Жанр: Любовные романы
Колесо судьбы
...ов. Мертвая тишина, и потухшие глаза
Таны.
— Я так соскучилась по тебе, Тэн.
При звуках этого имени глаза дочери наполнились слезами. Она кивнула, не
будучи в состоянии говорить: у нее не осталось слов — ни для кого. Ей
казалось, что жизнь кончена. Никогда не позволит она прикоснуться к себе ни
одному мужчине — это она знала наверняка. Никто никогда не сделает с ней
того, что сделал Билли Дарнинг. И самое страшное заключалось в том, что мать
не стала ее слушать и не допустила даже такой мысли. По ее мнению, это было
невероятно, а значит, этого не было вовсе.
— Ты в самом деле считаешь себя достаточно здоровой, чтобы поехать в
лагерь?
Тана уже думала об этом: выбор имел для нее важное значение. Можно было
провести остаток жизни, прячась от людей, чувствуя себя калекой, жертвой
насилия, которую смяли, раздавили и выбросили на свалку. Но можно было снова
выползти на божий свет и вернуться к жизни. Тана выбрала последнее.
— Я буду в полном порядке, мам.
— Ты уверена? — Дочь показалась ей спокойной, собранной, заметно
повзрослевшей, как если бы травма головы положила конец ее юности. А может,
в этом был повинен испуг. Во всяком случае, Джин еще не приходилось
наблюдать столь разительную перемену за такое короткое время. Артур твердил
о том, что Билли ведет себя, как послушный сын, хотя Джин знала, что ко
времени отъезда он уже принялся за старое. Это был явно другой
случай. — Тана, солнышко, если ты почувствуешь себя не совсем хорошо,
сразу же возвращайся домой. До начала занятий в колледже тебе надо
окрепнуть.
— Я буду в порядке, — повторила дочь, надевая на плечо ремень
дорожной сумки.
Как и в предыдущие два года, она села в автобус, идущий на Вермонт. Работать
летом в лагере ей нравилось, однако на этот раз все было иначе. Окружающие
отметили, что Тана Робертc стала другой — молчаливой, замкнутой,
неулыбчивой. Она общалась только с персоналом лагеря и с детьми. Все, кто
знал ее раньше, с грустью отметили эту перемену.
Видимо, что-то случилось у
нее дома, — гадали они, — а может, сама нездорова... Какая
жалость, ее будто подменили
. Никто не знал истинную причину. В конце лета
Тана села в автобус и вернулась домой. В этот сезон она не завела новых
друзей, если не считать ребятишек; но даже и у них она не пользовалась такой
популярностью, как раньше.
Тана Робертc стала какая-то не такая
, —
единодушно решили дети. И они были правы.
Тана пробыла два дня дома, по-прежнему избегая старых друзей. Уложив вещи,
она села в поезд с чувством глубокого облегчения. Ей вдруг захотелось
оказаться далеко-далеко от дома, от Артура, от Джин, от Билли и даже от
школьных подруг. Той беззаботной девушки, которая окончила школу три месяца
назад, больше не было. Вместо нее было существо оскорбленное, преследуемое
воспоминаниями, с рубцами на душе. Однако, сев в поезд, помчавший ее в
сторону Юга, она начала понемногу возвращаться к жизни. Ей было необходимо
уехать как можно дальше от этой лжи и обмана, от интриг, от всего, чего они
не хотят видеть, чему не хотят верить. После того как Билли Дарнинг взял ее
насильно, она не хотела показываться им на глаза: они больше не существовали
для нее. Раз они не признают за Билли эту вину... Но кто
они
? Ведь она
сказала об этом только Джин. И если уж собственная мать ей не поверила, она
не хочет больше думать об этом, не хочет думать ни о ком из них. Она едет
далеко на Юг и, возможно, никогда не вернется домой. Хотя вряд ли... Тана
помнила последние слова матери:
Ты ведь приедешь на День Благодарения, не
правда ли, Тэн?
Ей показалось, что мать боится ее глаз, видя в них нечто
такое, что предпочитала бы не видеть: из них рвалась непроходящая,
неприкрытая боль, которую мать была не в силах излечить. Тана не хочет
приезжать ни на День Благодарения, ни после. Она бежит от их мелочной,
мещанской жизни, от лицемерия, от этих варваров — Билли и его друзей, от
Артуpa, столько лет эксплуатировавшего Джин, обманывавшего жену... от
самообмана матери. Тана больше не может выносить это: она должна бежать,
бежать как можно дальше... и никогда не возвращаться... никогда.
