Жанр: Любовные романы
Колесо судьбы
...е матчи!..
Ее красивая белокурая подруга улыбнулась в темноте, внезапно вспомнив о чем-
то.
— Хочешь поехать со мной в Гарвард на весенние каникулы?
— Зачем? — Шарон облокотилась на подушку и с интересом уставилась
на Тану. Та рассказала ей о Гарри Уинслоу. — Он, похоже, нормальный
парень. Ты влюблена в него?
— Нет.
— Почему?
Последовала пауза, значение которой было понятно им обеим.
— Сама знаешь.
— Нельзя мучить себя этим всю жизнь, Тэн.
— Ты заговорила, как моя мать. Она задалась целью устроить мою помолвку
хоть завтра, лишь бы только нашелся кто-нибудь, кто захочет на мне жениться,
купить мне дом и наградить меня детьми.
— А что сказать об этих
сидячих забастовках
, где нас забрасывают
тухлыми яйцами? Тебе это нравится больше?
— Конечно же, нет.
— Твой гарвардский друг, видать, симпатичный?
— Да. — Тана улыбнулась при мысли о нем. — Он мне очень
нравится — как друг. Это самый честный и искренний человек изо всех, кого я
встречала.
Он позвонил ей спустя несколько дней, и она лишний раз поняла, чем он ей
симпатичен. Он представился владельцем исследовательской лаборатории в
Йолане, которая якобы проводит эксперименты над девушками.
— Мы пытаемся выяснить уровень интеллекта молодых леди в сравнении с
юношами, — сказал он, изменив голос. — Мы, разумеется, понимаем,
что он невысок, но...
Она вовремя узнала его голос, не успев дать волю своему негодованию.
— Ну вы и болтун!
— Привет, малютка! Как жизнь?
— Нормально.
Поговорив немного, она передала трубку Шарон. Девушки стояли у телефона и
разговаривали с ним по очереди, пока наконец Шарон не ушла наверх, а Тана
продолжала говорить и не могла наговориться. Это был не диалог влюбленных,
скорее Гарри напоминал заботливого брата. Через два месяца частых звонков
они сделались самыми близкими друзьями. Гарри выражал надежду увидеться с
ней по весне. Она пыталась привлечь к этому Шарон, однако безуспешно. Тана
было решилась уговорить свою мать и пригласить подругу к себе домой, но
Мириам Блейк звонила дочери, почитай, каждый вечер: на Пасху был назначен
грандиозный слет негров в Вашингтоне, всенощное бдение со свечами в защиту
гражданских прав, и мать хотела, чтобы Шарон в нем участвовала. Она считала,
что это станет важным событием в их жизни.
Теперь не время для
каникул
, — сказала она. Шарон была страшно подавлена, когда подруги
покидали
Грин-Хиллз
.
— Тебе просто надо было ответить отказом, Шар. — Тана взглянула на
подругу и встретила сердитый взгляд ее блестящих черных глаз.
— Ха! Помнишь, как ты
отказалась
от участия в
выездном бале
?
Тана помолчала, потом медленно наклонила голову. Ее подруга права:
невозможно противостоять им все время. Она передернула плечами и смущенно
улыбнулась.
— О'кей, сдаюсь. Мне очень жаль. Я буду скучать без тебя в Нью-Йорке.
— Мне тоже будет тебя недоставать. — Она одарила Тану
ослепительной улыбкой.
В поезде они болтали о разных пустяках и играли в карты. Шарон сошла в
Вашингтоне, а Тана поехала дальше, в Нью-Йорк.
Было темно, и в воздухе пахло весной, когда она вышла из поезда и наняла
такси. Дома все было по-старому, но девушке почему-то стало грустно. В их
квартире абсолютно ничего не менялось и не добавлялось: ни новых драпировок,
ни свежих цветов, которые могли бы порадовать глаз. Всегда одно и то же, из
года в год — та же потертая кушетка, те же чахлые цветы в горшках. Когда она
жила здесь постоянно, это не казалось таким унылым, но теперь — иное дело.
Все теперь выглядело обветшавшим, комнаты будто уменьшились в размерах.
Ее мать еще не вернулась с работы. Тана свалила сумки на пол в своей спальне
и вдруг услышала звонок телефона. Она поспешила обратно в гостиную.
— Алло!
