Жанр: Любовные романы
Школа для толстушек
...о схватила малыша за плечо, потянула в сторону и
скомандовала остальным:
- Смываемся! Тетка нам зубы заговаривает, пока менты не нарисовались.
Дети ушли. После них остался мусор - фантики и окурки. Они и сами были мусором.
Мелкими отходами человеческого общества, портящими картину ухоженного газона.
Куда ни кинь - везде клин. Чтобы приют открыть, надо перед чванливыми знамени
гостями кланяться. А сами дети? Между Левой и беспризорниками пропасть больше, чем
между волчонком и кутенком. Черт бы их всех подрал! Свалились на ее голову!
Ксюша не испытывала пронзительной материнской жалости к брошенным детям, как
Поля, например. И не мудрствовала, подобно Ирине. Но Полина сердечность далее "возьми,
детка, конфетку" не шла, а Ирина вовсе витала в теориях. Ксюша была человеком дела. Если
что-то ее зацепило, то она землю взроет, но своего добьется. Отступиться на полпути,
признать поражение, сойти с дистанции, не дожидаясь второго дыхания, для Ксюши так же
болезненно, как для другого решиться на авантюру. Она могла сомневаться, отчаиваться,
проклинать себя и весь белый свет, но реактивная воля несла ее к цели.
Она вернулась к киоску и купила новую партию сырков.
- Думаете, вы одна такая сердобольная? - укорила продавщица. - Мы их и
подкармливаем, и одежонку приносим.
- А вы могли бы взять беспризорника на воспитание? - спросила Ксюша.
- Своих двое! - возмутилась продавщица. - Накорми да обстирай. И хочется, чтобы как
у людей было - и компьютер, и ролики. На какие шиши?
- Конечно, понятно.
Ксюша убирала сдачу в кошелек. С удивлением подняла голову, потому что
продавщица вдруг заговорила совсем иным голосом, почти мечтательно:
- Вот если девочку? У меня сыновья А дочку вырастить? В старости присмотрит. Ой,
скажете тоже! - махнула рукой и обратилась к следующему покупателю: - Что вам?
Ксюша подходила к машине, когда ее локоть не крепко, но властно захватила чужая
рука.
- Ксения Георгиевна, мне необходимо с вами поговорить.
Незнакомый мужчина, немолодой, с колючими глазами. Обнаглели! Прохода не дают!
Ксюша резко выдернула руку:
- Бог подаст! А я не подаю! И нечего тут моросить, что вечный двигатель изобрели или
что ребенок у вас при смерти лежит!
Он на секунду замешкался, потом усмехнулся:
- Я не проситель. Начальник службы безопасности фирмы Наветова, той самой, что
раньше принадлежала вашему мужу. Здесь рядом тихое кафе, зайдем, - не приглашал,
распоряжался. - Это в наших общих интересах.
- С высокой горки я на ваши интересы, - отрезала Ксюша.
Но она уже не вырывалась, когда ее локоть вновь был захвачен клещами.
В маленьком полутемном кафе Полковник отвел Ксюшу и дальний угол и отдал приказ
официанту, не спросив, чего желает его спутница:
- Кофе!
Официант не служил в армии, но в его представлении "Кругом, марш!" произносилось
тем же топом. Он попытался воспротивиться:
- Какой кофе желаете? Черный, со сливками, капуччино?
- Я сказал кофе! И включить музыку. - Теперь это было "Выполнять команду!".
- Вы генерал? - спросила Ксюша, глядя в спину поспешно удаляющегося оробевшего
официанта.
- Полковник. Можете так меня и называть. Ксения Георгиевна, я не собираюсь ходить
вокруг да около. Ваш муж жив, и вы знаете, где он находится. Не перебивайте, - остановил
он готовую возразить Ксюшу. - Знаете! Он вас запугал, соблазнил, пообещал золотые горы -
Красавчик с бабами, пардон, с женщинами обращаться умеет. Но если вы трезво взглянете на
ситуацию, то поймете, что сейчас имеете синицу в руках, а обещан вам журавль в небе.
