Жанр: Любовные романы
Колесо судьбы
...mdash; Как я уже
сказал, это не для меня. Я хочу малость порезвиться.
— Тебе не жаль на это времени?
— Жду не дождусь желанной свободы.
С не меньшим нетерпением Тана ожидала ответа на свое заявление. В мае ей
сообщили, что она принята. Она даже получила право на неполную стипендию;
кроме того, у нее были сбережения.
— Я выбрала свой путь.
Они с Гарри сидели на лужайке возле ее общежития.
— Ты уверена, что не ошиблась?
— Как никогда прежде. — Они обменялись долгими взглядами, думая о
скорой разлуке.
Она поехала в Гарвард на церемонию выпуска, где лила обильные слезы — о
Гарри, об ушедшей из жизни Шарон Блейк, о Джоне Кеннеди, убитом семь месяцев
тому назад, о людях, которых она встречала, и о тех, с кем никогда не
встретится. Заканчивалась некая эра в жизни их обоих. На своей собственной
выпускной церемонии она снова плакала, как и ее мать. Приехал даже Артур
Дарнинг. А Гарри сидел в заднем ряду, делая вид, что старается завоевать
симпатии молоденьких девушек-новичков. Однако его взоры были прикованы к
Тане. Сердце его устремилось ей навстречу и вслед за тем упало, когда он
подумал, что их пути отныне разойдутся. Они неизбежно пересекутся вновь, и
он будет ждать этого. Он всем сердцем желал ей удач на ее пути. Пусть ей
будет хорошо и спокойно в Калифорнии! Но это так далеко — у него защемило
сердце при одной мысли об этом. Однако другого выхода нет — он должен ее
отпустить... пока. Слезы выступили у него на глазах, когда она спускалась со
сцены, держа в руках диплом бакалавра, такая юная и свежая, с большими
зелеными глазами, блестящими золотистыми волосами и яркими губами, которые
он так страстно мечтал поцеловать целых четыре года. Когда он поздравлял ее,
эти самые губы скользнули по его щеке, и на какой-то миг — всего на один миг
— он ощутил ее близость, заставившую его вздрогнуть.
— Спасибо, Гарри! — В ее глазах стояли слезы.
— За что? — спросил он, едва сдерживаясь, чтобы не заплакать.
— За все.
На них надавили стоявшие вокруг люди, и счастливый момент был утрачен. Гарри
показалось, что ее оторвали от него насильно. С этого момента началась их
раздельная жизнь.
Часть вторая
ЖИЗНЬ НАЧИНАЕТСЯ В этот раз дорога до аэропорта показалась нескончаемой. Тана взяла такси.
Джин решила проводить ее. Бесконечное молчание, короткие отрывистые фразы,
словно автоматные очереди вдогонку противнику, скрывшемуся в кустах... Но
наконец они приехали. Джин так настаивала на том, чтобы заплатить за такси,
словно это была последняя возможность что-то сделать для своей девочки,
единственный в жизни шанс. Видно было, что она с трудом сдерживает слезы.
Тана сдавала багаж.
— И это все, что ты взяла с собой, родная? — Джин нервно
повернулась к дочери, и Тана кивнула, улыбаясь.
Ей тоже было трудно в это утро. Не надо больше притворяться. Долго-долго она
еще не приедет домой. Ну разве что на каникулы, на пару дней. А если ей
удастся зацепиться в Боалте, скорее всего она больше никогда не будет жить в
своем доме. Когда она ездила учиться в
Грин-Хиллз
или в Бостонский
университет, ей не приходилось решать жилищную проблему, а сейчас она была
готова уехать насовсем. Но на лице Джин застыло выражение паники. То самое
выражение, что она носила вот уже двадцать три года, с тех пор, как Энди
Робертc ушел на войну. Понимание того, что ничто и никогда уже не будет по-
прежнему.
— Ты ведь позвонишь мне вечером, дорогая, не забудешь?
— Нет, мама, не забуду. Но на будущее не могу обещать, —
улыбнулась Тана. — Если верно все, что я слышала, то полгода у меня
времени не будет вздохнуть.
Она уже предупредила мать, что на Рождество приехать не сможет, да и дорога
слишком дорога. Джин с этим смирилась. Она надеялась, — может быть,
Артур купит ей билет, чтобы слетать к дочери, но тогда нечего и думать о
том, чтобы провести Рождество вместе с ним. Ах, жизнь так нелегка. А для
многих она — одни трудности.