— Говорит Уинслоу. Как дела, малютка? — Это было как глоток
свежего воздуха в душном помещении. Тана заулыбалась.
— Здравствуй!
— Когда ты приехала?
— Только что. А ты?
— Вчера вечером, вместе с двумя сокурсниками. И вот я снова
здесь. — Он обвел взглядом номер, который оставлял за собой его отец в
гостинице
Пьерра
. — Тот же город, та же тюрьма. — Он озорно
улыбнулся в трубку. Они столько узнали друг о друге за время разговоров по
телефону за эти месяцы, что чувствовали себя старыми друзьями. — Давай
приезжай, организуем выпивку. Согласна?
Тана была рада возможности его увидеть.
— Спрашиваешь! Ты где?
— В гостинице
Пьерра
, — сказал он, будто о чем-то не
заслуживающем внимания.
Тана усмехнулась.
— Грандиозно!
— Не слишком. Мой родитель в прошлом году пригласил дизайнера и все
здесь переделал. Теперь это выглядит как обыкновенный притон, но хорошо уже
то, что я могу здесь остановиться, когда приезжаю в Нью-Йорк.
— Твой отец тоже там? — Она была смущена. Гарри иронически
усмехнулся.
— Не смеши меня! Я думаю, что мой предок теперь в Мюнхене, он любит
проводить там пасхальную неделю. Немцы очень ревностно блюдут христианские
праздники, а также осенний праздник урожая. — В его голосе прозвучало
на этот раз нетерпение. — Какая тебе разница? Приезжай, и мы устроим
сабантуйчик. Я велю подать ленч в номер. Что ты хочешь? Заказ надо дать
заранее, его исполнят через два часа.
Это произвело на нее впечатление.
— Я, право, не знаю... Может, гамбургер и коку? Как ты считаешь? —
Ей это было в диковинку, но Гарри, по-видимому, ничуть не смущало окружающее
его великолепие.
Когда она вошла к нему, он лежал на диване с босыми ногами, в джинсах и
смотрел по телевизору футбол. Он сгреб ее в охапку и приподнял над полом,
заключив в свои медвежьи объятия: было несомненно, что он искренне рад ее
видеть, даже больше, чем она могла ожидать. Его пронизала дрожь, когда он
запечатлел братский поцелуй на ее щеке. Наступила некоторая неловкость: им
предстояло перенести ту близость, которая установилась между ними по
телефону, в реальную обстановку. Но это длилось недолго, к концу ленча они
вели себя как закадычные друзья, и Тана явно огорчилась, когда пришло время
уходить.
— Тогда оставайся! Я сейчас обуюсь, и мы махнем в
21
.
— В таком виде? — Она с сомнением оглядела свою клетчатую юбку и
ноги, обутые в мокасины с шерстяными носками. — Мне надо домой: я не
виделась с мамой целых четыре месяца.
— А я уже начал забывать эти семейные ритуалы, — сказал он скучным
голосом.
Он выглядел еще красивее, чем раньше, однако Тана ничего не ощущала к нему,
кроме чувства дружбы, которое все росло с момента их первой встречи. Только
дружба. Она была уверена, что он тоже испытывает к ней чисто платонические
чувства.
Она взяла с кресла свой плащ и повернулась к нему.
— Ты когда-нибудь видишься со своим отцом, Гарри? — Голос ее
прозвучал мягко, в глазах было искреннее сочувствие. Она знала, как он
одинок. Все каникулы он проводил либо у товарищей по университету, либо в
пустой квартире или гостиничном номере. Об отце он упоминал только в
ироническом контексте, рассказывая о его женщинах, собутыльниках, о том, как
он мыкается по разным городам.
— Я вижу его очень редко: наши дороги пересекаются раз или два в год,
как правило, здесь либо на юге Франции. — Это прозвучало очень
впечатляюще, но Тане не составило труда распознать его скрытую печаль. Он
был бесконечно одинок, потому и открыл ей так много. Что-то внутри его
искало выхода, жаждало понимания и любви. В себе она ощущала нечто похожее.
Какая-то часть ее существа страдала от того, что у нее нет полноценной
семьи: отца, сестер, братьев. Только одна мать, одинокая женщина,
посвятившая свою жизнь человеку, который ее не оценил. А у Гарри нет даже и
этого. Тана подумала о его отце с недобрым чувством.
