Жанр: Любовные романы
Неожиданный роман
...?
Он кивнул и, выбираясь из машины, послал матери воздушный поцелуй, как его
научили сестры. Лиз помахала в ответ рукой и не спеша поехала в контору.
Этот день в округе Марин выдался теплым и солнечным, но дальний конец моста
через залив скрывался в тумане. Лиз подумала, что в Сан-Франциско, должно
быть, довольно прохладно. И все же это был чудесный день, и когда она
неожиданно подумала о Джеке, ее как будто что-то кольнуло прямо в сердце.
Время от времени Лиз еще испытывала подобные приступы боли, особенно когда
видела что-то, что они оба любили. Но к тому моменту, когда она добралась до
офиса, яркие солнечные лучи сумели рассеять мглу в ее сердце, и Лиз
чувствовала себя почти нормально. Но только почти, ибо что бы она ни делала,
чем бы ни занималась, она все равно тосковала.
— Есть что-нибудь важное? — спросила она у Джин, входя в кабинет,
где на столе была разложена сегодняшняя корреспонденция. Два письма от
клиентов, с которыми она встречалась на прошлой неделе; два послания от коллег-
адвокатов, которые просили позвонить, чтобы посоветоваться по поводу того
или иного дела, а еще две открытки от неизвестных адресатов.
Последним Лиз взяла в руки листок бумаги, на котором было написано:
Звонила
ваша мать. Просила связаться с ней, срочно
.
Тихонько вздохнув, Лиз села к телефону. Сначала она поговорила с теми, кто
просил ее позвонить по делу, и только потом набрала номер матери.
— Как там девочки? — спросила Хелен, взяв трубку. — Они не
капризничали насчет лагеря?
— Нет, нисколько, — заверила ее Лиз. — Я вчера отвезла их в
Монтеррей, и, по-моему, они были просто счастливы — ведь там оказалось
столько их друзей!
Питер работает, у него тоже все нормально. Ну а Джеми остался со мной. Днем
он ходит в летний лагерь при школе, а по вечерам возвращается домой.
— А ты сама, Лиз? Как насчет тебя?..
— Что — насчет меня?
— Все то же, Лиз!.. Ты решила, что ты будешь делать со своей жизнью? Не
кажется ли тебе, что пора что-то изменить в твоем су-щест-во-ва-ни-и? —
Последнее слово она произнесла подчеркнуто по слогам.
— Я пока ничего не собираюсь менять в своей жизни, мама. Я работаю,
воспитываю детей, занимаюсь домашними делами... — Интересно, задумалась Лиз,
чего ждет от нее мать? Чтобы она записалась в отряд астронавтов?
— Вот я и говорю: это не жизнь, а существование.
Тыква на грядке живет более насыщенно, чем ты!
— Мама, ради бога, мне вполне хватает того, что у меня есть.
— Этого мало, — безапелляционно заявила Хелен. — Особенно для
женщины в твоем возрасте. Тебе сорок один год, ты молода, но не настолько,
чтобы позволить себе тратить время впустую. Ты должна встречаться с
мужчинами!
О боже, только этого и не хватало! Если Лиз о чем-то и думала, так это о
том, чтобы провести интрижку.
Она не собиралась об этом думать! В глубине души Лиз все еще ощущала себя
женой Джека; именно поэтому она по-прежнему носила обручальное кольцо.
— Господи, мама, о чем ты говоришь?! Ведь прошло только шесть месяцев с
тех пор, как... Кроме того, я слишком занята, чтобы заниматься подобной
ерундой.
Но дело было, конечно, не в том и не в другом. Просто когда-то Лиз поклялась
себе, что не изменит Джеку с другим мужчиной, и намеревалась придерживаться
этой клятвы даже теперь. Особенно теперь.
— За те же шесть месяцев некоторые женщины успевают не только выйти
замуж, но и развестись. Полгода, детка, это очень, очень много!
— Девятнадцать лет — тоже приличный срок, мама.
Но ты почему-то так и не вышла замуж. Или, может быть, ты с кем-нибудь
встречаешься?
— Я для этого слишком стара, — отрезала Хелен, хотя обе знали, что
она не только не считала себя старухой, но и на самом деле не была
ею. — А вот ты — нет.
И ты прекрасно знаешь, что еще можешь изменить свою жизнь так, чтобы и тебе,
и всем было хорошо!..