Ожидая объявления посадки, они выпили по чашке чаю, смотрели, как улетают
самолеты. Тана не раз ловила на себе пристальный взгляд матери. Двадцать два
года мать заботилась о ней, формально сейчас это кончалось, и обеим было
нелегко.
Неожиданно Джин взяла дочь за руку и посмотрела ей в глаза:
— Ты действительно хочешь именно этого, Тэн?
— Да, мама, — спокойно ответила Тана.
— Ты уверена? Тана улыбнулась:
— Конечно. Знаю, тебе это покажется странным, но я хочу именно этого.
Никогда еще я не была так уверена, хотя мне придется нелегко.
Джин нахмурилась и задумчиво покачала головой. Странное время для такого
разговора, перед ее отъездом, и место странное, среди множества людей, ну
что ж, они сейчас здесь... Джин снова подняла глаза на дочь и высказала то,
что было у нее на сердце:
— Такая карьера больше подходит мужчине. Я никогда не думала...
— Я знаю, — печально ответила Тана, — ты хотела бы, чтобы я
была вроде Энн. (Энн жила в Гринвиче с отцом, у нее только что родился
первенец. Муж ее был полноправным партнером в фирме
Шерман и Стерлинг
,
имел
Порше
, а Энн —
Мерседес
— седан. Любая мать мечтала бы о таком
счастье для дочери.) — Но это не для меня, мама. Я никогда не стремилась к
такой жизни.
— Но почему? — не могла понять Джин. Возможно, в чем-то она
ошиблась. Наверное, это ее вина.
Тана покачала головой:
— Может быть, мне нужно что-то большее. Может быть, я хочу, чтобы это
было достижением моим, а не моего мужа. Не знаю, но мне кажется, что я не
могла бы быть счастлива, имей я все, что есть у Энн.
— Я думаю, что Гарри Уинслоу влюблен в тебя, голос матери звучал мягко,
но Тана не хотела вслушиваться в слова.
— Ты ошибаешься, мама. (Ну вот, опять начинается.) Мы очень любим друг
друга, нежно, по-дружески, но не влюблен он в меня, и я тоже нет.
Тана хотела вовсе не этого. Он ей нужен как брат, как друг.
Объявили посадку на самолет. Джин кивнула и ничего не сказала. Она
предприняла последнюю попытку изменить решение Таны, но ничего не могла
предложить взамен: ни увлекательной жизни, ни мужчины, ни подарка, перед
которым нельзя устоять, — все равно ничто не заставило бы ее дочь
отказаться от своего пути. Тана взглянула в глаза матери, потом крепко
обняла ее и шепнула на ухо:
— Мам, я так хочу. Я уверена. Клянусь.
Попрощались. Тане казалось, будто она улетает в Африку. Словно в другой мир,
в другую жизнь, — в каком-то смысле так оно и было. Мать горевала,
разрывая сердце Таны. Джин не утирала слез, струящихся по щекам, махала
рукой. Поднимаясь на борт самолета, Тана крикнула:
— Я позвоню вечером!
— Но уже никогда не будет по-прежнему, — шептала про себя Джин,
глядя на закрывающиеся двери, на отъезжающий трап, на гигантскую птицу,
набиравшую разбег и наконец оторвавшуюся от земли. И долго-долго глядела ей
вслед, пока та не превратилась в сверкающую точку. Вышла на улицу, чувствуя
себя очень маленькой и очень одинокой, остановила такси и поехала назад в
контору, туда, где Артур Дарнинг нуждался в ее помощи.
Хоть кто-то пока еще нуждается в ней. Но она боялась возвращаться домой
сегодня. И так будет не только сегодня, а еще несколько лет.
Когда Тана вышла в аэропорту Окленда, он показался ей маленьким и
дружелюбным. Меньше, чем в Бостоне и Нью-Йорке, и гораздо больше всего
Йолана, где вообще не было аэропорта. Она взяла такси до студгородка Беркли,
загрузила весь свой багаж, получила ключ от своей комнаты (комнату сняли
специально для нее: это входило в стипендию), распаковала вещи и огляделась:
все было по-другому, новым и незнакомым. В этот прекрасный теплый солнечный
день люди в джинсах, свободных летящих рубашках — кто в чем — выглядели
такими спокойными. Так и мелькали шорты и футболки, сандалии, кеды,
кроссовки, тапочки, а то и босые ноги.