— Какой он?
Гарри пожал плечами.
— Женщины находят его симпатичным... умный... холодный... — Он взглянул
на девушку в упор. — Каким, по-твоему, может быть человек, убивший мою
мать? — Тана съежилась под его взглядом, не находя, что ему ответить.
Она уже жалела, что задала этот вопрос, но Гарри обнял ее за плечи и
проводил до дверей. — Не забивай себе голову, Тэн: это было очень
давно.
Но она не могла последовать его совету, считая, что Гарри не заслуживает
одиночества: он такой красивый, остроумный, такой порядочный... и в то же
время избалованный, дерзкий на язык, дурашливый. Когда они завтракали в
номере в первый раз, он выдавал себя за англичанина; во второй раз вдруг
заговорил с французским акцентом. Официантки не знали, что о нем и думать, а
они с Таной держались за бока от хохота. Можно было предположить, что он
паясничает так везде, и на обратном пути ей вдруг показалось, что ее жизнь
вдвоем с матерью в их унылой квартирке не так уж и плоха.
В любом случае это лучше, чем роскошный и холодный декор в отеле
Пьерра
.
Номера там огромные, повсюду хром и стекло, предметы роскоши, рассчитанные
на толстый кошелек. На полу невероятных размеров белые ковры, на стенах
бесценные произведения живописи — но и только. Никто там его не ждет, когда
он приезжает из университета, никто не будет ждать ни завтра, ни
послезавтра. Гарри всегда остается один на один с батареей бутылок в
холодильнике, с глазу на глаз со шкафом, заполненным дорогими костюмами, да
еще с ТВ.
— Привет, мам, это я! — закричала она с порога. Джин бросилась ей
навстречу и прижала ее к груди.
Лицо матери сияло от счастья.
— О, беби! Ты замечательно выглядишь. — Эта радостная встреча
вновь заставила ее подумать о Гарри и обо всем, чего он лишен, несмотря на
его богатство и громкое имя. У него нет того, что имеет она, Тана. Ей вдруг
нестерпимо захотелось, чтобы он был счастлив. Джин смотрела на дочь такими
счастливыми глазами, что Тана в кои-то веки и сама почувствовала радость
оттого, что она дома. — Я увидела твои сумки и не могла понять, куда ты
подевалась.
— Мне надо было повидаться кое с кем. Я не думала, что ты вернешься так
рано.
— Сегодня я ушла с работы пораньше по случаю твоего приезда.
— Извини, мам.
— К кому ты ездила? — Джин, как всегда, хотелось знать, что делает
ее дочь, с кем встречается, но Тана уже отвыкла давать отчет в своих
поступках. Она помолчала, решая, надо ли рассказывать все. Потом заставила
себя улыбнуться.
— Я была в отеле
Пьерра
, у Гарри Уинслоу. Ты его вряд ли помнишь.
— Как не помнить! — Джин выказала живейший интерес. — Он
сейчас в городе?
— У него там постоянный номер. — Тана сказала это по возможности
безразличным тоном. В глазах матери отразились смешанные чувства. Это
хорошо, что он такой состоятельный и такой солидный, чтобы платить за номер
в дорогой гостинице, однако для Таны бывать там рискованно.
— Вы были одни? — озабоченно спросила Джин. Тана рассмеялась.
— Конечно. Мы ели сандвичи и смотрели ТВ. И то, и другое абсолютно
безопасно, мам.
— И все же... Мне кажется, что тебе не следует... — Она выразительно
посмотрела в глаза своей красавицы дочери.
Лицо Таны помрачнело.
— Он мой друг, мам.
— Он — молодой мужчина. Никогда нельзя предвидеть, что может произойти
в такой ситуации.
— Я знаю это лучше, чем ты думаешь! — Ее глаза вдруг стали
жесткими. Она знала это слишком хорошо. Только случилось такое не в
гостинице, а в заполненном гостями доме ее обожаемых Дарнингов, в
собственной спальне отца Билли. — Я знаю, кому можно доверять.
— Ты слишком молода, Тэн, чтобы судить об этом.
— Нет. Я уже взрослая. — Тана сидела с каменным лицом. То, что
сделал с ней Билли, перевернуло всю ее жизнь. Она теперь имеет печальный
опыт, и если бы почувствовала хоть малейшую опасность со стороны Гарри, то
никогда не вошла бы в его номер, тем более не осталась бы в нем. Интуиция ей
говорила, что его можно не опасаться. Гарри совсем не то, что сын любовника
ее матери. — Мы с ним просто друзья.
