались, когда погиб его брат. В нем что-то словно
отмерло после этого. Ради политики Энди отринул все, чем он был и что его
волновало. А я так не могу. И не понимаю, почему я обязана делить с ним эту
тяжесть. Я не хочу оканчивать свои дни так же, как моя мать, которая
постоянно пьет, страдает от мигреней, ночных кошмаров, ужаса перед
журналистами. У нее все время трясутся руки, и она больше всего на свете
боится скомпрометировать моего отца. Никто не может все время жить в таком
напряжении. Она очень изменилась внутренне, но выглядит она всегда
потрясающе. Макияж, пластические операции — все это скрывает ее страх. Папа
таскает ее с собой на все свои встречи, лекции, публичные выступления и
турне. Если бы мать могла говорить правду, она бы призналась, что ненавидит
его за все это, но она никогда так не поступит.
Он разрушил ее жизнь. По-хорошему, нужно было уходить от него много лет
назад, и если бы она это сделала, ей, возможно, удалось бы остаться цельным
человеком. У меня такое ощущение, что она не пошла на развод по единственной
причине — чтобы не провалить ему выборы.
Питер слушал ее с серьезным лицом, глубоко задетый ее словами.
— Если бы я знала, что Энди будет заниматься политикой, я бы никогда не
вышла за него замуж. Я сама виновата: должна была бы догадаться, —
печально закончила Оливия.
— Но вы же не могли знать, что его брата убьют и он сам в это
втянется! — сказал Питер, пытаясь оставаться справедливым.
Может быть, я просто ищу оправдания, а на самом деле все развалилось бы и
без того. Кто знает!.. — Она пожала плечами и отвернулась к окну.
Рыбацкие шхуны доплыли едва ли не до горизонта, став похожими на игрушечные
кораблики. — Здесь так красиво... Если бы я могла жить в этом месте
всегда!
Она говорила так, как будто действительно задумала это.
— Правда? И если вы уйдете от него, вы приедете сюда?
А он, сидя холодными зимними вечерами на кухне в Гринвиче, будет
представлять ее себе — на песчаном берегу, в шуме прибоя.
— Может быть, — ответила она, все еще не уверенная до конца в
своих намерениях. Все равно ей придется вернуться в Париж и поговорить с
Энди, хотя ей совершенно не хотелось это делать. Поскольку миф о ее
похищении будет развиваться своим чередом в течение двух дней, можно себе
представить, в какой цирк превратит сенатор возвращение своей жены.
Вчера я говорил с Кейт, — тихо сказал Питер, прерывая размышления
Оливии о муже. — Это был несколько странный разговор после всего того,
о чем мы с вами беседовали прошлой ночью. Я всегда защищал все ее
действия... и ее отношения с отцом, хотя они мне и не очень нравились. Но
после ночи на Монмартре меня это стало крайне раздражать.
Он чувствовал, что может быть с ней совершенно откровенен и говорить обо
всем, что думает. У Оливии была открытая, глубокая душа; она вела себя очень
тактично, стараясь не ранить его, и Питер чувствовал это.
— Позавчера она обедала с ним. Вчера — совместный ленч. Этим летом она
хочет провести с ним два месяца неразлучно. Иногда мне кажется, что она
вышла замуж за него, а не за меня. По-моему, я всегда это чувствовал.
Единственное, чем я себя утешал, — это тем, что у нас все складывается
хорошо, что у нас замечательные сыновья и ее отец дал мне полную свободу в
том, что касается бизнеса.
Как ни странно, произнося эти слова, Питер вдруг почувствовал, что эти
казавшиеся ему столь значительными плюсы их с Кейт жизни на самом деле не
имеют такой огромной ценности.
— Он действительно дает вам полную свободу? — Оливия задала этот
вопрос в лоб, чего она не осмеливалась делать во время их разговора в
Париже. Но на этот раз Питер сам заговорил на эту тему. И теперь они знали
друг друга гораздо лучше. Его приезд в Ла-Фавьер сблизил их.
— В большинстве случаев — да. Чаще всего.
Питер замолчал, потому что они ступили на опасную почву. Она была готова
уйти от Энди по своим собственным причинам, но Питер не имел никакого
желания разрушать корабль своей семейной жизни. В этом он совершенно не
сомневался.