Поймать голыми руками журавля в небе еще никому не удавалось. Мертвый Костик для вас
лучше, чем живой. Согласны?
Ксюша не ответила, но Полковник верно истолковал ее молчание:
- Согласны. Перед вами человек, который уберет Красавчика без шуму и пыли. Мы с
вами видимся первый и, к вашему же благу, последний раз. Вы называете мне место его
схорона и продолжаете спокойно заниматься своими фондами.
Полковник рассчитал все правильно. Ксюшины визиты к бандюгам вызвали волнение,
которое он улавливал, а Наветов - нет. Бандюгам Красавчик нужен живым. Наветову -
мертвым. Но Кирилл Сергеевич будет три месяца крутить в голове шахматные этюды. Он
трус и перестраховщик. Дал команду разрабатывать Ксению Самодурову, а потом пошел на
попятную. Уже потеряли неделю. Пока Наветов грызет ногти, Костика вытащат наружу и так
закроют, что с дивизией КГБ его не отобьешь. А у Полковника с Красавчиком свои счеты.
Сейчас он действовал за спиной Наветова.
Он все рассчитал правильно. Кроме одной детали. Смерти Костику Ксюша не желала.
Вот такая дура! Сама раньше чудом его не прикончила, ненавидела до дрожи в пальцах, в
пьяном бреду тешилась, представляла, как муж в страшных муках корчится. А теперь не
желала ему погибели!
- Не знаю я, где Костик, - ответила Ксюша. Полковник недоверчиво и грустно покачал
головой:
- Вы не понимаете, во что ввязались, Ксения Георгиевна! Это же не детские забавы, не
телевизионные страсти про бандитский Петербург или бригаду. - В его голосе звучала
жалость. Но сострадать он не умел. И получалось как у живодера - отпиливает ногу и
утешает: всего одну еще осталась отрезать. - Я допускаю, что вы, например, не боитесь
смерти. Я тоже не боюсь. Сегодняшний день для кончины ничем не хуже и не лучше
завтрашнего или вчерашнего. Ксения Георгиевна, вас не инсульт разобьет, не инфаркт
прикончит, не машина собьет и не при пожаре погибнете. Вы сильная женщина, но вокруг
вас слабые и любимые. Отравленные собаки вас ничему не научили? Ксюша резко подалась
вперед:
- Вы знаете, кто убил моих собак? Наветов? Скажите! Я... своими руками...
Слезы брызнули из ее глаз. Не потекли, не заструились, а брызнули, точно из
сорванного крана. Полковник протянул ей льняную салфетку. Отлично! Девушка почти
готова. Он сам отдал приказ, а вчера выслушал доклад о его выполнении. Утром зашли через
калитку со стороны леса, бросили отравленное мясо, собаки его съели. Потом сдохли - их
хоронили.
Ксюша действительно была готова отдать Костика за того, кто убил верных и сильных,
глупых и беспомощных - ее собак. Она зависла в точке, в моменте истины. Ее могло бросить
в ту или другую сторону дуновение ветра, простая фраза, жест, восклицание. Полковник
применил тяжелую артиллерию:
- Ваши чувства мне знакомы. У меня умерла собака, овчарка Найда, - говорил и думал,
что его Найда особая, а если тетка разводит собак, торгует ими, то это бизнес, а не любовь. -
Но, Ксения Георгиевну, кроме четвероногих питомцев есть еще люди. Мальчик Лева в
Мытищах. Ваши друзья - милая женщина, которая хочет забеременеть, ее муж, хороший по
большому счету человек, пара эмигрантов. Да что говорить, сами знаете.
Если бы в этот момент Полковник скомандовал "Встать, шагом марш!" и Ксюша
пожелала выполнить приказ, она бы не сумела - ноги пропали, она их не чувствовала. Удар
был слишком силен. Онемело не только тело, но и мозг. Оглушенной рыбой Ксюша разевала
рот и не могла вымолвить ни слова.
- Ну? - впившись в нее глазами, продолжал пытку Полковник. - Где Костик? Где эта
падаль?
