Жанр: Любовные романы
Звезда телерекламы
...анским. Я с воистину
дьявольским упорством проходил один урок в день. Пятьдесят уроков пятьдесят
дней. С утра до вечера, как одержимый.
Примерно в середине февраля Филип Ардмонт позвонил мне и поздравил: моя
кандидатура прошла "на ура". Еще он добавил, что в отеле "Пальма" мне
предоставили отдельный номер. Прыгать от радости я не стал, решив, что
проверю на месте, устроит ли меня такой расклад. При малейшей возможности,
надо попытаться снять отдельную квартиру. Должны же быть и у меня хоть какие-
то радости от этой работы.
Последние дни промелькнули незаметно. Дел было невпроворот. Свою квартиру я
сдал американскому актеру, который приехал в Лондон на полугодовые съемки. В
банк Магалуфа я перевел двести фунтов. Потом продал машину. Сначала я
подумывал о том, не захватить ли её с собой на Мальорку, но потом решил, что
лучше возьму там что-нибудь напрокат.
И вот настал последний вечер. Мы с Тони решили напоследок прошвырнуться по
ночному Сохо. И вот, в восемь вечера мы завалили в "Подвальчик Лена", на
углу Шафтсбери-авеню и Уордур-стрит. Достопримечательностью этого бара по
праву считаются росписи на стенах мужского туалета. Сам Лен, двухметровый
детина, бывший боксер-тяжеловес с изрытой и перепаханной физиономией, при
одном взгляде на которую в голову лезут воспоминания сразу о всех крупнейших
катастрофах и баталиях в истории человечества, лично проверяет по утрам все
стены и уничтожает самые похабные и несмешные.
Уединившись по нужде в этом туалете, мы с Тони тут же воздали должное
настенной росписи. Тони почти сразу неприлично заржал:
— Посмотри, какая прелесть.
На стене красовался рисунок, изображающий две улыбающиеся женские мордашки,
между которыми скрючилась кислая мужская рожа. Подписи были такие: "Меня
зовут Европа, у меня большая... шляпа", "У моей сестры Тризды две
огромные... ступни", и наконец: "Чем же думал мой отец, нареча меня
П...дец?".
В самом низу было начертано: "Если вы можете это прочитать, значит, вы
писаете себе на ноги".
Я поморщился.
— В жизни ничего не рисовал на стенах.
— Значит ты ещё не жил, — философски рассудил Тони. — Черкани
им чего-нибудь на прощание. Попадешь в вечность.
Я застегнул ширинку, достал из кармана шариковую ручку и нацарапал: "Только
импотенты и умственно отсталые малюют на стенах".
— Ну вот, — удовлетворенно кивнул Тони. — Теперь можешь
считать, что прожил не зря.
Сев за столик, мы взяли по двойной водке.
— За Мальорку, — провозгласил Тони. — И за курьеров. Надеюсь,
ты вернешься поумневшим и счастливым.
— Хотя бы загоревшим.
— И следи за здоровьем. Не дотрахайся до паралича.
— Кто — я?
— Ты.
— Ты меня с кем-то спутал. Моя задача — обеспечить отдых клиентам. "Вы
должны постоянно помнить о клиентах; заботиться о них — Ваш священный
долг..."
— Я и говорю — не дотрахайся до полного паралича.
— Ты просто помешавшийся на сексе неандерталец. Неужели ты всерьез
подозреваешь, что меня могут привлечь эти загорелые попки?
— Да! Именно! — обрадованно заорал Тони.
— Жаль мне тебя. Ты не в состоянии отличить божий дар от яичницы.
Тони вздохнул и покачал головой.
— Эх, как я тебе завидую! Каждые две недели они будут полностью
обновляться... И так восемь месяцев подряд! — Он тяжело
вздохнул. — Нет, приятель, тебе одному не справиться. Ты вконец
подорвешь здоровье. Может, мне тоже бросить Лондон, и перебраться к тебе?
— А почему бы и нет?
Тони задумчиво выпустил дым из ноздрей и посмотрел на меня.
— А что...
— Забронируй место наперед, пока лучшие номера ещё не распроданы.
Скажем, на весь июнь. Для тебя это не так уж и накладно.
Тони задумчиво кивал, уставившись в пустоту. Внезапно он поднял голову и
широко улыбнулся.
— Ты прав, малыш. Черкани мне письмецо через недельку — когда
разведаешь, что к чему. Тогда и скажешь, какой отель лучше.
— Лучше — для чего?