Она любила размышлять под стук колес, и ей стало жаль, когда поезд
остановился в Йолане. Колледж
Грин-Хиллз
находился в двух милях от
станции. За ней прислали старенький, громыхающий фургончик с седовласым
стариком негром в качестве водителя. Он приветствовал ее широкой белозубой
улыбкой, но Тана отнеслась к нему настороженно.
— Вы, наверное, долго ехали, мисс? — спросил он, помогая ей
укладывать в кузов сумки.
— Тринадцать часов, — ответила Тана.
Всю короткую дорогу до колледжа она хранила молчание, готовая выскочить из
кабины и закричать, лишь только он попытается остановить машину. Водитель
уловил ее настроение и не продолжал попыток завязать дружеский разговор,
начав вместо этого насвистывать какую-то мелодию, а потом запел незнакомые
Тане песни далекого Юга.
Когда они прибыли на место, она приветливо ему улыбнулась:
— Спасибо за поездку.
— Пожалуйста, мисс, в любое время готов услужить — вы только зайдите в
офис и спросите Сэма. Я отвезу вас, куда вы захотите, и все вам
покажу. — Он весело засмеялся и добавил с характерным южным акцентом:
— Правда, здесь не так уж много мест, которые стоит смотреть.
С самого момента приезда Тана не переставала любоваться здешней природой:
высокие, величавые деревья, яркие клумбы, свежая, зеленая трава, а теплый,
настоянный на аромате цветов воздух будто застыл в неподвижности. Хотелось
идти и идти, не останавливаясь, по этой траве, дышать этим воздухом. А
впервые увидев сам колледж, она замерла на месте со счастливой улыбкой на
лице: именно таким он рисовался ее воображению. Прошлой зимой она собиралась
приехать сюда, чтобы ознакомиться со всем лично, но не смогла — не хватило
времени. Пришлось ограничиться беседой с представителем колледжа,
объезжавшим города Севера, и рекламным буклетом. В академическом отношении
это было одно из лучших учебных заведений страны, но Тана этим не
довольствовалась: ее привлекали окружавшие его легенды и закрепившаяся за
ним репутация хорошо поставленного колледжа старого толка. Даже аура
старомодности не отталкивала, а скорее притягивала Тану. И теперь, глядя на
симпатичные, прекрасно сохранившиеся старинные здания с высокими колоннами и
красивыми балкончиками, выходящими на небольшое озеро, девушка испытывала
такое чувство, что наконец-то она дома.
Тана отметилась в приемной, заполнила какие-то формы, вписала свое имя в
длинный список абитуриенток, выяснила, где будет жить, и недолгое время
спустя Сэм погрузил ее вещи на видавшую виды двухколесную тележку. Тане
показалось, что она совершает путешествие в прошлое, и впервые за последние
месяцы ей стало легко и покойно. Здесь не будет Джин и, значит, не придется
постоянно объяснять, что у тебя на душе: здесь она не будет слышать
ненавистные имена Дарнингов, не будет видеть отражающиеся на лице матери
тайные страдания, вызванные мыслями об Артуре, не будет слышать упоминаний о
Билли; ей было невыносимо тяжело даже находиться с ними в одном городе; в
первые месяцы после изнасилования она хотела лишь одного бежать, скрыться от
людей. Потребовалось немалое мужество, чтобы заставить себя поехать в летний
лагерь; каждый проведенный там день мог быть приравнен к выигранной битве.
Тана вздрагивала всякий раз, когда кто-то из мужчин или даже подростков
подходил к ней слишком близко. Здесь по крайней мере исключается этот страх:
колледж женский, и ей не придется ходить на вечера танцев, на совместные
экскурсии, на футбольные матчи. Общественная жизнь колледжа привлекала ее,
когда она подавала сюда документы, но не теперь. В последние три месяца ее
не влечет абсолютно ничто, и все же... все же... здесь даже воздух имеет какой-
то особый, нежный запах. Шагая рядом с тележкой, она взглянула Сэму в лицо и
улыбнулась. Он широко улыбнулся в ответ.
