Жанр: Любовные романы
Оле, Мальорка !
...;Хорошо, значит, я мазохист.
— Держись крепче! — вдруг крикнула она с нотками раздражения в
голосе. — Слишком уж медленно мы тащимся.
Вввжжжжик! Рычаг выдвинут вперед до предела, корма погружается в воду и
катер мчит вперед, как на крыльях.
Каролина не гасила скорость до самой последней секунды, пока мы не ткнулись
в правый борт яхты, едва не раскроив носом дорогую обшивку.
Лишь завидев подобную яхту в заливе, пусть даже ночью — залитую яркими
огнями, — любой нормальный обыватель разинет пасть и бухнет что-то
вроде: "Ух ты, чтоб я сгорел!"; представляете же, что почувствует такой
человек, оказавшись на борту этой сказочной красавицы! Размеры, великолепие
и богатство просто поражают. Что бы там ни рассказывала Каролина про своих
родственников с сотнями миллионов, но лишь в ту минуту, ступив на палубу
этого сверкающего хромом и медью белоснежного чуда, я столь явственно
осознал, в каком чуждом мире оказался. Так, должно быть, ощущал себя Тарзан,
попав в Нью-Йорк, а ведь меня, вдобавок, никто не приглашал. Словом, вы,
наверное, и сами догадались, что я уже начал горько корить себя за столь
легкомысленно принятое предложение.
По трапу к деревянному причалу быстро сбежал матрос в белой майке и слаксах.
— Добрый вечер, мэм, — подобострастно поздоровался он.
— Прими катер, Хэнсон, — бросила Каролина. — Пойдем,
Инглиш, — кивнула она мне. — И — хватит строить из себя
затравленного кролика.
Она резво взбежала по ступенькам, привычная к ним. Я последовал за ней.
Едва мы оказались на палубе, как к нам приблизилась парочка. Парень
напоминал меня — примерно моих лет и одного со мной роста и сложения,
высокий, стройный и загорелый красавец, с темными вьющимися волосами. В
легкой белой рубашке и брюках. В руке он держал наполненный темной жидкостью
стакан, в котором позвякивал лед.
При виде сопровождавшей его девушки у меня захватило дух. Невысокая и
худенькая, но с огромной грудью и длинными, черными, как вороново крыло,
волосами. На ней был очень элегантный брючный костюмчик цвета морской волны,
с полностью оголенным животиком. Девушка выглядела страстной, зажигательной
и необычайно возбуждающей.
Завидев Каролину, мужчина остановился, как вкопанный. Вид у него сразу
сделался угрожающим. Темные глаза сузились, губы поджались, а дыхание стало
прерывистым. Зрелище довольно неприятное, скажу я вам.
Его подруга метнула на Каролину ревниво-мстительный взгляд и отошла к борту,
словно предвкушая приятную сцену. На меня она даже не посмотрела.
Зато её спутник насмотрелся на меня вволю. Он стоял, набычившись, и прожигая
меня насквозь взглядом, тепла в котором читалось не больше, чем у
изголодавшегося паука, в тенетах которого запуталась жирная и сочная муха.
Затем он перевел взор на Каролину.
— Я хочу с тобой поговорить...
— Потом.
— Сейчас же! Иди сюда. — Он кивнул на прикрытый жалюзи дверной
проем в проходе.
— Я же сказала, Кларенс — позже! — раздраженно ответила Каролина.
Кларенс! Вот, значит, он каков! Господи, до чего же обманчивы бывают имена.
А я-то представлял его одетым с иголочки снобом с бледной вытянутой
физиономией и брюшком. Высившийся передо мной парень скорее напоминал
профессионального теннисиста.
Каролина, задрав голову, быстро и решительно прошагала мимо него. Кларенс
резко развернулся и последовал за ней, агрессивно ускоряя шаг. Ярдов через
пятнадцать он настиг её, схватил за руку и рывком повернул к себе. Разговора
их я не слышал, но доносившихся до моих ушей отрывков вполне хватило, чтобы
составить представление о сути супружеских разногласий.
Кларенс: "...своем идиотском катере... собирались кататься на водных лыжах... кто тебе дал право!.."
Каролина (очень громко и отчетливо): "Иди в жопу, Кларенс!"
Кларенс (свирепо махнув рукой в мою сторону и метнув на меня убийственный
взгляд):...очередного своего альфонса... опять протрахалась весь день..."