— А если испытания
Викотека
будут неудачными? Что тогда будет делать
Фрэнк?
— Я надеюсь, что он не откажется от него. Нам нужно будет только
провести дополнительные исследования, хотя это, конечно же, обернется
огромными расходами.
Говоря это, он многое замалчивал, но и на самом деле трудно было
представить, что Фрэнк пойдет на попятную. Он считал
Викотек
блестящим
проектом. Просто нужно будет сообщить в ФДА, что они не готовы.
— Все мы иногда идем на компромиссы, — тихо произнесла
Оливия. — Проблемы начинаются тогда, когда мы думаем, что их слишком
много. Может быть, так было и в вашем случае? Или для вас это не имеет
значения до тех пор, пока вы счастливы?
Глаза Оливии расширились. Сейчас она спрашивала его не как женщина, а как
друг.
— Наверное, — несколько озадаченно ответил Питер. — Я всегда
так думал, Оливия, но если быть честным, то, слушая вас, я снова задаю себе
этот вопрос. Я уступал ей во многом — где жить, где должны учиться мальчики,
где проводить отпуск. Всякий раз я думал: а какая разница? Может быть,
проблема во мне. И я бы, наверное, не придавал этому значения, если бы Кэти
была со мной в трудные минуты, но вчера, слушая ее, я понял, что ей до меня
нет никакого дела. Она либо на каком-нибудь заседании комитета, либо занята
работой по дому, либо общается с отцом. Так было всегда, по крайней мере с
того момента, когда дети отправились в интернат, или даже раньше. Но я был
так занят, что совершенно не замечал этого. И теперь — абсолютно неожиданно
— после восемнадцати лет мне не с кем поговорить. И вот, оказавшись во
французской деревушке, я говорю с вами о том, чем никогда не мог бы
поделиться с ней... потому что я не могу ей доверять. Для меня это очень
тяжелое признание, — печально продолжал он, — но все же... — Он со
значением посмотрел на Оливию и взял ее руку в свои. — Я не хочу
расставаться с ней. И даже никогда об этом не думал. Я не могу вообразить
себе жизни отдельно от нее и наших детей... Но я внезапно понял то, чего
никогда не знал или в чем боялся себе признаться. Я стал совершенно одиноким
человеком.
Оливия тихо кивнула. Ей было хорошо знакомо это чувство. Обо всем этом
нетрудно было догадаться еще во время разговора с Питером в Париже. Но тогда
она была уверена в том, что он этого не сознает. Все просто шло своим
чередом, пока он неожиданно для себя не оказался в месте, о существовании
которого до вчерашнего дня и не подозревал. Питер посмотрел на Оливию с
подкупающей искренностью:
— Что бы я ни чувствовал и как бы себя ни вел, я не уверен, что у меня
хватит сил расстаться с ней. В этой истории еще столько всего нужно
распутать...
Одна мысль о том, чтобы начать жизнь сначала, угнетала его.
— Это будет нелегко, — мягко сказала Оливия, думая о себе и все
еще держа его за руку. То, что он говорил, не могло ухудшить ее мнение о
нем. Наоборот, в душе ее только крепло уважение к нему за то, что он
способен в этом признаться. — Мне на вашем месте тоже было бы трудно.
Но вы по крайней мере можете сказать, что вели с ней совместную жизнь, пусть
она в какой-то момент и треснула. Она рядом, она разговаривает с вами, она
по-своему заботится о вас, даже если эта забота ограниченна или она слишком
привязана к своему отцу. Но ведь Кейт хранит преданность вам и вашим детям.
Вы живете вместе, Питер, пусть даже эта жизнь далека от совершенства. У нас
с Энди нет ничего. И не было в течение многих лет. Он покинул меня почти в
самом начале.
Питер подозревал, что это более чем правда, и не пытался защищать его.
— Тогда вам, может быть, стоит оставить его.
Он чувствовал, что судьба Оливии волнует его, потому что она казалась такой
ранимой и хрупкой. Ему не хотелось оставлять ее одну, даже здесь, в этой
забытой Богом деревушке. Расстаться с ней навсегда? Это невозможно себе
представить. Всего за два дня она стала для него очень важным человеком, и
он не мог себе представить жизнь без разговоров с ней. Легенда, на которую
он натолкнулся в лифте отеля, обрела плоть.