"А Костик тоже человек. - Первая связная мысль заструилась в Ксюшинои голове. -
Людьми не торгуются, даже негров освободили. При чем тут негры? Это он, Полковник,
убил собак, или Наветов - одна шайка-лейка. Надо тянуть время. Из Санлюба всех
немедленно услать, остаться одной с Костиком. Хрен вы его получите! Попробовать
пошевелить ногами. Нормально, дергаются".
Полковник с большим неудовольствием наблюдал, как выброшенная на берег рыба
начинает оживать и проявлять признаки амфибии. Высморкалась в салфетку, встала, присела
и снова опустилась на стул. Может, напрасно он мысленно издевался над Наветовым, когда
тот после разговора с Самодуровой швырял письменными приборами?
- Кто отравил собак? - ровным голосом спросила Ксюша.
- Тот же, кто угрожает вашей жизни. - Вы?
- Помилуйте! Я сейчас для вас милее, чем отец родной.
- А вот моего отца вы напрасно вспомнили. - Ксюша вынула из кошелька
пятисотрублевую купюру, встала и швырнула деньги в лицо Полковнику. - Это за кофе.
Знаете, за что я уважаю Найду?
За то, что она умерла - не стала жить с такой гнилью, как вы!
Полковник растерялся, Ксюша пошла к выходу.
Казалось бы, хватит на сегодня нервотрепки. Заехать на рынок, потом за Ириной - и
домой. Не тут-то было. Позвонила по сотовому телефону Поля. Рыдает - с Джери плохо.
Толком объяснить не может. Джери лежит и мелко дышит - все симптомы.
Ксюша, неопытный водитель, гнала машину, нарушая все правила дорожного
движения и элементарного уважения к другим водителям. Она не огрызалась, высунувшись в
окно, и заранее принимала все проклятия, что посылались в ее адрес.
Глава третья,
в которой люди объявляют голодовку, щенку наносится пищевой удар, а
гостей беспардонно выпроваживают
МОПСЫ И СОЧУВСТВУЮЩИЕ
Ирине нравилось ходить на каблуках. Бетонные квадраты покрытия аллеи, ведущей к
подъезду института, каждое утро звонким цокотом отзывались на ее шаги. Ирине казалось,
что веселый перестук заряжает ее энергией. Сегодня она брела точно в кандалах, с трудом
переставляя ноги и проклиная себя за то, что не обулась в туфли, которые Поля называла
"прощай, молодость".
Войдя в кабинет, она сбросила босоножки, подошла к окну. Свежевымытый пол сквозь
тонкие чулки приятно холодил ступни. Надо ходить босиком. Впитывать земные токи, как
говорят шарлатаны-целители. На пятом этаже какие токи? Микротоки. Дел невпроворот, но
все они - суета. Звонил, надрывался телефон, Ирина трубку не снимала.
- Вы пришли? - без стука ворвался Никита Юсупов. - Почему не отвечаете? Вас
разыскивает секретарь директора. Говорит, договаривался с вами на десять. Уже половина
одиннадцатого.
Ее ждали, чтобы обсудить кандидатуру на должность нового заведующего
лабораторией. Ирина знала, что директор хочет посадить в кресло, которое она освободила,
варяга из большой академии. Тому надо быстренько защитить докторскую, сняв сливки с
многолетней работы лаборатории, и шагать дальше вверх по карьерной лестнице. Директор в
лице варяга приобретал надежного сторонника и обладателя мощных связей. Личные и
научные интересы сотрудников лаборатории отбрасывались далеко назад.
Ирина готовилась к этому разговору, но сейчас не испытывала и сотой доли того
волнения, с каким проговаривала мысленно аргументы.
Она шла через проходную комнату, где сидели лаборанты, когда ее остановил окрик
Юсупова.
- Ирина, стойте! Вы же босиком!
Он подскочил к ней с босоножками в руках. На глазах у изумленной публики присел,
помог обуться. Ирина опиралась на его плечо молча и спокойно, словно Юсупов каждый
день надевал ей хрустальные башмачки.
- Не переживайте, - уговаривал Никита. - Хотите, мы объявим голодовку?