— Ты ещё меня спрашиваешь... Кто из нас курьер?
— Нужно же попривыкнуть.
— Попривыкнешь. И — чтобы все к моему приезду было в ажуре, понял? Я
там все вдребезги разнесу, если сервис будет не на уровне.
— Чего ещё от тебя ожидать. Неандерталец — он и в Африке неандерталец.
— И как я раньше об этом не додумался? Свой человек, имеющий доступ к
анкетным данным... адресам... семейному положению... Нет, я, пожалуй, и на
июль там останусь.
В одиннадцать вечера мы танцевали в китайском ресторанчике с двумя
хорошенькими темноволосыми подружками-полулесбиянками, знакомыми Тони. Джози
Редман и Клэр Каллэм, так их звали.
Закончив танцевать, мы уселись за столом и уже заказали ужин, когда в конце
полутемного зала послышался шум. Кто-то проорал:
— Как это нет стола, дубина, когда я сам лично его заказал?
Тони вгляделся в полумрак и глухо застонал:
— О, дьявольщина!
— Ты его знаешь?
— Да, и ты тоже. Это Пат О'Хи.
— Комик?
— Он самый.
Пата О'Хи знали все — он довольно часто мелькал по телевидению. Все также
знали, что он пользуется репутацией драчуна, хама и запойного пьянчуги.
— Как-то мне пришлось с ним сниматься, — сказал Тони. — Мы
делали рекламу заварного крема, а я брал у него интервью. Так вот, этот
паразит так наклюкался, что сперва опрокинул пирог с кремом на режиссера, а
потом заляпал всю камеру. Мы так и не сняли этот ролик... О, нет!
Лицо Тони внезапно исказилось. Я проследил за его взглядом и понял, в чем
дело. О'Хи и трое сопровождающих приближались к нам, вернее — к соседнему
столу.
Одного из спутников комика я узнал почти сразу — это был Ральф Орд, актер,
снимающийся в эпизодах фильмов ужасов; должно быть, потому, что и сам
выглядел, как исчадие ада. Высоченного роста, могучего телосложения, с
черными, полыхающими адским огнем глазами, он слыл смутьяном, забиякой и
большим любителем выпить. Словом, достойный компаньон О'Хи.
А вот на их спутниц стоило посмотреть. Две молоденькие задастые шлюшки в
обтягивающих платьях, из которых почти вываливались сочные грудки.
Насмерть перепуганный официант-китаец, подобострастно шаркая и сгибаясь до
пола, заботливо отодвинул стулья, приглашая дорогих гостей садиться. Ральф
Орд протиснулся между нашим столом и спинкой стула, едва не сорвав нашу
скатерть, и тяжело плюхнулся на сиденье. Остальная компания тоже кое-как
расселась. О'Хи, пьяно щурясь на китайца, забубнил:
— Шпасибо, шпасибо, мой желтый друг. Вовек не жабуду...
— Желаете что-нибудь выпить, сэр?
— Желаем ли мы што-нибудь выпить, шэр? Еще как желаем, шерт побери!
Жачем мы, по-твоему, сюда явились, шволочь желтомордая?
Девицы захохотали, а Ральф Орд тупо уставился перед собой. Похоже, он впал в
транс.
Официанта как ветром сдуло. О'Хи обвел глазами зал, заметил наших лесбиянок
и любезно поклонился.
— Добрый вечер, дамы. Вы выглядите... п-потррящя... постряшающи! —
Его взгляд упал на Тони. О'Хи замотал головой, словно прогоняя какое-то
видение, а потом заорал: — Ведь это же Тони Дейн, едрит твою...!
Он вскочил со стула и надвинулся на Тони, по-медвежьи растопырив лапы.
— Привет, старый зашранец... — повернувшись к девицам, он
извинился: Прошу пращення, но я што лет не видел этого е...ря!
— Привет, Пат, — поморщился Тони.
За соседними столами послышалось возмущенное шушуканье. По счастью, играла
довольно громкая музыка, но люди за ближайшими к нам столами все же слышали
выкрики пьяного комика.
Он раскачивался уже прямо над нами, пялясь на бюсты Клэр и Джози.
— Привет, дружья. Вы жнаете, что сегодня у наших дружей китайцев Новый
год? Нет? Они его наживают "хуи-фонг-фак". Эй, с хуи-фонг-факом вас всех! Он
повернулся к соседнему столику. — Добрый вечер, мадам. Подржав...
Праждавляю с хуи-фонг-сраком! Это китайский Новый год...