— А почему бы вам не поехать на время к родителям, подождать, пока все
успокоится, а потом вернуться сюда?
Он пытался как-то помочь ей, придумать какие-то варианты, и Оливия
улыбнулась. Теперь они действительно стали друзьями — сообщниками по
преступлению.
— Может быть, вы правы. Я не уверена в том, что у моей матери хватит
сил справиться со всей этой ситуацией, в особенности если отец попытается
бороться со мной и встанет на сторону Энди.
— Вот это новость! — неодобрительно сказал Питер. — И вы
думаете, что он так и поступит?
— Может быть. Политики, как правило, держатся друг за друга. Мой брат
соглашается со всем, что делает Энди, просто из принципа. А отец всегда
поддерживает его. Им это очень удобно, а нам — противно. Мой отец считает,
что Энди должен баллотироваться в президенты. Поэтому я не думаю, что папа
одобрит мое дезертирство. Это повредит Энди или вообще лишит его шансов на
победу. Разведенный президент — это немыслимо. Я-то думаю, что таким образом
я только окажу ему услугу, потому что работа президента — это кошмар. Жизнь
в аду. Я в этом абсолютно не сомневаюсь. А меня это просто убьет.
Питер кивнул, удивляясь тому, что он все это с ней обсуждает. Несмотря на то
что его жизнь, особенно в последнее время, когда начались эти проблемы с
Викотеком
, стала достаточно сложной, по сравнению с ее существованием она
была проще некуда. По крайней мере в его частную жизнь никто не лез. А
каждое движение Оливии становилось достоянием публики. И в его семье никто
не намеревался заниматься общественной деятельностью за исключением Кейт с
ее комитетами. Оливия, наоборот, была связана родственными узами и с
губернатором, и с сенатором, и с конгрессменом, а в будущем — возможно, и с
президентом, в том случае если она не уйдет от своего мужа.
— И вы думаете, что сможете остаться его женой — я имею в виду, если он будет баллотироваться?
— Я не знаю. Это будет настоящее предательство с его стороны. Но все
возможно. Конечно, если я сойду с ума или если он свяжет меня и запрет в
шкафу, я останусь с ним. Он сможет сказать окружающим, что я впала в спячку.
Питер улыбнулся, расплатился за неожиданно дешевый завтрак, и они не спеша
вышли из ресторана, держась за руки.
— Если он так поступит, то я снова приду вас спасать, —
усмехнувшись сказал он.
Они уселись на низкой пристани, болтая ногами. На нем все еще была белая
рубашка и брюки от костюма, что рядом с шортами и голыми ногами Оливии
выглядело несколько смешно.
— Так вот ради чего вы приехали? — спросила она, кладя голову ему
на плечо. — Чтобы спасти меня?
На лице ее было написано удовольствие. Уже много лет ее никто не спасал, и
это был достойный жест.
— Я думал, что я... вы знаете, вам грозила опасность. Я имею в виду
похитителя или террориста — в общем, того парня в белой рубашке, который
пошел за вами на Вандомской площади. Он показался мне очень подозрительным
типом, и я решил, что самое время вас спасать.
Питер улыбался, купаясь в лучах горячего солнца. Они сидели рядышком, словно
загорающие дети.
— Мне нравится такая погода, — сказала она и предложила вернуться
на побережье. — Мы можем пойти в гостиницу, переодеться и искупаться.
Питер только рассмеялся. Его наряд явно не подходил для плавания.
— А мы можем купить вам шорты или плавки. Стыдно упускать такую погоду.
Питер задумчиво посмотрел на нее. Конечно, было стыдно упускать множество
всего, помимо погоды, но существовали определенные границы, выходить за
которые было нельзя.
— Я должен возвращаться в Париж. На дорогу сюда я потратил почти десять
часов.
— Не будьте смешным. Неужели вы проделали такой путь только ради
завтрака со мной? Кроме того, вам нечего делать в Париже, кроме как ждать
звонка от Сушара, который может и вовсе не объявиться сегодня. Вы можете
позвонить в
Ритц
и оставить сообщение или связаться с ним отсюда.