— Далеконько вы заехали, мисс, — проговорил старый негр. В глазах
у него плясали веселые чертенята, кучерявые белые волосы казались мягкими и
пышными, точно хлопок.
— Да, далековато. Зато как здесь красиво!
Она посмотрела на озеро, потом оглянулась на белые здания, веером
раскинувшиеся позади нее; впереди каждого из них стояло здание поменьше. Это
напоминало богатое поместье, каковым оно и было когда-то. Здания содержались
в идеальном порядке. Тана почти пожалела, что ее мать не видит такой
красоты.
Надо будет привезти ее сюда
, — мельком подумала она.
— А знаете, мисс, раньше здесь жили плантаторы, — Сэм рассказывал
это сотням девушек, приезжающих сюда каждый год. — И мой дед был здесь
рабом, — добавлял он не без хвастливой гордости: ему нравилось видеть
их распахнутые от удивления глаза. Они были такие юные и почти такие же
симпатичные, как его собственная дочь, если не считать того, что она теперь
взрослая женщина и сама имеет детей. Эти девушки тоже выйдут замуж и
нарожают ребятишек. Сэм знал, что каждый год, по весне, они возвращаются
сюда с разных концов страны, чтобы совершить свадебный обряд в красивой
церкви, расположенной на территории колледжа; после каждой выпускной
церемонии таких пар набирается не меньше дюжины. Он взглянул на Тану,
шагающую сбоку от него, и загадал, сколько времени продержится эта
новенькая. Она была одной из самых красивых когда-либо виденных им
студенток: длинные стройные ноги, копна белокурых волос и немыслимо зеленые
глаза. А какое лицо!.. Если бы Сэм знал ее поближе, он бы не упустил случая
пошутить с ней: дескать, ее можно принять за кинозвезду из Голливуда. Однако
его спутница была менее общительной, чем большинство других девушек. Сэм
успел заметить, что она необычайно застенчива. — Вы бывали здесь
раньше, мисс?
Отрицательно мотнув головой, Тана посмотрела на здание, близ которого
остановилась тележка.
— Это и есть
Дом Жасмина
, один из самых красивых наших домов. Сегодня
я проводил сюда уже пятерых твоих подруг, а всего вас здесь будет жить около
двадцати пяти. За вами будет присматривать домовая наставница, — тут он
расплылся в лукавой улыбке, — хотя я не думаю, чтобы кто-нибудь из вас
нуждался в этом. — Он рассмеялся раскатистым, мелодичным смехом, и Тана
невольно улыбнулась, помогая ему выгружать свои сумки.
Она вошла следом за ним вовнутрь и оказалась в красиво убранной гостиной.
Мебель была почти вся старинная: либо английская, либо в стиле первых
американских поселенцев; нарядная обивка диванов и кресел радовала глаз; на
письменном столе и на маленьких столиках по углам красовались в хрустальных
вазах роскошные букеты цветов. В гостиной чувствовалась домашняя атмосфера и
в то же время ощущался некий аристократический налет на всем: все было так
презентабельно и чинно, что, казалось, сюда можно входить не иначе как в
шляпе и белых перчатках. Тана невольно взглянула на свою помятую клетчатую
юбку, на запыленные мокасины и гольфы. Навстречу ей шла через комнату
Женщина в строгом сером костюме, с седыми буклями и голубыми глазами,
окруженными сетью лучистых морщинок. Это была их наставница Джулия Джонс,
занимающая эту должность свыше двадцати лет. Единственным ее украшением была
нитка жемчуга, видневшаяся из-под жакета. Тана решила, что она напоминает ей
чью-то тетю.
— Добро пожаловать в
Дом Жасмина
, моя милая, сказала наставница,
чопорно растягивая слова на южный манер. — На кампусе двенадцать таких
домов, но нам хочется думать, что наш дом самый лучший.
Джулия лучезарно улыбнулась девушке и предложила ей выпить чаю. Сэм начал
вносить вещи на второй этаж. Тана присела и взяла предложенную ей
разрисованную чашку с серебряной ложечкой, отказавшись от маленьких, пресных
на вид пирожков. Она посмотрела в окно на озеро, думая о превратностях
жизни. Ей казалось, что она попала в совершенно другой мир, такой непохожий
на прежний, привычный. Вот она сидит — вдали от Нью-Йорка, ото всех, кого
знала раньше, — пьет чай и разговаривает с голубоглазой женщиной, у
которой на шее виднеется нитка жемчуга. А всего лишь три месяца назад Тана
лежала на полу в спальне Артура Дарнинга, сын которого избивал и насиловал
ее...