Еврейские принцессы
из Нью-Йорка в
своих дорогих шерстяных и кашемировых нарядах от Бергдорфа не маячили здесь,
не то что в Бостонском университете. Ходи в чем хочешь — так было принято, и
можно было встретить все что угодно, кроме опрятного костюмчика. И во всем
чувствовалось какое-то возбуждение.
Тана с приятным оживлением оглядывалась вокруг. Это оживление не покинуло ее
и тогда, когда началась учеба, и следующий месяц: она радостно переходила из
одного кабинета в другой, весело бежала домой и погружалась в учебники до
поздней ночи. Единственным местом, куда она еще заходила, была библиотека.
Ела она обычно у себя в комнате или на бегу. За этот первый месяц она
похудела на два с половиной килограмма, хотя в этом не было необходимости. И
одно только было хорошо в таком насыщенном расписании: она не тосковала по
Гарри так сильно, как ожидала. Три года они ходили буквально рука об руку,
даже когда учились в разных школах, и вот вдруг его нет рядом, хотя он и
звонит в свободные часы.
В этот день, пятого октября, она сидела у себя; в дверь постучали и позвали
к телефону. Она решила, что это опять мать, и ей очень не хотелось
спускаться. Завтра предстоял зачет по договорному праву, и по другому
предмету надо было написать реферат.
— Узнай, кто это. Можно ли перезвонить?
— Хорошо, сейчас, — дежурная ушла, вернулась. — Это из Нью-
Йорка.
Опять матушка
.
— Я позвоню сама.
— Он сказал, что это невозможно.
Он? Гарри?
Тана улыбнулась. Для него она готова даже отвлечься от учебы.
— Сейчас приду.
Она схватила с кресла смятые джинсы, натянула и побежала к телефону,
застегивая по дороге.
— Алло?
— Что, черт побери, ты делаешь? Развлекаешься на четырнадцатом этаже с
каким-нибудь парнишкой? Я уже целый час торчу здесь, Тэн.
Ее натренированное ухо уловило его раздражение и то, что он пьян. Уж она-то
хорошо его знала.
— Прости, пожалуйста. Я была у себя, читала. И вообще, я думала, что
это мама.
— Тебе не повезло.
Его голос звучал необычно серьезно.
— Ты в Нью-Йорке? — Тана улыбалась, она была счастлива слышать его
голос.
— Да-а.
— Я думала, ты до следующего месяца не вернешься.
— Я и не вернулся. Я приехал повидать своего дядю. По всей видимости,
он решил, что ему нужна моя помощь.
— Какого дядю? — Тана была в недоумении: Гарри никогда о нем
раньше не говорил.
— Мой Дядюшка Сэм. Помнишь, тот, на плакатах, в нелепом красно-синем
костюме, с длинной седой бородой?
Нет, он явно напился, и Тана рассмеялась было, но смех тут же замер на ее
губах. Он не шутил. О господи...
— Какого дьявола, что ты имеешь в виду?
— Меня призвали, Тэн.
— О, черт.
Она закрыла глаза. Да, повсюду только и было слышно: Вьетнам... Вьетнам... У
каждого было свое мнение по этому поводу... Задать им как следует...
Держаться от этого подальше... Вспомните, что произошло с французами...
Давай, вперед!.. Сиди дома... Жесткие меры... Война... Невозможно было
разобраться в том, что происходит, но, что бы это ни было, ничего хорошего
оно не сулило.
— На кой черт ты приехал сюда? Почему ты не остался у себя?
— Не хотел. Отец даже предложил отмазать меня, если сможет, в чем я
сомневаюсь: есть все-таки что-то, чего даже его деньги не купят. Но это не в
моем духе, Тэн. Не знаю, может быть, втайне я хотел попасть туда и быть хоть
чуточку полезным.
— Придурок. Господи, да ты даже хуже. Тебя могут убить. Хоть это ты
понимаешь? Гарри, возвращайся во Францию, — она уже кричала на него,
кричала на Гарри в Нью-Йорке, стоя в коридоре. — Почему, черт побери,
тебе не поехать в Канаду или не прострелить себе ногу... сделать что-нибудь,
не участвовать в этом. Сейчас ведь 1964-й, а не 1941 год. Не будь таким
благородным, ничего в этом нет благородного, ты, задница.
Возвращайся. — Глаза ее наполнились слезами, она боялась спросить о
том, что хотела узнать. Но надо. Она должна знать. — Куда тебя
посылают?