— Пат, сядь на место, — прошипела одна из пришедших с ним девиц.
Пат медленно повернулся и метнул на неё уничтожающий взгляд.
— И тебя с хуй-фонг-факом, штарая ведьма! А где эта ужкоглазая шволочь?
Он, небось, коммуняка! Все эти коммуняки одинаковы. Эй ты, фонг-хук... Иди
сюда!
Он поманил проходившего мимо официанта, который послушно поклонился и
приблизился.
— Пождравляю с хуи-фонг-факом, — важно произнес О'Хи.
— Что, сэр?
— С Новым годом, китайский муда... китайский мудрец! Ты жнаешь, что
сегодня китайский Новый год?
Китаец неуверенно ухмыльнулся, переминаясь с ноги на ногу и силясь понять,
шутят с ним или нет. Наконец, он решился:
— Нет, сэр, сегодня не китайский Новый год.
— Ну, говорил я вам! — торжествующе проорал О'Хи. — Все они
комми. Коммуняки шраные! Не знают даже, что такое хуи-фунь-вонь... или как
бишь его? Эй, комми, принеси нам выпить!
Тут как раз подоспел с подносом первый официант. Вид у него был недовольный.
Не успел он поставить стакан перед О'Хи, как тот схватил стакан прямо с
подноса и залпом осушил.
— Еще давай, — приказал он. — Нет, тащи сражу два — не могу я
ждать тут всю ночь, пока ты там прожлуг... прохлаждаешься. Ты куда бегал-то,
дубина? В Россию-матушку, что ли?
Я взглянул на спутников О'Хи. Орд по-прежнему пребывал в трансе, одна девица
чистила ногти, а вторая увлеклась чтением меню.
Клэр тихонько шепнула:
— Извините меня.
И встала из-за стола.
— Мне тоже нужно выйти, — сказала Джози, поднимаясь.
Их намерения не ускользнули от бдительного О'Хи.
— Куда же вы, деточки? — засуетился он. — Попикать захотели?
Умницы! Пипки вытирайте, как шледует.
— Замолчи, Пат, прошу тебя, — прошипел Тони. — Сиди спокойно
и оставь нас в покое.
Я уже изготовился врезать ему под дых, но Пат, к моему изумлению,
угомонился. Повернувшись к своим девицам, он рявкнул:
— Отдай мне меню, корова! Ты же не умеешь читать по-китайски. Как же мы
с вами отметим наш на-хер-фак? Может, возьмем немножко гонг-конг-фуя с кинг-конг-
плюнем и блошиным дерьмом? Или закажем гов-но-сруля? Не хотите? Ладно, тогда
всем одно и то же. Эй, где там этот косоглазый? Топай сюда, мы жрать хотим!
Официанты поспешили выполнить заказ и быстрехонько смотались.
— Эй, вы! — проорал О'Хи, поднимая бокал. — С Новым срак... С
Новым годом всех!
Он пьяно покачнулся и уронил бокал в тарелку Ральфа Орда.
— О, черт, — выругался он и вдруг заметил, что креветки в тарелке
Орда залиты вином. — Ха, эти суки плавают! — радостно завопил он
и, приподняв бутылку, вылил все её содержимое в тарелку своего друга. —
Смотри, Ральф, эти б...ди плавают!
Он добился своего. Ральф очнулся, выудил из тарелки здоровенную креветку и
запустил прямо в раскрасневшуюся физиономию О'Хи.
— Поплавайте вместе!
О'Хи смахнул остатки креветки, сграбастал со своей тарелки пригоршню риса и,
в свою очередь, запустил его в Орда. В ответ ему в лицо полетела тарелка с
лапшей. Испустив боевой клич, О'Хи вскочил и опрокинул стол, но не успел
развить свой успех: три китайца, выскочившие откуда-то, как чертики из
коробки, скрутили обоих дебоширов и быстро вывели из зала.
Обескураженные девицы последовали за ними.
Соседний стол напоминал поле битвы. Креветки, куриные ножки, бараньи
ребрышки были густо перемешаны с лапшой и молодым бамбуком и обильно политы
"Ночами Св. Георга" урожая 1954 года. На настенном бра красовалась тефтелька
под соусом.
— Мне что-то не хочется есть, — сказала Клэр.
— Мне тоже, — поддакнула Джози. — Пожалуй, нам пора домой.
Мы усадили их в такси (подружки не захотели ехать в машине Тони) и
распрощались. На обратном пути мы с Тони хохотали, как безумные.