- Интересная мысль, - кивнула Ирина и вышла из комнаты.
Группа мужчин в кабинете директора - его заместители, ученый секретарь, члены
научного совета - стояли как на дипломатическом приеме в ожидании главной персоны. С
появлением Ирины все расселись за большим столом. Секретарши внесли чай, кофе и
печенье. Зажурчала светская беседа. Легкий анекдотец, свежая сплетня, изящный каламбур.
Между делом, как о давно решенном, упомянули назначение варяга. И сам он присутствовал.
Гладкий и лениво-утомленный в тридцать с небольшим, покровительственно улыбался,
будто облагодетельствовал институт. Состарился и устал варяг на поприще интриг, коих был
великий мастер. "Каждому из вас я знаю цену, - говорили его глаза. - Ох и надоели мне
ваши крысиные бега. Но так и быть, держитесь меня, и перепадет вам с барского стола".
Вслух подобного он не произнес бы под угрозой расстрела. В их среде не приняты крепкие
выражения. Не говорят "вы лжете", а "грешите против истины"; не "поступаете подло", а
"возможно, нарушаете моральные нормы"; не "гробите", а "заблуждаетесь"; не "воруете
идею", а "руководите открытием"; не "убиваете ученого", а лишь "указываете на
недостатки". Поэтому выступление Ирины вызвало шок.
- У вас есть собака? - неожиданно и не к месту спросила она варяга.
- Да, есть, - удивленно ответил он, - мопс.
- Мопс! - повторила Ирина, и название породы прозвучало так, словно она обозвала
варяга презрительной кличкой.
Ирина встала, задвинула стул и оперлась руками на спинку.
- Считаю необходимым довести до вашего сведения следующее. В соответствии с
нашей договоренностью, - кивок в сторону директора, - на сегодняшнем совещании
планировалось обсуждение кандидатов на должность руководителя лаборатории, а никак не
представление его руководству института. По моему глубокому убеждению, ваше
назначение, - она назвала варяга по имени, - бесчестный и малодушный поступок,
сделанный в угоду корыстным личным интересам. Иными словами, пощечина коллективу,
который трудился слаженно и эффективно. Вы, - она едва не сказала "мопс", - ровным
счетом ничего не значите в науке. Будь вы хоть трижды гениальным чиновником, но в
молекулярной биологии вы - ноль. Ваши так называемые труды - беспомощный лепет. Они
не тянут на курсовую работу третьекурсника. Написанное в соавторстве я, по понятным
причинам, в расчет не принимаю, хотя список внушительный.
- Ирина Данииловна! - воскликнул директор. - Вы забываетесь!
- Напротив, я еще смягчаю краски. Всем сидящим за этим столом ясно, что мопс... -
все-таки вырвалось! Ирина быстро извинилась, кто-то возмущенно крякнул, но некоторые
невольно прыснули, - что вы собираетесь идти по спинам моих сотрудников. В то время,
когда среди них есть человек, мой заместитель, который давно заслуживает продвижения. А
вы, глазом не моргнув, присвоите интеллектуальную собственность. С вашим воцарением
лаборатория в лучшем случае будет топтаться на месте.
- А в худшем? - улыбнулся варяг.
- В худшем, и самом вероятном, она превратится в болото - отстойник для бездарей и
могилу для талантливых.
- Ирина Данииловна! - снова вступил директор. - Смею вам напомнить, что ваш статус
сегодня чисто номинальный. Почетный член, так сказать. Мы относимся к вам с
глубочайшим уважением, желаем успехов на новой родине. Но, голубушка, нам здесь жить,
в этой стране, и нам принимать решение. - Он подчеркнул "нам" и "в этой".
"Выкусила?" - прочитала Ирина на одних лицах, "Неужели отступишься?" - на
других. Она на секунду растерялась, потом вспомнила Ксюшу. Подруга ни за что бы не
отступилась и в выражениях далеко не академических объяснила им, как называют людей,
которые на чужом горбу привыкли ездить.