— В Сан-Франциско. (Сердце ее сжалось.) Сначала туда. Часов на пять.
Хочешь встретить меня в аэропорту, Тэн? Пообедаем или что-нибудь еще
придумаем. Мне нужно в какой-то Форт-Орд к десяти вечера, а я прилетаю в
три. Мне сказали, что от Сан-Франциско туда часа два езды... — Его голос
затих, оба они думали об одном и том же.
— И что потом? — внезапно охрипшим голосом спросила Тана.
— Полагаю, Вьетнам. Чудненько, а?
Она вдруг почувствовала раздражение.
— Ничего в этом чудненького, ты, тупоумный сукин сын. Надо было тебе
идти со мной учиться на адвоката. Но ты вместо этого захотел порезвиться и
обнюхать все бордели Франции. А теперь нате вам, пожалуйста, отправляешься
во Вьетнам, чтобы тебе отстрелили яйца...
По щекам ее катились слезы, и никто в холле не осмеливался пройти мимо нее.
— Однако у тебя это звучит завлекательно.
— Болван.
— Ну, и что еще новенького? Ты еще не влюбилась?
— Как будто у меня есть время. Я только и делаю, что читаю. Когда
прилетает твой самолет?
— Завтра в три.
— Я приеду.
— Спасибо.
Его голос опять зазвучал по-юношески, а когда Тана увидела его на следующий
день, он показался ей бледным и усталым, уже не выглядел так хорошо, как в
июне, и этот его краткий визит прошел нервно и натянуто. Она не знала, что с
ним делать. Но пять часов — это не слишком много. Сначала она привезла его к
себе в Беркли, потом они поехали в Чайнатаун пообедать, немного погуляли, и
Гарри все время посматривал на часы. Ему надо было успеть на автобус. Он
решил не брать такси до Форт-Орда, но это сокращало время, которое можно
было провести вместе. Они не смеялись так, как бывало, оба были расстроены.
— Гарри, почему ты это делаешь? Ты мог бы откупиться.
— Это не по мне, Тэн. Уж это ты должна понимать. И, может быть, в
глубине души я думаю, что поступаю правильно. Есть, видимо, во мне какой-то
патриотизм, о котором я и не подозревал.
Сердце Таны упало.
— Ради бога, никакой это не патриотизм. Это не наша война, — ее
ужаснуло, что, вероятно, был какой-то выход, а он его не использовал. Он
показал себя с той стороны, которая ей была неведома. Беспечный Гарри
повзрослел, и теперь она видела в нем мужчину, прежде ей незнакомого.
Упрямого и сильного. И хотя то, что он собирался сделать, страшило его, было
ясно: он знает, чего хочет.
— Думаю, скоро это станет нашей войной, Тэн.
— Но почему ты?
Они долго сидели молча, и день пролетел слишком быстро. Прощаясь, она крепко
обняла его и взяла обещание, что он будет звонить, как только выдастся
случай. Но прошло шесть недель, а он не звонил, и к этому времени начальная
подготовка кончилась. Он собирался вернуться в Сан-Франциско, повидать ее,
но вместо поездки на Север стал готовиться к отправке на Юг.
Позвонил в субботу:
— Вечером я отправляюсь в Сан-Диего, а в начале недели — в Гонолулу.
У нее как раз был зачет, вырваться на пару дней в Сан-Диего никак нельзя.
— Проклятье! А в Гонолулу ты побудешь хоть немного?
— Наверняка нет.
Она тут же почувствовала: он что-то утаивает от нее.
— Что это значит?
— Это значит, что к концу следующей недели меня пошлют в Сайгон.
Его голос звучал холодно и твердо, как сталь, — совсем не похоже на
Гарри. Она недоумевала, как это случилось. Именно этому удивлялся и он,
каждый день все эти шесть недель.
Я считаю, просто повезло
, — говорил
он в шутку друзьям, но ничего шуточного в этом не было; когда ожидали
вручения предписания, напряжение стало настолько ощутимым, что страшно было
произнести лишнее слово. Никто не осмеливался говорить о своих чувствах,
меньше всего те, кому повезло с распределением, может, другие не так
удачливы. А Гарри был одним из неудачников.
— Скотство, конечно, но так уж оно есть, Тэн.
— Твой отец знает?