— Никогда не забуду этот вечер, — сказал я, когда Тони высадил
меня у моего дома. — Спасибо.
— До скорого, приятель, — распрощался со мной Тони. — Не
забудь черкануть записочку через неделю. В июне увидимся.
— Непременно. Поддерживай форму.
Я захлопнул дверцу машины и зашагал к подъезду.
— Стой, чуть не забыл! — выкрикнул мне вдогонку Тони.
Я обернулся.
— Чего еще?
— С хуи-фунь-факом, сынок! — прыснул Тони, нажал на акселератор и
был таков.
Глава девятая
В самолете, державшем курс на Пальму, я сидел между чокнутым миллионером по
имени Гарри Оньонс и его прехорошенькой подружкой Памелой.
Гарри, пятидесятилетний кокни, сколотил свой миллион на металлоломе, но
деньги, судя по всему, жгли Гарри руки — во всяком случае, шампанское на
самолете он закупал в таких неимоверных количествах, будто стремился
избавиться от них как можно скорее.
За все время двухчасового перелета он не умолкал ни на минуту, а в те редкие
мгновения, когда он останавливался, чтобы перевести дух, эстафету принимала
его наложница, которая тыкала меня в ребра, чтобы я посмотрел "вон на это
облачко", или "вон на эти крохотные домики"; едва я наклонялся к
иллюминатору, как Гарри тянул меня в свою сторону, чтобы рассказать
очередной анекдот.
Представился он мне в считанные секунды, когда мы ещё только рассаживались,
а пару минут спустя уже рассказал первый анекдот. "Слышали про парня,
который хотел во что бы то ни стало жениться на девственнице? Ну, прямо
зациклился на этом. Вот, значит, идет он к врачу и спрашивает, как ему точно
убедиться, что его девушка — девственница...
Локоть Памелы вонзается мне в ребра.
— Эй, Расс, посмотрите на этот самолетик. Прелесть, правда?
Накачанная металлоломом рука Гарри возвращает меня на место.
— Не перебивай, бэби, будь паинькой. Вот, значит, доктор ему и говорит:
"Идите в аптеку и купите специальный набор "Девственница"." Слышали его,
нет?
— Нет, не слышал.
— Очень смешно. Вот, слушайте дальше.
Наш "Би-Эй-Си-111" промчал по взлетной полосе и взмыл в воздух. Памела
прижалась носом к стеклу иллюминатора; Гарри зажал уши руками.
— Вечно уши закладывает, — пожаловался он.
Рядом с нами остановилась стюардесса.
— Привет, Рита, — поздоровался с ней Гарри.
Рита так и расплылась в улыбке.
— Здравствуйте, мистер Оньонс! Как я рада, что вы снова с нами летите.
— Приволоки нам шампика, зайка, как только сможешь.
— Непременно, мистер Оньонс. Желаете ещё что-нибудь?
— Пока нет, спасибо. Кто за штурвалом — Билл?
— Нет, сэр. Сегодня с нами капитан Андерсон.
— А, Фрэнк. Привет ему.
— Спасибо, сэр.
Она ушла, а Гарри снова накинулся на меня.
— Так вот, значит, идет этот парень в аптеку, покупает набор
"Девственница" и несет домой. Дома разворачивает и — что он там видит: тюбик
голубой краски, тюбик красной краски...
— И клюшку для крикета, — перебила Памела. — Посмотрите на
эти облака, Расс. Блеск, да?
— И клюшку для крикета, — недовольно сказал Гарри, дернув меня за
рукав. — Пам, помолчи, пожалуйста, и дай мне дорассказать. Ну вот, это
парень растерялся, снова потопал к врачу и сказал, что купил, мол,
"Девственницу", но не знает, как ей пользоваться. Зачем нужны эти тюбики с
краской, да ещё клюшка... О, вот и она!
Стюардесса уже принесла шампанское. Гарри вручил нам с Памелой по бокалу,
отпил из своего и продолжил:
— А врач ему и говорит: "Выкрасите одно свое яичко в красный цвет, а
второе — в синий. Потом, когда вы в первую брачную ночь откинете одеяло,
ваша жена должна их увидеть... Если она вскричит: "Ух ты, никогда ещё не
видела разноцветных яиц..."
— Врежьте ей по башке этой клюшкой, — закончила за него Памела.
Расс, посмотрите вниз — под нами море.
— Врежьте ей по башке этой клюшкой, — со вздохом закончил Гарри.