- Вы рано сбрасываете меня со счетов, - сказала Ирина. Она хотела объявить личный
протест, но в памяти всплыла смешная фраза Никиты о голодовке. - В данной ситуации
вынуждена вам заявить, что лаборатория объявляет голодовку, я в том числе. И я не уеду "на
новую родину", пока не будет принято справедливое решение. Более того, молчать я не
намерена и считаю вправе донести свою точку зрения до мировой научной общественности.
- Это угроза? - вспыхнул директор. - Шантаж? Подстрекательство?
- Менее всего, - ответила Ирина, выходя, - меня сейчас волнуют терминологические
уточнения.
Она закрыла за собой дверь. Прислушалась к сердцу - никаких признаков
предынфарктного состояния. Она даже не очень взволнована - все суета.
Ее мама живет по принципу: в каждом плохом явлении есть положительные черты.
Украли кошелек - хорошо, что не оторвали голову. Заболела воспалением легких - хорошо,
что односторонним. Уборщица нечаянно разбила колбу с грибковой культурой, которую
выращивали три года, - не умирать же теперь? Да, сразу трудно найти положительные
моменты, но не исключено, что они проявятся в будущем. Следуя маминой логике, если бы
вчера не случилось несчастье, если бы остались собаки живы, Ирина никогда бы не
решилась на демарш. Молча проглотила бы пилюлю, как делала много раз, и чего,
собственно, от нее и ожидали. Но Ирина взбунтовалась. Простое в общем-то открытие,
невеликая мысль - все в жизни суета, кроме самой жизни твоих близких.
Слухи распространялись в институте по загадочным законам, вроде броуновского
движения. Можно было годами вопить во всех кабинетах, выпрашивая ставки и
оборудование, - никто тебя не слышал. А скандальные новости просачивались через стены
со сверхзвуковой скоростью. От кабинета директора до лаборатории десять минут ходу -
спуститься па лифте и пройти два коридора. Но когда Ирина вошла в лабораторию, там уже
все знали, включая "мопса" и объявленную голодовку.
Почин руководителя встретил горячую поддержку. Лаборанта Оленька, та самая, к
кому Ирина ревновала Никиту, серьезно спросила:
- Ирина Данииловна, всухую голодаем или можно чай заварить, без сахара?
Князь Юсупов предлагал искать солидарность в других лабораториях:
- У меня пол-института приятелей, они нас поддержат.
Непрерывно звонил телефон. Коллеги требовали подробностей забастовочного
движения. Пожилая сотрудница, в матери годящаяся Ирине, строго отвечала:
- Будем стоять до конца, до дистрофии, капельниц и госпитализации.
И только заместитель Ирины, из-за которого и разгорелся сыр-бор, смущенно мялся:
- Мне крайне неловко оказаться в центре внимания.
На него зашикали:
- Речь не лично о вас, о судьбе науки.
К удивлению Ирины, желающих примкнуть к голодовке оказалось немало. Горячие
головы предлагали расширить список требований, поднять вопрос о пересмотре плана
перспективных исследований, распределения грантов, состава ученого совета и даже
выделения дачных участков в Подмосковье. Институт гудел как потревоженный улей. Никто
не работал, все митинговали. Революция, поняла Ирина, не такое уж сложное дело.
Но сама она в революционеры не годилась! Ради красного словца ляпнула про мировую
научную общественность, никому писать не собиралась. А в институте уже назывались
фамилии известных ученых, к кому она якобы воззвала о поддержке, и пересказывались
тезисы ее гневного послания. Народ злорадно обсуждал, с каким лицом явится директор на
международную конференцию в Милане и как будет отбиваться от завуалированных упреков
в попрании научной этики.
С легкой руки Ирины мопсом стали называть не только варяга, но записывать в мопсы
приспешников директора, карьеристов и лизоблюдов. Институт разделился на мопсов,
"наших" и попутчиков. В середине дня Ирине позвонила коллега из соседней лаборатории и
чуть не плача призналась:
- У меня тоже мопс, это очень хорошие собачки!