Да, подумала Лиз. Продать дом. Бросить работу.
Найти себе мужа и так далее, и тому подобное... Ее мать обожала раздавать
советы — очень хорошие, по ее собственному мнению, советы. От кого только
Лиз не слышала таких советов. Умом она понимала, что, возможно, эти люди не
так уж не правы, но прислушиваться к тому, что они говорили, она не
собиралась.
— Кстати, когда у тебя отпуск? — спросила мать.
— Наверное, в августе. Я собиралась отвезти детей на озеро Тахо.
— Прекрасная мысль. Поездка, безусловно, пойдет тебе на пользу. Это именно то, что тебе нужно.
— Спасибо, мама. А теперь извини — мне нужно работать. — Она
действительно хотела побыстрее положить трубку, пока Хелен не заговорила о
чем-нибудь еще. Тем для разговоров у нее всегда было предостаточно, и все
они были достаточно щекотливыми.
— Да, вот еще что, ты уже убрала вещи Джека? — Хелен как будто не
слышала ее. Впрочем, она всегда пропускала мимо ушей то, чего не хотела
слышать.
— Нет, — ответила Лиз и вздохнула. — Мне вполне хватает
места, так что они мне не мешают.
— Мешают, дорогая. Они мешают тебе прийти в себя! — перебила
Хелен. — И ты сама отлично это знаешь!
— Ловко у тебя выходит, мама. Мне, значит, мешают, а тебе нет. Разве
папины костюмы не висят в твоем стенном шкафу до сих пор?
— Это совсем другое. Мне просто некуда их убрать.
— Убрать? Для кого? Зачем их вообще хранить? — Обе знали, что
здесь был тот же самый случай, но Хелен ни за что бы в этом не призналась.
— Я не готова убрать их, мама, — сказала Лиз.
И, возможно,
никогда не буду готова
, — добавила она мысленно. Лиз страшно было
подумать, что когда-то наступит такой момент, когда она захочет выбросить из
своего дома вещи Джека. Она не могла этого сделать, как не могла сказать ему
прощай
.
— Пока ты этого не сделаешь, тебе не станет лучше! — предупредила
мать.
— Мне уже лучше, — сердито возразила Лиз. — Намного лучше. И
вообще — я сама решу, как мне поступить с его вещами.
— И когда это будет?
— Я сама пойму — когда.
— Ты просто не хочешь разговаривать об этом, вот и все, — заявила
Хелен. — Но в глубине души ты понимаешь, что я права.
Почему права? Кто сказал, что она права? Кто решил, что необходимо
обязательно выбросить вещи Джека?
И снова Лиз почувствовала болезненный
укол в сердце. Нет, беседы с матерью нисколько не успокаивали ее, а только
смущали.
— Я позвоню тебе в выходные, — пообещала Лиз, начиная терять
терпение.
— Старайся все-таки поменьше работать, — попросила Хелен. — Я
по-прежнему считаю, что тебе было бы лучше оставить практику, но...
— Возможно, в конце концов мне так и придется поступить, потому что ты
не даешь мне работать.
— Ну хорошо, Лиз, хорошо. Только не сердись. Поговорим в воскресенье.
Попрощавшись с матерью, Лиз повесила трубку и долго сидела неподвижно, глядя
в окно. Она думала о Джеке и о том, что сказала ей мать. Убрать вещи Джека,
отбросить прошлое, отсечь его одним ударом и попытаться начать жизнь заново
— все это она слышала уже не раз. В этом была своя логика, но Лиз знала, что
не сможет этого сделать. Она все еще испытывала слишком сильную боль, а вид
костюмов Джека, висящих в кладовой, дарил ей своеобразное утешение. Порой
она заходила туда, чтобы прикоснуться к рукаву его пиджака, вдохнуть
знакомый запах лосьона после бритья, и тогда ей начинало казаться, что Джек
вовсе не умер, что он все еще с нею, и вот, может быть, сейчас он войдет в
спальню и засмеется, как бывало... Единственное, на что она в конце концов
решилась, это спрятать подальше его бритвенные принадлежности и выбросить
его зубную щетку. Ей нравилось, что вещи Джека до сих пор находятся в
стенном шкафу. Вздохнув, Лиз решила, когда это начнет ее раздражать, тогда
она и подумает о том, что с ними делать. Пока же все должно было оставаться
как есть.