Каролина сорвалась прочь. Кларенс помчался следом, и они скрылись из вида.
Я стоял и дрожал, как осиновый лист. Жгучая девица смотрела на меня,
опираясь на фальшборт и ехидно улыбаясь. Жуткая стервоза.
Внизу взревел мотор и послышался шум отплывающего катера — должно быть,
матрос повел ставить его на якорь. Я пожалел, что не сижу сейчас в катере и
не мчусь домой. И черт меня дернул ввязаться в эту авантюру.
— Как вас зовут-то? — спросила девица. Американка, решил я. Тон
снисходительный, чуть нагловатый.
— Тобин.
— Давно знаете Каролину?
— Часов пять.
— О, это целая вечность! Должно быть, вы в своем деле мастак.
Ее развязность меня возмутила. Чего не выношу, так это подобной
фамильярности — не важно, с чьей стороны. Хорошо, пусть эти люди из высшего
света, пусть они любят пускать пыль в глаза — я же не возражаю, и готов их
даже уважать; но почему бы им при этом не вести себя по-человечески? Есть
предел, переступив через который, любая коронованная особа вместо признания
удостоилась бы болезненного щелчка по самолюбию, столкнувшись с кирпичной
стеной тобинского презрения. Все различие между мной и шайкой этих вальяжных
бездельников состояло в каких-то восьмидесяти миллионах долларов. И то —
заработанных не ими самими, а их папочками. К чертям их!
— Вы... отдыхаете здесь? — прогнусавила она.
— Нет, работаю. — Меня так и подмывало спросить, знает ли она, что
означает это слово, но я сдержался. Я ещё мало разозлился; скорее испытывал
неудобство, да и, честно говоря, немного побаивался.
— Вот как? И чем же вы занимаетесь, мистер Тобин?
Даже слово "мистер" прозвучало в её устах обидным.
— Я — курьер в компании "Ардмонт Холидейз".
— Как интересно!
Внезапно я ощутил острый приступ одиночества. Какого черта я сюда приперся?
В жизни не чувствовал себя настолько омерзительно. Я вдруг стал белой
вороной, затесавшейся в благородную черную стаю. Чего угодно ожидал от
красотки Каролины, но не того, что она способна бросить меня на растерзание
этим волкам. Жаль, что рядом нет Патрика. Мне остро не хватало дружеского
плеча.
— Что ж, раз уж вы здесь, так хоть выпейте, — предложила девица.
Здесь все пьют.
— А Каролина вернется?
Брюнетка загадочно улыбнулась.
— Кто знает. Каролина непредсказуема. Поскольку вы знакомы с ней уже
пять часов, то знаете её ничуть не меньше, чем я... — Ухмыльнувшись,
она добавила: — А то и больше.
Моя собеседница повернулась ко мне спиной и решительно зашагала по палубе,
ожидая, судя по всему, что я последую за ней. Мы миновали несколько дверей-
жалюзи — кают, должно быть, решил я.
— А я удостоюсь чести знать, как вас зовут? — с легкой ехидцей
спросил я.
— Элла Райнхорн, — бросила она через плечо.
Ага — невеста пресловутого Карла Бирскина, припомнил я.
Мы уже приближались к корме, когда Элла толкнула двустворчатые двери,
пересекла небольшой холл, распахнула другую дверь и куда-то вошла. Я
проследовал за ней и очутился в голливудской сказке.
Вам наверняка приходилось видеть подобное в кино — огромные, в несколько
этажей гостиные, от стены до стены застланные пушистыми, с ворсом по колено,
коврами. Вот в такую комнату я попал. Все в ней дышало богатством, роскошью
и удобством. Уютные кожаные диванчики с грудами мягких подушек, розовые
зеркала, огромный каменный бар с встроенным в стойку аквариумом,
протянувшийся вдоль всей стены и уставленный таким количеством бутылок,
какого хватило бы, чтобы держать под хмельком все население Пальмы в течение
месяца.
В самой середине утопавшего в роскоши зала располагался круглый бассейн,
окруженный каменным парапетом. Посередине бассейна бил самый настоящий
фонтан. В пруду красовались экзотические водоросли и, должно быть, плавали
рыбы.