Пам, сколько раз я тебе говорил, чтобы ты меня не перебивала? — Он
сокрушенно покачал головой. — Совершенно безнадежно. Кстати, слышали
про трех бродяг? Это очень смешно. Сидят у дороги трое бродяг, что-то
поджаривают на костерке и болтают. Один говорит: "Слушай, Джордж, если бы ты
вдруг получил десять тысяч фунтов, куда бы ты их дел?". Джордж с минуту
подумал, а потом отвечает: "Будь у меня десять тысяч фунтов, я бы построил
себе огромный беломраморный дворец, с огромной беломраморной спальней. А
посредине своей огромной беломраморной спальни я бы установил огромную
беломраморную платформу, на которой стояла бы моя огромная белая
двухспальная кровать под огромным белым балдахином. А посреди моей огромной
белой кровати лежала бы самая потрясающая, самая лакомая блондинка, которую
ты когда-либо видел — в чем мать родила...
— Не забудь про слона, Гарри, — вмешалась Памела. — Он вечно
забывает про слона и портит весь анекдот.
— Слушай, зайка, я как раз собирался рассказать ему про слона. А
теперь, заткнись, пожалуйста, и не мешай. Я вовсе не всегда забываю про
слона. Ты мне всякий раз напоминаешь про него именно в ту минуту, когда я
уже и сам готов рассказать.
— А однажды ты про него забыл, Гарри, и все испортил.
— Но ведь только однажды, черт побери! Один раз за всю жизнь! А ты
вмешиваешься всякий раз!
Памела ткнула меня локтем.
— Представляете, Расс, он забыл про слона, когда рассказывал этот
анекдот президенту Торговой палаты.
— Министру иностранных дел, — ворчливо поправил Гарри. —
Ладно, пес с ним. Словом, Джордж говорит: "А возле моей огромной белой
кровати стоял бы огромный белый слон..."
— Не "белый", Гарри. Все остальное было белое, а слон — нет.
— Да, обычный слон, не белый — просто огромный обычный слон, который
стоял бы возле моей огромной белой кровати. В одном углу спальни
расположился бы Ливерпульский симфонический оркестр — все музыканты в белом.
Во втором углу стоял бы грандиозный церковный орган — белый, разумеется. В
третьем углу — совершенно офигительный джаз-оркестр, само собой — в белом.
Наконец, в четвертом — Лутонский хор девочек, в белоснежных платьицах. И вот
я вхожу в спальню... шагаю по беломраморному полу... поднимаюсь на
беломраморную платформу... ложусь на белоснежную постель и возлегаю на
обнаженную блондинку. А потом ору что есть мочи: "Ливерпульский
симфонический оркестр! Музыку!.. Грандиозный церковный орган! Музыку!..
Офигительный джаз-оркестр! Музыку! Лутонский хор девочек! Пойте во весь
голос!" А потом поворачиваюсь к слону и говорю: "А ты, зверюга, поставь
ножищу мне на спину и шлепай по ней, в такт всем этим мудакам!"
Он поперхнулся от смеха. Памела дернула меня за рукав.
— Ой, это точно море. Ну, посмотрите же!
Гарри так закашлялся, что я даже испугался — не задохнется ли он.
— Ох, — постанывал он, утирая слезы. — В жизни ничего смешнее
не слышал. Всякий раз просто умираю от смеха.
— Хватит тебе его уже рассказывать, — назидательно сказала Памела.
Не то в один прекрасный день заполучишь инфаркт. Расс, полюбуйтесь на этот
кораблик...
Гарри вцепился мне в руку.
— Вспомнил! Знаете про кролика, ящерицу и черепаху...
И так продолжалось до самой Пальмы. К четырем часам, когда мы приземлились,
моя голова грозила оторваться — точь-в-точь, как после Уимблдонского
теннисного турнира, когда накрутишься шеей до одури. Но все же время
пролетело незаметно.
— Приезжайте к нам в гости, — настойчиво повторял Гарри, когда мы
прощались. — В этот раз мы остановились в "Белла-Висте". Мы хотим все
перепробовать. Если понравится, может куплю весь отель...
И они исчезли за стойками таможенного контроля.
Я полной грудью вдохнул теплый мальоркский воздух и огляделся по сторонам.
Сделано, черт возьми! Я — на Мальорке! В состоянии приятного возбуждения я
двинулся к выходу, высматривая Патрика Холмса.
Он заметил меня первым — точнее, не меня, а фирменные наклейки "Ардмонт Холидейз" на моих чемоданах.