— ...как вы полагаете, милая?
Тана непонимающе уставилась на свою собеседницу: она не слышала начала фразы
и сдержанно кивнула в ответ, почувствовав внезапно усталость. Слишком много
всего для одного дня...
— Да, конечно... Я с вами согласна... — сказала она наугад.
Больше всего ей хотелось уйти в свою комнату. Завершив наконец ритуал
чаепития, они поставили чашки на поднос, и Тана чуть было не засмеялась,
подумав о том, сколько же чашек чая пришлось выпить бедной женщине в этот
день. А та, будто угадав нетерпение Таны, повела ее в назначенную ей
комнату. Они поднялись по витой лестнице, миновав два изящных пролета, и
оказались в длинном коридоре, стены которого были оклеены тиснеными обоями с
цветочным узором и увешаны фотографиями выпускниц колледжа. Наставница
открыла последнюю дверь в самом конце коридора. Стены комнаты были выкрашены
в светло-розовый цвет, занавески и покрывала сшиты из набивного ситца. Тана
окинула взглядом обстановку: две узкие кровати, два старинных шкафа и два
кресла; в углу — маленькая раковина. Это была забавная комната в старом
стиле, где потолки нависали над самыми кроватями. Наставница, ревниво
следившая за выражением лица Таны, осталась удовлетворена, когда та
повернулась к ней с довольной улыбкой:
— Здесь очень мило.
— В
Доме Жасмина
все комнаты такие. — Немного погодя она
оставила Тану одну.
Та села и уставилась на свои сумки, не зная, что делать дальше. В конце
концов она легла на кровать и стала смотреть на деревья за окном.
Распаковывать вещи ей не хотелось, к тому же она не была уверена, можно ли
занимать шкаф до прибытия соседки. Она уже собралась пойти прогуляться к
озеру, когда послышался стук в дверь и на пороге появился старый негр. Тана
поспешно села на свою кровать, и Сэм внес в комнату два чемодана. Он
взглянул в сторону Таны с каким-то непонятным выражением лица и пожал
плечами.
— Сдается мне, такого у нас еще не бывало.
Не поняв, о чем он говорит, Тана смутилась, а он снова пожал плечами и исчез
за дверью. Тана посмотрела на принесенный им багаж, но не увидела в нем
ничего примечательного: два больших чемодана с железнодорожными бирками,
один синий, другой — в зеленую клетку, ящичек для косметики, круглая шляпная
картонка, в точности похожая на картонку Таны, которую та заполнила разными
мелочами. Она медленно прошлась по комнате в ожидании владелицы всех этих
вещей. Представив себе бесконечную чайную церемонию внизу, она приготовилась
ждать долго и была удивлена тем, как быстро появилась ее соседка по комнате.
Сначала вошла, постучавшись, наставница; она многозначительно посмотрела в
глаза Таны и сделала шаг в сторону, пропуская вперед девушку-негритянку. Та,
казалось, не вошла, а вплыла в комнату — столь грациозной была ее походка.
Такого поразительного создания Тана еще не видала на своем веку: черные как
смоль волосы, стянутые на затылке, блестящие, словно бриллианты, темные
глаза, немыслимой белизны зубы на бледно-шоколадном лице, будто вырезанном
резцом мастера с таким искусством, что оно казалось почти нереальным. Ее
красота была столь вызывающей, а движения столь изящными, что у Таны
захватило дух. Сняв ярко-красное пальто, новоприбывшая бросила его на одно
из двух кресел; под пальто оказалось узкое, облегающее платье из светлой
ангорской шерсти, одного цвета с дорогими туфлями. Она была больше похожа на
картинку из журнала мод, чем на студентку колледжа, и Тана со стыдом
вспомнила о своем гардеробе: юбки из шотландки, грубошерстные брюки, куча
простых рубашек, несколько свитеров с V-образным вырезом и два платья,
которые Джин купила у
Сакса
перед самым отъездом дочери.