- Конечно! Замечательные! - горячо поддержала ее Ирина, совершенно не
представляющая, как выглядит порода. - Не обращайте внимания на фигуры речи. Собаки -
удивительные животные, о если о человеке говорят "собака", значит, он плохой. Берегите
своего питомца! У мусорных баков иногда разбрасывают отравленное мясо для крыс... это
очень опасно! - У Ирины перехватило горло, она извинилась и положила трубку.
Дым от костра, разожженного Ириной, конечно, поднимался до директорского
кабинета. Но руководство института хранило молчание. Главная поджигательница
прикладывала усилия, чтобы пламя бушевало на ограниченном участке, то есть не
перекидывалось на другие отделы института.
Ирина всегда сторонилась массовых движений. Ей были чужды коллективные порывы
и вдохновение миллионов. Ее лозунг - отойти в сторону, пропустить толпу и идти своей
дорогой. Роль лидера, мессии или пастыря казалась Ирине аналогом психоза под названием
мания величия. Поэтому, когда народная волна вынесла ее на передовой край, она мечтала
удрать обратно в тыл и спрятаться в окопах. В устных и телефонных беседах Ирина не
уставала повторять: "Наш конфликт локальный, способ его разрешения чрезвычайный, ни о
каком политическом движении, свержении власти не может быть и речи".
Возможно, эта ее позиция, а также отрицание факта разосланных по долам и весям
агиток и стали причиной того, что руководство пошло на попятную. Прояви Ирина
революционный энтузиазм, замахнись на основы - директор и мопсы смогли бы по-иному
разрулить ситуацию. Довели бы брожение молодого вина до точки закисания, а потом слили
неугодных - выплеснули неразумных младенцев.
Директор позвонил в конце рабочего дня:
- Ирина Данииловна, у меня есть хорошая новость. - Он назвал фамилию варяга и
сказал, что тот забрал свое заявление. - Таким образом, конфликт можно считать
исчерпанным.
По параллельному телефону, зажав микрофон рукой, разговор слушал Никита Юсупов
и доносил каждое слово сгруппировавшимся рядом коллегам. Они дружно стали делать
знаки Ирине и подсказывать: "Только приказ! Мы разойдемся, только когда будет подписан
приказ!"
Науськиваемая подчиненными, Ирина со вздохом спросила:
- А приказ?
- Давайте не будем формалистами! - "Будем, будем!" - шептали слушатели. - Я звоню
вам из машины, еду на дачу. Завтра у меня президиум в большой академии и вообще
разъездной день. А вот послезавтра и подпишу приказ.
"Не верьте! Держитесь! Обманет. Время тянет", - выражали свое мнение сотрудники.
- Я убедительно вас прошу, - уговаривала Ирина директора, - найти возможность
завтра подписать приказ.
Она настаивала, потому что ей ничего не смыслящей в забастовках и голодовках,
младшие товарищи объяснили: домой уходить нельзя. Кто же голодает по своим квартирам?
Необходимо день и ночь сидеть в лаборатории и добиваться справедливости. Двое суток
мыться в раковине в туалете, спать на стульях и менять одежду па принесенную
родственниками из дома - это уже слишком.
- Поверьте, мои аргументы весомы, хотя в силу обстоятельств я и не могу их сейчас
привести, - убеждала Ирина.
- Хорошо, - сдался директор, - постараюсь вырваться.
Ирина поблагодарила и, не прощаясь, нажала на рычаг. Не хотела, чтобы директор
услышал громкое победное ликование.
Она робко предложила: может, разойдемся? Но народ стоял на своем крепко. Паства
вела себя тверже, чем пастырь. Как Ирина ни уговаривала добровольцев из других отделов и
лабораторий не рисковать репутацией и не связываться с бунтарями, они не уходили. Это
были люди, связанные с Ириной давними научными интересами, почти друзья, и те, кто, к ее
изумлению, питал к ней симпатию - не громкую и проявившуюся только в час испытания.
Своими проводами, расставанием с институтом она сочла банкет по случаю защиты
Юсуповым диссертации, когда в ее адрес было произнесено много пышных и лестных слов.