— Как ты наивна, Тана! Между юношами и девушками не может быть дружбы. Это противоестественно.
Глаза Таны изумленно распахнулись: она не верила своим ушам.
— Как ты можешь говорить это, мам?
— Но это правда! Если он приглашает тебя в номер, значит, у него есть
что-то на уме. Может, он хочет улучить момент, а ты об этом и не
подозреваешь. — Внезапно она улыбнулась. — Ты считаешь, у него
серьезные намерения, Тэн?
— Что значит
серьезные намерения
? — Тана едва сдерживала
себя. — Говорят тебе, мы только друзья!
— А я говорю, что не верю в такую дружбу. — Теперь Джин улыбалась
почти интригующе. — Знаешь, Тэн, это был бы неплохой улов.
Это было уже слишком! Тана вскочила на ноги и окинула мать презрительным
взглядом.
— Что он, рыба, по-твоему?! Я не хочу никого
ловить
! Я не желаю
выходить замуж, не хочу, чтобы меня продавали, точно вещь. Я хочу учиться и
иметь друзей.
Можешь ты это понять? — В ее глазах стояли слезы, отражавшиеся в глазах
Джин.
— Почему непременно надо так раздражаться по любому поводу? Раньше ты
не была такой, Тэн. — Печальный голос матери разрывал ей сердце, но она
уже не владела собой.
— Раньше ты не давила на меня так.
— Разве я на тебя давлю? — Джин страшно обиделась. — Ведь я
тебя почти не вижу, Тэн. Мы встречаемся два раза в полгода, какое же может
быть давление?
— Еще какое!
Выездной вечер
, намеки в адрес Гарри, бесконечные
разговоры о том, что надо не упустить добычу,
пристроиться
, — что
это, по-твоему? Ради всего святого, мам! Мне только восемнадцать лет.
— Тебе уже почти девятнадцать. А что впереди? Когда же ты собираешься
думать об этом, Тэн?
— Не знаю. Может быть, никогда. И что из того? Может, я вообще не хочу
выходить замуж. Если мне хорошо, какое кому дело?
— Матери до всего есть дело, Тэн. Я хочу видеть тебя женой хорошего
человека, хочу, чтобы у тебя был свой дом, были дети...
Джин теперь плакала в открытую: она всегда хотела этого для самой себя и в
конце концов осталась одна... Любимый человек навещает ее лишь изредка, а
теперь она теряет и дочь... Она наклонила голову и зарыдала. Тана подошла и
крепко ее обняла.
— Не надо, мам, перестань... Я знаю, что ты хочешь мне добра, но позволь мне идти своим путем.
Мать посмотрела на нее огромными грустными глазами.
— Ты хоть понимаешь, кто такой Гарри Уинслоу?
— Да, — негромко ответила ей Тана. — Он мой друг.
— Его отец — один из богатейших людей в Соединенных Штатах. Даже Артур
Дарнинг нищий в сравнении с ним. —
Артур Дарнинг! — невесело
подумала Тана. — Единственное мерило всему
.
— Ну и что?
— Ты представляешь себе, какая жизнь у тебя может быть с ним?
Тану охватила грусть — за мать и за самое себя. Джин не понимает главного в
жизни и, вероятно, не понимала никогда. При всем том она сумела дать дочери
многое, и Тана чувствовала себя обязанной ей. Однако в дни каникул девушка
редко виделась с матерью. Не признаваясь ей в этом, она почти каждый день
встречалась с Гарри. Ее страшно разозлили сказанные Джин слова:
Ты хоть
понимаешь, кто он такой?
Как будто Тане есть до этого дело! Интересно,
сколько вокруг него людей, которые подходят к нему с такой меркой? Наверное,
это очень противно, когда тебя оценивают по твоей громкой фамилии.
Один раз она осторожно спросила Гарри об этом, когда они отправились на
пикник.
— Тебе это не претит, Гарри? Тебя не раздражают те люди, которые ищут
знакомства с тобой только потому, что ты Уинслоу? — Ей казалось это
ужасным, а он лишь пожал плечами. Они лежали на траве в Общественном парке,
и он грыз яблоко.