— Познакомься, Тана, — послышался очень серьезный голос
наставницы. — Это — Шарон Блейк, она тоже с Севера, правда, не из Нью-
Йорка, а из Вашингтона, округ Колумбия.
— Хэлло! — Тана застенчиво взглянула на девушку, тогда как та
улыбнулась ослепительной улыбкой и протянула ей руку.
— Здравствуй!
— Я оставляю вас одних. — Наставница взглянула на Шарон так, будто
та причинила ей физическую боль.
Тане она безмерно сочувствовала: она никогда не привела бы к ней Шарон
Блейк, но ведь кто-то должен делить комнату с негритянкой. А Тана будет
учиться по стипендии, то есть бесплатно. Наставница считала, что поступила
по справедливости: Тана Робертc должна быть благодарна за все, тогда как
другие девушки могли и не согласиться. Наставница тихонько прикрыла дверь и
решительно зашагала вниз по лестнице. Такое случилось впервые не только в
Доме Жасмина
, но и во всем колледже
Грин-Хиллз
, и Джулия Джонс
чувствовала, что чаем сегодня не обойтись. Чтобы снять это ужасное
напряжение, ей требовалось кое-что покрепче.
А наверху Шарон кинулась в одно из двух страшно неудобных кресел и с улыбкой
посмотрела на отливающие золотом волосы Таны. Обе девушки составляли
чрезвычайно интересную, контрастную пару: одна — светлокожая, другая —
цветная. Они с любопытством оглядели одна другую. Тана улыбнулась, не зная,
как расценить появление Шарон в этом колледже, известном антинегритянской
направленностью, ей было бы много проще учиться где-нибудь на Севере. Однако
она еще ничего не знала о Шарон, кроме того, что та была несомненно красива
и одета в дорогие наряды — Тана отметила это снова, когда Шарон сбросила
серые модельные туфли.
— Ну и как? — нежное светло-коричневое лицо вновь осветилось
улыбкой. — Тебе нравится
Дом Жасмина
?
— Он прелесть, правда? — Тана все еще стеснялась ее. Однако было в
этой красивой девушке что-то притягивающее к себе, что-то первобытное и
смелое; какая-то отвага проступала в ее тонко очерченном лице.
— Ты знаешь, нам дали самую плохую комнату.
— Откуда тебе это известно? — удивилась Тана.
— Я смотрела, когда шла по коридору. — Шарон вздохнула и осторожно
сняла с себя шляпку. — Меня это не удивляет. — Она пытливо
посмотрела на свою соседку и ласково улыбнулась. — А за какие грехи
поселили тебя вместе со мной?
Шарон знала, почему оказалась здесь она сама: единственная принятая в
Грин-
Хиллз
негритянская девушка вряд ли могла рассчитывать на теплый прием. Это
был беспрецедентный случай. Ее отец — известный прозаик, награжденный
Национальной премией за лучшую книгу года, лауреат Пулитцеровской премии ;
ее мать занимает должность прокурора в государственных органах юстиции.
Естественно, Шарон не чета другим негритянским девушкам — по крайней мере,
ее родители рассчитывали на это и ждали от нее неординарных поступков, хотя
заранее сказать было ничего нельзя. Прежде чем послать дочь в
Грин-Хиллз
,
Мириам предоставила ей право выбора: она может поступить в один из колледжей
на Севере — скажем, в Колумбийский университет в Нью-Йорке, так как
результаты выпускных экзаменов у нее довольно высокие. Если же ее намерения
посвятить себя призванию актрисы серьезны, то ей надо идти в Калифорнийский
университет в Лос-Анджелесе. Это был один путь.
— В качестве альтернативы, — сказала ей мать, — ты могла бы
сделать то, что со временем станет важным для других наших девушек. —
Дочь смотрела на нее, не понимая. — Ты можешь поступить в
Грин-
Хиллз
, — пояснила Мириам.
— Поехать на Юг?! — Шарон не могла прийти в себя от
изумления. — Меня туда просто не возьмут!
— Ты, я вижу, не все понимаешь до конца, малышка. — Мать сверлила
ее упорным взглядом. — Твой отец — Фримен Блейк, его книги читают во
всем мире. Ты действительно думаешь, что в наше время тебя посмеют не
принять туда?
Шарон нервно усмехнулась.