На самом деле сердечное прощание состоялась теперь. За сдвинутыми столами в проходной
комнате сидели двадцать человек и угощались единственным блюдом - кипятком, слегка
закрашенным чаем. Вспоминали прошлое. И оказывалось, что в жизни каждого из
присутствующих Ирина, подчас сама того не ведая, сыграла важную роль. Одному
подсказала идею, другому помогла найти ошибку, за третьего заступилась, четвертому
публикацию устроила... Ее не нахваливали, не произносили тостов и здравиц, говорили с
юмором, шутили над собой и над Ириной. Много смеялись, было весело. Никита предложил
достать гитару. Ирина испуганно воспротивилась: голодовка с песнями - нонсенс, как пирог
со свеклой. Это она Полю вспомнила. Та любила рассуждать о философии кулинарии: с
морковью пироги пекут, а со свеклой - нет, хотя овощи вроде похожи. Диалектика!
Упоминание о еде вызвало дружный стон. Ирина, закаленная на диетах, легко
переносила голод, а народ страдал. Звонили домой, справлялись о родных и детях и
спрашивали: "Что у вас на ужин? Котлеты? А на гарнир? Мечта!" Затем постановили - о еде
ни слова. Как в детской игре: "да" и "нет" не говорите, красного и черного не называйте.
Исключались слова, имевшие и опосредованное отношение к пищеварению. Например,
"ложка" или "ресторан". Проштрафившийся должен был кукарекать. Спартанское застолье
старших и младших научных сотрудников, кандидатов и докторов наук периодически
прерывалось на петушиный клекот с последующим хохотом. Ирина кукарекала дважды - за
пирог со свеклой и словосочетание "обеденный перерыв".
Самым удивительным было не то, что веселились без еды, а то, что без спиртного.
Ирина даже тихо спросила лаборантку Оленьку:
- Ты в чайник спирт не добавляла?
- Что вы! - возмутилась девушка. - Меня, конечно, мужчины просили, но я - ни капли!
Голодовка по всем правилам. А как хорошо и без вина, правда, Ирина Данииловна? Можно
ведь обойтись!
Они засиделись долго, по в пятом часу утра стала сказываться усталость. Кто-то
задремал за столом, кто-то всхрапнул. Ирина протрубила отбой. Всем отдыхать, завтра
трудный день. Ей предложили на выбор королевские опочивальни - диваны в приемной
директора и в холле, но она решила остаться в кабинете. Раздобыли для нее у вахтеров
раскладушку и солдатское фланелевое одеяло. Ирина сняла платье и в качестве ночной
рубашки использовала лабораторный белый халат.
Она думала, что не уснет на жестком скрипучем ложе без подушки, но задремала уже
через несколько минут. Сквозь сон почувствовала, как рядом лег Марк, стал целовать ее в
шею и шептать: "Наконец-то мы вдвоем". Ира хотела высвободить руку, развернуться к
мужу, но в этот момент опоры раскладушки не выдержали, подогнулись, и она с грохотом
рухнула на пол.
- Дьявол! - выругался Никита.
Ирина окончательно проснулась, вскочила и воскликнула:
- Как вы смеете!
Из соседней комнаты послышался сдерживаемый смех. Лаборатория давно наблюдала
за попытками Никиты соблазнить Ирину Данииловну, разве что пари не заключали.
Ирина включила свет. Никита пытался починить раскладушку, а она падала, как
пьяный конь. "Говорил, на диван надо идти", - бормотал Никита. Он был отличным
товарищем, соратником, пламенным революционером, но неисправимым ловеласом!
Ирина села за стол и указала ему на стул с противоположной стороны: сядьте! Это
походило на врачебный прием - она в белом халате, он с выпушенной из брюк рубашкой.
Только пациенты, как правило, врачам подобного не говорят:
- Я люблю вас! Такая удача, вместе оказались. Мы же не дети! Я сегодня, когда увидел
вас босой, едва удержался, чтобы на четвереньках не ползти за вами до кабинета директора.
Ирочка! - Он сделал попытку подняться.
- Сидеть! - строго приказала Ирина. - Господи, что мне с вами делать?
- Любить! - не задумываясь ответи
...Закладка в соц.сетях