— Да, вы хорошо придумали, — сказал он, смеясь над тем, как быстро
она расправилась с его обязанностями.
— Возьмите номер в гостинице, где я живу, а завтра мы оба отсюда
уедем, — продолжала Оливия как ни в чем не бывало. Она явно решила
отложить свой отъезд еще на день, но Питер вовсе не был уверен в том, что
должен позволять ей это, хотя ее приглашение было более чем соблазнительно.
— А вам не кажется, что стоит по крайней мере позвонить ему? —
тихо спросил Питер.
Они шли по берегу — рука в руке — под палящим солнцем. Он посмотрел на
сияющую Оливию и понял, что никогда еще в жизни не испытывал такой свободы.
— Это совершенно ни к чему, — ответила она без тени
раскаяния. — Подумайте, какую рекламу он на этом заработает, сколько
сочувствия и внимания перепадет на его долю! Такие вещи портить нельзя.
— Вы слишком долго вращались в политических кругах, — неожиданно
для себя самого рассмеялся Питер, садясь на песок. Оливия растянулась рядом
с ним. К этому моменту он уже избавился от туфель и носков, держа их в руках
и чувствуя себя настоящим лодырем. — Вы сами мыслите как политик.
— Ничего подобного. Даже в самых худших своих проявлениях я не
настолько плоха. Мне ничего не нужно. Единственное, что мне хотелось иметь,
я потеряла. И теперь у меня больше ничего не осталось.
Это была самая печальная фраза, которую когда-либо слышал Питер. Нетрудно
было догадаться, что Оливия говорит о своем ребенке.
— В один прекрасный день у вас может появиться еще один ребенок,
Оливия. — Питер говорил тихо. Она лежала на песке с закрытыми глазами,
как будто таким образом можно было спрятаться от боли. Но в уголках глаз
Оливии блестели слезы, и Питер осторожно вытер их. — Наверное, это было
ужасно... Мне так жаль вас...
Ему хотелось заплакать вместе с ней, крепко обнять и избавить ее от всей той
боли, которую она испытала за последние шесть лет. Но, глядя на нее, Питер
чувствовал, что не в состоянии ей помочь.
— Это было ужасно! — прошептала она, не открывая глаз. —
Спасибо вам, Питер... за то, что вы мой друг... за то, что вы здесь.
Оливия открыла глаза и посмотрела на него. Взгляды их встретились — и
встретились надолго. Ему пришлось преодолеть немалое расстояние, чтобы
доехать до нее, и, внезапно оказавшись вдвоем в этой маленькой французской
деревушке, скрытые ото всех посторонних глаз, они вдруг поняли, что нужны
друг другу — настолько, насколько возможно, насколько у них хватит смелости.
Опершись на локоть, Питер разглядывал ее и думал, что никогда ничего
подобного ни к кому не испытывал и никогда не знал женщину, хоть немного
похожую на нее. И он чувствовал, что не может думать ни о ком и ни о чем,
кроме нее.
— Я хочу быть с вами, — тихо повторял он, гладя пальцами ее лицо и
губы, — и я имею на это право. Что со мной? Все как будто в первый раз.
Питер ощущал почти физическую боль от ее присутствия, и тем не менее Оливия
была своего рода бальзамом, способным заживить его раны. Он не понимал, что
с ним происходит, но это было сладостное и неповторимое ощущение.
— Я знаю это, — просто сказала она. Нутром, душой, сердцем — она
знала о нем все. — Но я от вас ничего не жду. Вы уже сделали для меня
больше, чем кто-либо другой в последние десять лет. Я не могу просить о чем-
то еще... и я не хочу, чтобы вы были несчастны, — добавила она,
печально глядя на него. В какой-то степени она знала о жизни больше, чем
он, — о скорби, потерях, о боли, но главным образом — о предательстве.
Ш-ш-ш!.. — прошептал Питер, прикладывая палец к ее губам. Потом он
наклонился, обнял ее и поцеловал. Их здесь никто не мог увидеть, остановить
или сфотографировать. Никому не было дела до того, чем они занимаются.
Казалось, все те предрассудки и препятствия, которые они привезли с собой,
смыла морская волна, накатывавшаяся на песчаный берег. Их дети, их су
...Закладка в соц.сетях