— С вами все в порядке? — спросила Джин, заглядывая в кабинет, и
Лиз, слегка вздрогнув, с неловкой улыбкой повернулась к ней.
— Да. Это все моя мама — у нее всегда находится для меня какой-нибудь
совет.
— Матери — они такие. — Джин с понимающим видом кивнула. —
Извините, если помешала, но я хотела напомнить, что после обеда у нас
назначено слушание дела Кемпински.
— Я помню, — улыбнулась Лиз, — хотя не могу сказать, что жду
этого заседания с нетерпением.
Работу Лиз до сих пор старалась строить так, как было при Джеке. Она брала
те дела, которые он бы одобрил и за которые готов был сражаться. Используя
те же критерии, к каким прибегал Джек, Лиз без колебаний отказывалась от тех
дел, от которых отказался бы он, так как по-прежнему считала, что Джек был
лучшим адвокатом, чем она сама. Ей казалось, что она не вправе менять
установленные им стандарты, но порой Лиз все же испытывала сомнения. В
семейном праве было слишком много такого, что было ей не по душе.
Большинство дел вообще представлялось ей незначительными. Подумать только,
взрослые люди не могут договориться, кому достанется гараж, а кому —
прадедушкина качалка. Кодекс чести адвоката вынуждал ее браться и за такие
дела, но ей частенько было трудно совладать с собой, когда она сталкивалась
с неприкрытой алчностью, ненавистью, желанием облить бывшего супруга грязью,
чтобы самому выглядеть невинным как младенец. Постоянно имея дело с людьми,
которые так и норовили нанести удар ниже пояса или побольнее уязвить друг
друга, Лиз часто чувствовала себя угнетенной, подавленной. Джин не могла
этого не замечать. Смерть Джека сильно изменила взгляды Лиз, заставила
пересмотреть свою систему ценностей, и теперь ей просто не хватало сил,
чтобы оставаться такой, как прежде, как бы она этого ни хотела. Разумеется,
Лиз ни за что бы в этом не призналась, но дело обстояло так, что иметь дело
с разводами, дележом имущества и прочими претензиями, которые порой
предъявляли друг другу мстительные супруги, ей было противно.
Но когда после обеда она вошла в зал судебных заседаний, ни одна живая душа
не догадалась бы, что Лиз ненавидит свою работу. Как обычно, она была
собранна, внимательна и вооружена всеми возможными фактами и свидетельскими
показаниями, какие только можно было собрать, чтобы до последнего отстаивать
интересы своей клиентки. И, как и в большинстве случаев, дело было выиграно,
хотя претензии миссис Кемпински к бывшему мужу самой Лиз казались просто
смехотворными. Как бы там ни было, по окончании слушаний судья поблагодарил
ее за блестящую подготовку дела и за то, что она сумела убедительно доказать
— выдвинутый противной стороной встречный иск не имеет под собой никаких
оснований.
Было почти пять часов, когда Лиз наконец вернулась в контору. Ответив еще на
несколько деловых звонков, она заторопилась, чтобы вернуться домой хотя бы к
половине шестого.
— Вы уже уходите? — спросила Джин, входя в ее кабинет с новой
кипой бумаг, которые только что прибыли со специальным курьером. Это были
документы, которые могли пригодиться Лиз в самое ближайшее время для
очередного дела о разводе и поступили от одного из самых уважаемых
детективных бюро Сан-Франциско.
— Мне нужно пораньше попасть домой, чтобы потренировать Джеми. В этом
году он снова собирается участвовать в Специальной олимпиаде для детей-
инвалидов.
— Это замечательно, миссис Сазерленд, — сказала Джин. Ради Лиз она
продолжала поддерживать все традиции и высокие стандарты, установленные
Джеком как для клиентов, так и для нее самой. Лиз не хотела никаких перемен,
и Джин организовывала ее рабочий день точно так же, как было при Джеке.
Единственное, от чего Лиз отказалась, это от привычки работать в кабинете
мужа, хотя эта комната, выходившая окнами на восток, всегда нравилась ей
больше. Она велела Джин запереть дверь и почти никогда не входила туда,
разве только ей необходимо было разыскать какую-то бумагу.