— Так уж устроены люди, Тэн. Когда они видят сильных мира сего, это
приводит их в восторженное состояние. Я уже насмотрелся на окружение моего
отца.
— Они его не раздражают? Гарри глядел на нее с улыбкой.
— Не думаю, чтобы его это трогало: он слишком бесчувственный. Я вообще
сомневаюсь, что он может испытывать эмоции.
Тана уставилась на него в немом изумлении.
— Неужели он в самом деле такой, каким ты его представляешь?
— Такой. Даже еще хуже.
— Тогда почему ты другой? Он рассмеялся.
— Наверное, мне просто повезло. А может, я унаследовал гены матери.
— Ты все еще помнишь ее? — Она спросила об этом впервые; Гарри посмотрел куда-то мимо нее.
— Иногда... очень смутно... Я не уверен, Тэн. — Он повернулся к
ней. — Когда я был ребенком, я делал вид перед сверстниками,
приходившими поиграть со мной, что она жива — ушла в магазин или еще куда-
нибудь. Но они каждый раз меня разоблачали. Начинали спрашивать у родителей,
и те им открывали глаза. Меня считали чокнутым, но я не сдавался. Мне так
хотелось быть как все, хотя бы на несколько часов, и я начинал говорить, что
она куда-то вышла... или поднялась наверх, в свою комнату. — В его
глазах заблестели слезы, и он посмотрел на нее почти сердито. — Такая
глупость — тосковать по матери, которую никогда не знал!..
Тана отозвалась на его печаль всем сердцем.
— На твоем месте я поступила бы точно так же, — мягко произнесла
она.
Он промолчал, взор его блуждал где-то далеко. Но позднее, когда они гуляли
по парку и говорили совсем о другом: о Фримене Блейке, о Шарон, о занятиях
Таны в
Грин-Хиллз
, Гарри вдруг взял ее за руку и неожиданно сказал:
— Спасибо тебе за те слова.
Она сразу поняла, какие слова он имеет в виду. С самой первой их встречи
между ними установилось полное взаимопонимание.
— Не за что. — Она сжала его руку, и они продолжили свой путь.
Тана не переставала дивиться, почему ей так легко с ним. Он не имел
обыкновения на нее давить и больше не спрашивал, почему у нее нет парня. Он
принимал ее такой, как есть, и она была признательна ему за это и за многое
другое: за его веселость и юмор, постоянно заставлявшие ее смеяться. И кроме
того, было так чудесно знать, что рядом есть человек, разделяющий твои
мысли, твои взгляды на жизнь. В нем, точно в резонаторе, находило отклик
все, что было у нее на душе. Это его качество она оценила сполна по
возвращении в
Грин-Хиллз
.
Когда они вновь повстречались с Шарон, ей показалось, что подругу будто
подменили. От прежней умеренности политических взглядов не осталось и следа
— она вдруг стала такой же неистовой, как и ее мать. Тана не верила своим
ушам. Наконец она не выдержала и закричала на Шарон:
— Ради всего святого, Шар! Я тебя не узнаю! За эти два дня после твоего
возвращения наша комната превратилась в политическое ристалище. Прекрати
митинговать, подружка, и скажи мне наконец, что произошло.
Шарон вдруг села и уставила глаза в одну точку; из них градом покатились
слезы. Она наклонила голову, плечи ее затряслись от сдерживаемых рыданий.
Тана не знала, что и подумать. Ясно было одно: с ее подругой случилось нечто
ужасное. Она обняла Шарон и начала ее утешать. Прошло не менее получаса,
прежде чем девушка смогла заговорить. Тана слушала, и сердце ее разрывалось
от жалости.
— Они убили Дика... в Страстную субботу... они убили его, Тэн!.. Ему
было пятнадцать лет... они его повесили. — Тане чуть не сделалось
плохо. Этого не может быть! Такого еще не бывало с теми людьми, кого она
знала, — ни с черными, ни с кем другим. Однако она видела по лицу
Шарон, что это правда. Вечером того дня ей позвонил Гарри, и она со слезами
рассказала ему об этом.
— О боже! Я что-то такое слышал в университете. Говорили, что убит сын
видного негра, но я не врубился... Так это был брат Шарон, еще совсем
мальчик...