— Еще как посмеют, мам! Черт побери, от меня полетят пух и перья,
прежде чем я успею распаковать свои чемоданы. — Шарон пугала одна мысль
об этом. Она знала, что произошло в городе Литл-Рок три года тому назад; об
этом писали газеты. Чтобы оставить черных студентов в колледже для белых,
пришлось пустить в ход танки и Национальную гвардию. А
Грин-Хиллз
— не какая-
нибудь маленькая второразрядная школа, это самый фешенебельный младший
женский колледж на Юге, куда посылают своих дочек конгрессмены и сенаторы,
губернаторы Техаса, Южной Каролины и Джорджии, чтобы они подросли там в
тепличных условиях до статуса невест, прежде чем найдут себе достойную
партию. — Это безумие, мам!
— Если все темнокожие девушки в этой стране будут думать так же, как
ты, Шарон Блейк, то мы и через сто лет будем ночевать в гостинице для
черных, сидеть в автобусе на задних местах и пить воду из фонтанов, куда
мочатся белые парни.
Шарон содрогнулась под пылающим взором матери. Мириам Блейк была всегда
неистовой. Она училась по стипендии в колледже
Рэдклифф
, окончила
юридическую школу при Калифорнийском университете в Беркли и с тех самых пор
боролась за свои идеалы, за права обездоленных простых людей. Она борется и
сейчас — за свой народ; перед ней преклоняется даже собственный муж. Сила
воли у нее такая, что дай бог самому несгибаемому из мужчин. Она ни перед
чем не остановится, но Шарон это страшит, и очень сильно. Она подала
документы в
Грин-Хиллз
и задним числом испугалась.
А что, если меня примут?
— со страхом подумала она и поделилась своими
тревогами с отцом.
— Я ведь не похожа на нее, пап. Я вовсе не хочу что-то кому-то
доказывать и для этого поступать в расистский колледж. Я хочу иметь друзей,
весело проводить время. Она требует от меня слишком трудного выбора. —
На глаза у нее навернулись слезы, и отец ее понял. Однако ему было не под
силу изменить ни ту, ни другую: ни жену, с ее суровыми принципами, ни их
беспечную и жизнерадостную красавицу дочь, гораздо меньше похожую на Мириам,
чем на отца. Она мечтала быть актрисой и играть со временем на бродвейской
сцене. А раз так, самое лучшее для нее было бы поступить в филиал
Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе.
— Ты можешь поступить туда через два года, — сказала ей
мать, — после того, как выполнишь свой долг.
— Я никому ничего не должна! — вскричала Шарон. — Почему я
обязана отдавать кому-то два года своей жизни?
— Потому что ты живешь здесь, в доме отца, в фешенебельном пригороде
Вашингтона, спишь в теплой, мягкой постели. Благодаря нам ты никогда не
знала жизненных тягот.
— Тогда бейте меня! Обращайтесь со мной, как с рабыней, только дайте
делать то, что я хочу.
— Прекрасно! — Глаза матери вновь зажглись черным огнем. —
Делай что хочешь. Но помни: ты никогда не сможешь ходить с высоко поднятой
головой, если будешь думать только о себе. Ты знаешь, как вели себя черные
студенты в городе Литл-Рок? На их головы были направлены дула автоматов, для
их шей ку-клукс-клан приготовил веревки, но они шли в колледж, шли туда
каждый день. А ты знаешь, ради кого они это делали? Они делали это ради
тебя. А для кого собираешься жить ты, Шарон Блейк?
— Для самой себя! — Она взбежала к себе наверх и с силой
захлопнула дверь. Но материнские слова не шли у нее из головы — так всегда
получалось с ее доводами. Мириам была не самым легким человеком, чтобы жить
с ней, узнавать ее и любить. Она никогда не стремилась сделать жизнь
приятной для своих близких, однако по большому счету она делала то, что
должно делать для каждого члена семьи.
В тот вечер Фримен Блейк попытался переговорить с женой. Он понимал чувства
Шарон, знал, как страстно она мечтает о Калифорнийском университете. Почему
бы не позволить ей, хотя бы для разнообразия, поступить по своей воле?
— Потому что на ней лежит ответственность. Как и на нас с тобой.
— Но взгляни надело с другой стороны. Она молода. Дай ей шанс доказать,
на что она способна. Может, она не хочет сжигать себя ради идеи? Мо
...Закладка в соц.сетях