Лиз словно ждала, что Джек вернется и снова сядет за свой стол, чтобы
разобрать какое-то новое, запутанное дело. Поначалу это казалось Джин
странным, но со временем она привыкла и перестала обращать на запертую дверь
внимание. В отличие от Лиз она не заходила , туда вовсе, поскольку все
нужные ей бумаги лежали у нее в столе.
— Увидимся завтра. — Лиз кивнула Джин на прощание и выскользнула
за дверь.
Когда она вернулась домой, Джеми уже ждал ее.
Кэрол привезла его из лагеря и дала ему чаю с бисквитами. Лиз успела
переодеться в джинсы и майку и спуститься вниз. Через пять минут оба были
уже на просторном заднем дворе, где Джек когда-то устроил яму с песком для
прыжков в длину.
— Ну что ж, начнем, пожалуй, — сказала Лиз, растягивая вдоль ямы
рулетку.
Джеми разбежался и прыгнул. Прыжок вышел слабеньким, и он сам это понял.
Опустив голову, Джеми подошел к Лиз и, ковыряя землю носком кроссовки,
пробормотал:
— У меня не получается...
Он выглядел так, словно уже проиграл. Джеми, похоже, готов был отступиться,
хотя они едва начали.
Лиз решила, что настал тот самый случай, когда она обязана настоять.
— Ты можешь прыгать лучше, — жестко сказала она. — Смотри,
как надо.
Она отошла подальше, разбежалась и прыгнула, стараясь, чтобы прыжок был не
особенно далеким, но максимально правильным по исполнению.
— А теперь я покажу, как прыгнул ты...
Разбегаясь, она нарочно переваливалась из стороны в сторону, словно ей не
хотелось никуда прыгать, и неловко оттолкнулась от стартовой черты левой
ногой. В результате она
улетела
на каких-нибудь два с половиной ярда, и
Джеми, не сдержавшись, фыркнул.
— Ну, понял, в чем разница? — Лиз знала, что Джеми гораздо лучше
воспринимает картинку, чем слова, и надеялась, что ее представление вышло
достаточно наглядным. — Ну-ка, попробуй еще!
Во второй раз Джеми прыгнул немного лучше, и Лиз удовлетворенно кивнула.
— Давай, давай еще, — подбодрила она сына.
Через некоторое время на задний двор вышла Кэрол.
— Ну, как успехи? — осведомилась она, и Джеми с мрачным видом
покачал головой.
— Не очень хорошо. Наверное, мне не стоит даже выходить на старт.
— Ничего подобного, — твердо сказала Лиз. Она очень хотела, чтобы
Джеми не только участвовал в олимпиаде, но и победил — ведь она знала, как
много это для него значит. Когда он тренировался с отцом, он однажды выиграл
серебро
в беге на сто ярдов и
бронзу
в прыжках в длину. Она не
сомневалась, что ему по плечу по крайней мере повторить этот успех. Она
велела сыну попробовать снова, и на этот раз он прыгнул намного удачнее.
— Вот видишь, — сказала Лиз. —
Я хочу победить, но, даже
если этого не случится, я клянусь, что буду стараться
, — напомнила она
ему слова клятвы юных спортсменов-олимпийцев.
После этого Джеми повторил прыжок еще несколько раз, затем они перешли к
бегу. Джеми дважды промчался через двор, длина которого составляла чуть
больше ста ярдов, и оба раза показал вполне приличное время. Бег на короткие
дистанции всегда давался ему лучше, чем прыжки в длину, — он был
быстрее, чем большинство мальчиков, с которыми ему приходилось
соревноваться, к тому же во время бега не так нужна была координация
движений, и ему удавалось лучше сосредоточиться на том, что он делает.
Несмотря на задержку умственного развития, Джеми умел собираться, как никто
другой; этой зимой он наконец-то выучился читать и ужасно этим гордился.
Теперь он читал все, что попадалось под руки, — надписи на пакетах с
овсянкой, вывески в витринах магазинов, ярлычки от новых платьев сестер,
листовки, которые рекламные агенты засовывали под стеклоочистители машины
Лиз, и даже деловые письма, которые она оставляла на кухонном столе или на
холодильнике. Насколько Лиз помнила, ни один из ее детей не любил читать так
сильно и не читал так много, как Джеми.
В семь вечера Лиз решила, что на сегодня, пожалуй, хватит, но Джеми уговорил
ее позаниматься еще хотя бы десять минут, и в результате они закончили
только в половине восьмого.