— Я звонил вчера вечером. Никому не известно, где он. В Париже думают,
что он в Риме. В Риме думают, что он в Нью-Йорке. Я пытался позвонить в
Южную Африку, но потом решил насрать на сукиного сына. Рано или поздно сам
узнает, где я. (Почему, черт возьми, у него такой отец, которого невозможно
поймать? Тана попыталась бы даже разыскать его, будь он другим, но он всегда
казался ей не тем человеком, с которым хочется познакомиться.) Я написал ему
по лондонскому адресу и оставил записку у
Пьерра
в Нью-Йорке. Это все, что
я мог сделать.
— Вероятно, это даже больше, чем он заслуживает. Гарри, я могу что-
нибудь сделать?
— Молись за меня.
Похоже, он не шутил, и Тана была потрясена. Это невозможно. Гарри, ее лучший
друг, ее брат, по сути, ее двойник, — и его посылают во Вьетнам. Ее
охватила паника, доселе ей неизвестная, и абсолютно ничего нельзя было
поделать.
— Позвонишь мне еще перед отъездом?.. И из Гонолулу?..
Глаза ее наполнились слезами.
А если с ним что-нибудь случится? Нет, —
она стиснула зубы, — не надо позволять себе даже думать об этом. Гарри
Уинслоу непобедим, и он принадлежит мне, часть моего сердца отдана ему
. Но,
постоянно ожидая звонков, несколько дней она ходила как потерянная. Он
звонил дважды до отъезда из Сан-Диего.
Прости, что долго не звонил, был
занят, совсем затрахался, триппер, наверное, подхватил, ну и черт с ним
.
Почти всегда он был пьян, а на Гавайях, откуда тоже пару раз позвонил,
вообще не просыхал, а потом он уехал — в безмолвие, джунгли и бездны
Вьетнама. Ее воображение рисовало опасности, которым он подвергался, а позже
стали приходить веселые разухабистые письма о жизни в Сайгоне, о
проститутках, наркотиках, уютных некогда гостиницах, изящных девушках, о
том, что ему пригодился его французский, — и она стала успокаиваться.
Старина Гарри, он нисколько не меняется: что в Кембридже, что в Сайгоне —
один и тот же. Тана успешно сдала все экзамены, прошел День Благодарения и
первые два дня рождественских каникул, которые она провела у себя в комнате
в окружении груды книг, и вот около семи вечера кто-то заколотил в ее дверь:
— Вас к телефону.
Мать часто звонила ей, и Тана знала почему, хотя они не говорили об этом.
Праздники были трудным временем для Джин. Артур никогда не проводил с нею
много времени, и все-таки она надеялась на лучшее. Всегда находились
оправдания и причины, он посещал вечеринки, на которые не мог пригласить ее.
Тана даже подозревала, что у него есть и другие женщины, а теперь еще Энн с
мужем и ребенком, и, может быть, Билли тоже с ними, а Джин просто не была
членом семьи, несмотря на то, что уже много лет она все время рядом.
— Сейчас приду, — отозвалась Тана, натягивая халат и спускаясь к
телефону.
В холле было холодно, а на улице туманно. Туманы так далеко на Востоке —
редкое явление, но иногда случались такие ненастные ночи.
— Алло?
Она ожидала услышать мать, и то, что это был Гарри, ее ошеломило. Его голос
был хриплым и очень усталым, будто он провел на ногах всю ночь, и
неудивительно, если он сейчас в городе. Казалось, что он очень близко.
— Гарри?.. — Ее глаза наполнились слезами. — Гарри! Это ты?
— Ну да, кто же еще? — Он почти зарычал, и она ясно представила —
почти почувствовала — прикосновение его заросшего подбородка.
— Ты где?
Мимолетная пауза.
— Здесь. В Сан-Франциско.
— Когда ты прилетел? Боже, если бы я знала, я встретила бы тебя.
Гарри вернулся, какой чудесный рождественский подарок!
— Да только что.
Это не правда, но легче сказать так, чем объяснять, почему сразу не
позвонил.
— Слава богу, что ты там не задержался. — Тана была так счастлива
слышать его голос, что и не пыталась сдержать слез. Она плакала и улыбалась,
и Гарри на том конце тоже. Он уже и не надеялся снова услышать ее, и любил
ее еще больше, чем раньше. Сейчас он даже не был уверен, что ему удастся
скрыть свое чувство. Но придется постараться ради нее да и ради себя
самого. — Почему тебя так скоро отпустили?