— Рассел Тобин?
Приятный ирландский акцент, вполне подходящий к внешности Патрика. Ростом на
пару дюймов меньше меня — примерно пять футов десять дюймов, стройный,
жилистый. Смуглое красивое лицо, длинные вьющиеся волосы. Глаза какого-то
необычного зеленовато-оливкового оттенка, притягательные даже для мужчин.
Для женщин же — вообще смерть, подумал я.
Выглядел Патрик постарше, чем я — я бы ему дал лет двадцать семь-двадцать
девять.
— Патрик Холмс, — представился он, протягивая руку. — Добро
пожаловать. Машина ждет снаружи.
Он быстро заговорил с носильщиком по-испански, давая указания, куда нести
мои чемоданы.
— Долетели нормально? — вежливо поинтересовался Патрик, пропуская
меня вперед, за носильщиком.
— Замечательно. Шею, правда, ломит из-за постоянного общения то с
соседом — миллионером-металлоломщиком, то с его неугомонной подружкой, а
так...
— Ха, держу пари, что это ни кто иной, как Гарри Оньонс.
— Вы его знаете?
— Еще бы! Вся Мальорка знает Гарри Оньонса. Он прилетает сюда пять-
шесть раз в год, и всегда живет, как король.
— Тогда понятно, почему вокруг него все ходили на задних лапках. Одна
из стюардесс, по-моему, обслуживала его персонально. Шампанское лилось
рекой...
— Точно — Гарри. Он ничего другого не пьет.
— Он пригласил меня в "Белла-Висту"...
Патрик расхохотался.
— Непременно навестите его... Я поеду с вами. Мы с ним приятели. Уверяю
вас, что вы проведете незабываемый вечер. Девушек слетится больше, чем мух
на кусок вчерашней конины...
Мы закрепили чемоданы на багажнике его маленького "сита" и покатили по
направлению к Пальме.
— Здесь, наверное, такого добра предостаточно? — поинтересовался
я.
— Какого? А, девушек. — Патрик хохотнул. — А вы никогда
прежде не были на Мальорке? Что ж, Рассел, тогда вас ждет приятный сюрприз.
То, чего вы насмотритесь за летний сезон, будет преследовать вас в форме
сладострастных видений всю оставшуюся жизнь. Пышногрудые немки со стальными
бедрами, способными раздавить мужчину в прощальном экстазе... А шведки?
Шведки это поэма! Загорелые белокурые ангелочки с длинными волосами и
пьянящими губами... — Голос Патрика понизился до хриплого
шепота. — А дразнящие английские розанчики... ирландки, шотландки и
валлийки. Мечта! Они слетаются сюда тысячами...
Я тяжело вздохнул.
— Ох, и угораздило меня.
Патрик метнул на меня озадаченный взгляд.
— В каком смысле?
— В первый же день повстречаться со столь тонким ценителем прекрасного.
Я-то надеялся, что вы окажетесь убеленным сединами евнухом, который будет
сиюминутно напоминать мне о священном долге курьера, следить за моим
целомудрием и денно и нощно печься о том, чтобы я, не дай Бог, не сбился с
пути истинного.
— Понимаю, — кивнул Патрик с напускной серьезностью. — Не
ожидал, что вы окажетесь настолько легкомысленны, что примете мою шутку за
чистую монету. Н-да, распущенная пошла молодежь.
Он огорченно поцокал языком и сокрушенно покачал головой. Я улыбнулся.
— Самое страшное, что на весь июнь ко мне прилетит приятель, который
поклялся, что не остановится, пока не перезнакомится со всеми хорошенькими
девушками на свете.
Патрик ужаснулся.
— Боже, какой стыд. Не подпускайте его ко мне. Я не хочу даже купаться
в одном море с таким развратником... Ух ты, смотри, какие цыпочки!
По тротуару шли две прелестные девчушки в летних платьицах. Заметив
притормозившую машину и наши разинутые пасти, они расхохотались. Патрик тоже
засмеялся и помахал им. Девушки радостно замахали нам в ответ.
— Вот видишь, — вздохнул Патрик. — Соблазны подстерегают
нашего брата на каждом шагу. А ведь сезон ещё не начался. Напомни, Расс,
чтобы я купил машину побольше — этот драндулет ни на что не годен.
— Ты знаком с этой парочкой?
— Кажется, нет, но поручиться не могу. В нашем деле, правда, следует
всегда быть готовым к любым неожиданностям. Мало ли, вдруг окажется
...Закладка в соц.сетях