— Не будем так уж спешить — у нас впереди еще целый месяц, —
сказала Лиз, помогая сыну стащить через голову мокрую от пота майку. —
Вовсе не обязательно загонять себя насмерть в первый же вечер.
— Как ты не понимаешь, мама, ведь я должен победить! — с
негодованием возразил Джеми. — Кроме того, папа всегда говорил, что
тренироваться надо до тех пор, пока можешь стоять на ногах. А я все еще
могу! — добавил он простодушно, и Лиз не сдержала улыбки.
— Думаю, нам все же стоит прерваться на ночь.
Пока ты еще действительно держишься на ногах, — сказала она. — А
завтра обязательно потренируемся еще.
— О'кей, — в конце концов согласился Джеми.
На самом деле он неплохо потрудился и совершенно выбился из сил. Но когда
они вошли в кухню, где ждал приготовленный Кэрол ужин, Джеми вновь оживился.
Жареный цыпленок с картофельным пюре, глазированная морковь и яблочный пирог
были его любимыми блюдами.
— Ум-м, как вкусно! — воскликнул он, уписывая за обе щеки пюре, а
затем пирог. При этом он не переставал болтать с матерью о том, как будет
участвовать в олимпиаде и постарается занять одно из первых мест.
Усталость вскоре взяла свое, и сразу после ужина Джеми отправился в ванну, а
потом — спать. Лиз не возражала. Она видела, что у сына уже слипаются глаза.
К тому же завтра ему предстояло рано вставать и снова ехать в лагерь. У Лиз
тоже были кое-какие дела. Поцеловав Джеми на ночь, она взяла кейс с бумагами
и поднялась к себе в спальню.
Там она положила кейс на кровать и заглянула в кладовую. Кладовой они с
Джеком называли встроенный стенной шкаф — такой большой, что в него можно
было входить, как в комнату. Вдоль одной его стены висели ее вещи, а
напротив — вещи Джека. Сейчас, остановившись перед ними, Лиз сразу
вспомнила, что сказала ей этим утром мать.
На протяжении всего дня она очень старалась принять точку зрения Хелен, но
стоило ей снова вдохнуть знакомый запах, почувствовать под пальцами плотное
тепло добротной шерстяной ткани, как знакомая тоска стиснула ее сердце. Нет,
решила Лиз, она не расстанется с его вещами еще очень долго, быть может,
никогда!
Джек, любая память о нем все еще значили для нее слишком много, чтобы она
могла добровольно расстаться хоть с одной запонкой, хоть с одним носовым
платком. Ее чувство было таким сильным, что Лиз даже испытала легкий приступ
неприязни к матери и ко всем, кто пытался отнять у нее память о Джеке.
Шагнув вперед, она зарылась лицом в пиджак, который все это время бессознательно поглаживала рукой.
От пиджака все еще пахло Джеком, и Лиз спросила себя, сколько пройдет лет,
прежде чем этот запах окончательно выветрится, исчезнет. Она знала, что рано
или поздно так и случится, но сама мысль об этом была настолько невыносима,
что она поскорее прогнала ее от себя.
Лиз не слышала, как дверца шкафа-кладовки отворилась и внутрь заглянул
Питер. Она заметила его присутствий, только когда он осторожно тронул ее за
плечо, и подскочила от неожиданности.
— Ах, это ты... — пробормотала она, оборачиваясь. Боже, Питер, как ты
меня напугал!..
— Не стоит этого делать, мама, — серьезно сказал он, глядя на ее
заплаканное лицо. У него в глазах тоже стояли слезы, а нижняя губа дрожала
как у маленького, но взгляд был совсем взрослым, а голос — уверенным и...
властным.
— Почему? — спросила она, и Питер протянул вперед руки и прижал ее
к себе. Повзрослев сразу на несколько лет в день, когда не стало его отца,
он был теперь не только ее сыном, но и другом. Лиз все чаще обращалась к
нему за поддержкой и советом.
— Я все еще очень сильно скучаю по нему, — честно призналась она,
и Питер кивнул.