— Думаю, я устроил им там веселенькую жизнь. И жратва тухлая, и
девчонки вшивые. Черт, я дважды подцепил мандавошек и самый гнусный триппер
за всю свою жизнь... — Он попробовал рассмеяться, но было слишком больно.
— Кретин. Ты что, вообще не можешь вести себя как следует?
— Нет, если есть выбор.
— И где ты сейчас? Опять пауза.
— Да вот, меня ремонтируют у Леттермана.
— В больнице?
— Ага.
— Из-за триппера? — Она произнесла это так громко, что две девушки
в холле оглянулись, и она рассмеялась. — Слушай, ты невыносим. Ты самый
гадкий человек из всех, кого я знаю, Гарри Уинслоу Четвертый или как тебя
там. Тебя можно навестить или мне тоже грозит подцепить это? — Она все
еще смеялась, а его голос звучал все так же хрипло и устало:
— Да, только не садись на мой стульчик.
— Не волнуйся, не буду. Я даже не подам тебе руки, пока ты свою не
прокипятишь. Одному богу известно, где она только не побывала.
Он улыбнулся. Было чертовски здорово слышать опять ее голос.
Тана взглянула на часы:
— Можно приехать прямо сейчас?
— Тебе что, нечего больше делать в воскресный вечер?
— Я собиралась заняться любовью со стопкой книг по юриспруденции.
— Вижу, ты осталась такой же забавницей, как прежде.
— Да, но я гораздо умнее тебя, болван, и меня никто не посылал во
Вьетнам.
Опять какое-то странное молчание, и когда Гарри заговорил снова, в его
голосе не было улыбки.
— И слава богу, Тэн. — Слушая его, она ощутила неприятный холодок,
пробежавший по позвоночнику. — Ты правда хочешь приехать ко мне сейчас?
— Черт возьми, конечно. Ты что, думаешь, я не приеду? Я просто не хочу
подхватить триппер, и только.
Он улыбнулся:
— Я буду пай-мальчиком.
Но надо было что-то ей сказать... сейчас, пока она не приехала... иначе
будет несправедливо.
— Тэн...
Он осекся. Пока он никому ничего не сказал. Даже с отцом еще не говорил:
того нигде не могли найти, хотя Гарри знал, что в конце недели он должен
быть в Гстааде, где всегда проводил Рождество, — с Гарри или без него.
Для него Швейцария была неотделима от Рождества.
— Тэн... У меня кое-что похуже триппера... Странный холод заледенил ее
спину, она закрыла глаза.
— Да-а? И что же?
Она хотела, чтобы он этого не говорил, хотела, чтобы он смеялся, чтобы был
здоров, если с ним что-то случилось, но поздно... уже не вернешь слов, не
закроешься от правды...
— Меня немножко подстрелили...
Голос его надломился, и она почувствовала внезапную боль в груди, борясь с подступившими рыданиями.
— Да ну? Значит, ты поперся туда именно для этого? — Она еле
сдерживала слезы, да и он тоже.
— Да как-то ничего лучшего не нашлось. Девчонки там, честно говоря,
смотреть не на что... — его голос стал печальным и мягким, — не
сравнить с тобой, Тэн.
— Господи, тебе, должно быть, все мозги продырявили.
Они немного посмеялись, но, казалось, холод от ее босых ног превратил всю ее
в ледышку.
— Значит, Леттерман, так?
— Ага.
— Я буду через полчаса.
— Не спеши. Я никуда не ухожу.
И долго еще не сможет никуда пойти. Но Тана ни о чем не догадывалась,
натягивая джинсы, всовывая ноги в туфли, не замечая какие, выныривая из
черного свитера с высоким воротом, продираясь расческой через гриву волос,
хватая с изножья кровати гороховую куртку. Сейчас же к нему, посмотреть, что
с ним...
Меня немножко подстрелили...
Только эти слова звучали в ее
голове, когда она ехала в автобусе в город и когда поймала такси до больницы
Леттермана в Президио. Дорога заняла около часа, но она мчалась изо всех
сил, и уже через пятьдесят пять минут после того, как повесила трубку,
входила в больницу.
У женщины в регистратуре она спросила, где палата Гарри, на что та попросила
уточнить, в каком он отделении, и Тане очень хотелось ответить
в
трипперном
, но сейчас ей было не до шуток и уж совсем расхотелось шутить,
когда она подошла к дверям с табличкой
Нейрохир...
Закладка в соц.сетях