— Да. — На сердце у Таны лежала свинцовая тяжесть. Когда через
несколько дней позвонила Джин, она сразу уловила ее настроение.
— Что случилось, солнышко? Ты поссорилась с Гарри? — Мать теперь
избрала новую тактику, делая вид, что у дочери с ним роман. Она надеялась
навести Тану на эту мысль, но та нетерпеливо ее оборвала:
— Умер брат моей подруги по комнате.
— Какая страшная потеря! — ужаснулась Джин. — Несчастный
случай?
Тана помолчала, обдумывая, что ей можно ответить:
Нет, мам, его повесили...
Ты знаешь, он был черный
. Вместо этого она сказала:
— Вроде того. — Собственно говоря, смерть всегда несчастный
случай. Разве ее кто-нибудь ждет?
— Передай ей мои соболезнования. Это та самая подруга, у которой ты
гостила в День Благодарения?
— Да. — Голос Таны звучал еле слышно.
— Какой ужас!
Тана была не в состоянии продолжать этот разговор.
— Мне надо идти, мам.
— Позвони мне через несколько дней.
— Постараюсь. — Она нажала на рычаг и повесила трубку. Ей ни с кем
не хотелось говорить, однако с Шарон они снова проговорили допоздна.
Жизнь подруги теперь кардинально изменилась. Она даже вошла в контакт с
местным темнокожим священником и начала помогать ему организовывать акции
ненасильственного протеста в выходные дни, оставшиеся до наступления лета.
— Ты уверена, что тебе надо это делать, Шар? Та сердито на нее
посмотрела.
— А разве у меня есть выбор? Я этого не думаю. — Теперь ее душа
была охвачена гневом, который нельзя сдержать; в ее крови полыхал пожар,
который не могла затушить никакая любовь. Убили мальчика, с которым она
вместе росла. — Дик был такой живчик, как веретено. — Она
улыбнулась сквозь слезы. Подруги лежали в темноте и разговаривали. — Он
был очень похож на маму, и вот...
Шарон еле сдерживала рыдания, и Тана села к ней на кровать. Так продолжалось
каждую ночь: Шарон не переставая говорила о маршах протеста где-то на Юге, о
живых цепочках
в их городе, о докторе Мартине Лютере Кинге; она будто
помешалась на этом.
К началу семестровых экзаменов Шарон ударилась в панику: материал оказался
основательно запущен, и немудрено: она почти совсем не занималась. Шарон
была способная девушка, но теперь она боялась, что провалится. Тана помогала
ей, как могла: давала свои конспекты, подчеркивала нужные места в книгах, но
надежды все равно было мало. Между тем голова Шарон была занята другим: она
готовила акцию протеста, которую предполагалось провести в Йолане на будущей
неделе. Горожане уже дважды жаловались на нее декану, но, учитывая заслуги
ее отца, тот ограничивался внушением. Он понимает ее состояние после... э...
после
печального случая
с ее братом, но тем не менее надо держать себя в
рамках. Одним словом, он не желает, чтобы она сеяла смуту в городе.
— Уймись, Шарон, так будет лучше для всех. Они могут вышвырнуть тебя из
колледжа, — не раз уговаривала ее Тана, но не преуспела в этом. Шарон
не имела выбора: она считала, что должна делать именно это.
Накануне решающего дня она повернулась к подруге, прежде чем они выключили
свет на ночь. Выражение ее глаз было столь необычно, что Тана почти
испугалась.
— Что-то случилось, Шар?
— Я хочу попросить тебя об одном одолжении. Если ты откажешься, я не
обижусь, обещаю тебе. Ты вправе поступить как знаешь. Договорились?
— О'кей. Но в чем дело? — Тана молилась про себя, чтобы Шарон не
попросила ее смухлевать на экзамене.
— Мы говорили сегодня с доктором Кларком и пришли к выводу, что, если в
нашей завтрашней акции примут участие белые, это произведет гораздо большее
впечатление. Мы хотим войти в церковь для белых.
— О господи! — Тана была потрясена услышанным. А Шарон лишь
усмехнулась.
— Он недалек от истины. Его преподобие доктор Кларк обещал подумать,
кого он может вовлечь, а я... не знаю, Тэн... может, я допускаю ошибку, но я
хочу попросить тебя. Подумай хорошенько: если тебе не хочется, то не надо.
&mdash
...Закладка в соц.сетях