— Я знаю. Но если ты будешь ходить сюда и плакать, этим ты ничего не
изменишь. Слезами горю не поможешь, только сделаешь хуже себе. И нам
тоже, — добавил он, решив, что так действие его слов будет
сильнее. — Еще недавно, — признался он после небольшой
паузы, — я сам приходил сюда, чтобы делать то же, что ты сейчас, но
потом мне всегда бывало так плохо, что я перестал. Мне кажется, разумнее
всего было бы собрать папины вещи и убрать куда-нибудь. В подвал, например.
Или в гараж. Если хочешь, я тебе помогу, — тут же предложил он.
— Твоя бабушка тоже так говорит, — печально кивнула Лиз. — Но
я не хочу. Не хочу и не могу!
— Тогда не надо, — неожиданно согласился Питер. — Не будем
спешить. Когда ты будешь готова, ты сама скажешь.
— Что, если я никогда не буду готова?
— Будешь. И я уверен — когда такой момент настанет, ты это сразу
поймешь.
Лиз медленно высвободилась из его объятий и, поглядев на Питера снизу вверх,
медленно улыбнулась.
Боль отступила, и ей стало намного легче — быть может, от того, что ее
собственный сын оказался таким взрослым и мудрым.
— Я люблю тебя, мама.
— Я тоже люблю тебя, дорогой. Спасибо, что поддержал меня и остальных.
Питер кивнул, и они вернулись в комнату. Лиз посмотрела на брошенный на
кровать
дипломат
с бумагами, но работать не хотелось. Питер был прав:
после того, как она вспоминала Джека, трогала его костюмы и вдыхала запах
его одеколона, ей действительно становилось хуже, хотя в первые минуты она и
получала некоторое облегчение. Но потом все начиналось сначала. Снова
наваливались тоска, одиночество, боль, которые были намного сильнее, чем
раньше. Питер первым открыл это; именно поэтому он перестал заглядывать в
кладовку в поисках утешения.
— Почему бы тебе не устроить себе небольшой праздник? — спросил
Питер. — Скажем, просто принять ванну, посмотреть кино по телику или
сделать что-то в этом роде?
— Мне нужно работать, — виновато сказала Лиз.
— Работа не убежит, — мудро заметил он. — Если бы папа был
жив, он бы обязательно сводил тебя в ресторан или еще куда-нибудь. Даже он
не работал каждый вечер, как работаешь ты.
— Возможно, но все-таки он работал достаточно много. Больше, чем я, во
всяком случае, тогда.
— Но ты все равно не можешь быть собой и им одновременно и выполнять все, что вы делали вдвоем.
Одному человеку это не под силу. К тому же ты — это ты, и будет лучше, если
ты это, гм-м... останешься собой.
— Ума не приложу, когда ты успел стать таким взрослым! —
улыбнулась Лиз, но они оба, конечно, знали ответ. Питер вырос и возмужал в
одно рождественское утро примерно шесть месяцев назад. Ему пришлось сделать
это быстро, чтобы помочь матери, брату и сестрам. Даже девочки при всем их
легкомыслии изрядно повзрослели за прошедшие шесть месяцев; Меган делала
первые, неуклюжие пока попытки помогать матери.
Лиз знала, что, пока ее дочери будут в лагере, ей будет их не хватать. Но, с
другой стороны, они заслуживали того, чтобы немного отдохнуть и отвлечься
после всего, что им пришлось пережить. Им всем не помешала бы смена
обстановки.
В конце концов Питер ушел к себе, а Лиз села на кровать и разложила на
покрывале бумаги. Она уже привыкла работать допоздна — главным образом
потому, что ложиться спать ей все еще было тяжело. Каждый раз, лежа в
темноте без сна, Лиз начинала одну и ту же битву с воспоминаниями, в которой
до сих пор не научилась выигрывать.
В час ночи, когда Питер давно уже спал, она наконец погасила свет, а заснула
где-то в начале третьего, чтобы в семь быть уже на ногах. Она отвезла Джеми
в лагерь, потом отправилась на работу, разобрала бумаги, сделала около
дюжины телефонных звонков, продиктовала несколько писем и в половине шестого
вечера опять была дома.
Все повторилось еще раз. Стоя на заднем дворе с секундомером в руках, Лиз
засекала время, за которое Джеми успевал пробежать заранее отмеренный
стоярдовый отрезок дорожки, и думала о том, насколько приятно ее
времяпрепровождение. Дети, работа, работа, дети, короткий сон — и снова все
сначала. На данном эта
...Закладка в соц.сетях