Обведя завороженным взглядом все это пышное великолепие, я начал замечать
людей. Мне показалось, что там находится человек тридцать — все под стать
молодые, лет по двадцать с небольшим. Одни возлежали на подушках, другие
сидели на диванчиках, третьи расположились у стойки бара или топтались
рядом. Одна пара примостилась на низком парапете, окружающем бассейн, свесив
босые ноги в зеленоватую воду.
Гости, похоже, были предоставлены сами себе. Одеты все были кто во что
горазд — мужчины преимущественно в свободных брюках и рубашках с
расстегнутыми воротничками, женщины — в шортах, брючках или мини-юбках.
Почти все пили или курили; в огромной гостиной стоял смех и отовсюду
слышались оживленные веселые возгласы.
Мягкая подсветка придавала великолепному залу вид какого-то сказочного
грота, а льющаяся неведомо откуда музыка только усиливала это впечатление.
Я чуть постоял, привыкая к невиданному великолепию, потом последовал за
Эллой, которая уверенно продефилировала к бару. В углу у стойки трое мужчин,
сидя за столом, резались в какую-то азартную игру. Я остановился неподалеку,
решив понаблюдать.
Все трое игроков были сложены, как настоящие атлеты — загорелые, крепкие,
мускулистые. Один из них был ярко-рыжий, с крепкими руками, густо поросшими
рыжей шерстью, второй — смуглый усатый брюнет с кудрявыми волосами, а третий
— русоволосый красавец с недоброй физиономией и пронзительным взглядом.
Внезапно компания игроков разразилась смехом и в ту же секунду от кучки
оживленно беседовавших людей отделилась хорошенькая блондинка, которая
быстро взбежала по ступенькам к подиуму, на котором расположился игральный
стол, и склонилась над русоволосым красавчиком. На ней были обтягивающие
розовые брючки и розовая блузка, низкий вырез которой позволял мне видеть её
хорошенькие голые грудки.
— Что случилось? — возбужденно спросила девушка.
Вместо ответа парень привлек её к себе и впился в её губы; одной рукой он
гладил её хорошенький задик, а вторая ловко юркнула под блузку. Блондинка,
казалось, только того и ждала. Она обвила его за шею обеими руками и
прильнула к нему всем телом.
Я украдкой оглянулся по сторонам. Никто не обращал на целующуюся парочку ни
малейшего внимания.
— Тебе бросать, Карл, — произнес рыжий, устремив безразличный взор
на увлеченного своим делом красавца.
— Карл? Карл Бирскин? Быть не может. Элла, его суженая, стояла рядом,
буквально в двух шагах, совершенно не реагируя на то, что её жених увлеченно
сосет и лапает другую девицу.
Карл безмятежно извлек лапу из-под блузки, потянулся к игральному
стаканчику, выкинул кости и снова, как ни в чем не бывало, полез за глубокий
вырез блондинки.
— Слушай, Бирскин, — пробурчал рыжий. — Трик-трак или трах-
трах выбирай. Оставь её в покое, будь человеком.
Так это и в самом деле был Бирскин! Я нервно оглянулся на Эллу. Она и ухом
не повела.
— Что будете пить? — спросила она меня.
— Э-ээ... Водка у вас есть?
— Пять марок. Какую вы предпочитаете?
— Сойдет любая. С тоником, пожалуйста.
Элла нетерпеливо щелкнула пальцем и к ней подлетел молодой бармен с
оливковой кожей. Впервые заметив меня, он метнул на меня встревоженный
взгляд. Ему было на вид лет двадцать и мне показалось, что он араб или
египтянин, или кто-то в этом роде — смуглый красавчик-брюнет с угодливыми
глазками. Мне он сразу не понравился — возможно, за взгляд, которым меня
одарил.
— Водку с тоником, — приказала Элла. — А мне шампанского.
Разливая напитки, он несколько раз поднимал глаза, бросая на меня взгляды, в
которых недвусмысленно читалось, что он раскусил меня, и прекрасно знает —
что я за птица и зачем пожаловал.
Элла вручила мне мой стакан и взяла со стойки бокал с шампанским.
— Располагайтесь и чувствуйте себя, как дома, — сказала она и
спустилась по ступенькам, оставив меня одного. Да, что-то я сегодня быстро
терял собеседников. Я мысленно взял на заметку, что нужно сменить
дезодорант.
Присев на свободный табурет, я закурил. Что ж, решил я, раз уж я попал сюда,
то стоит повеселиться на всю катушку. Я сам себе не верил — Расс Тобин как
ни в чем не бывало сидит на яхте мультимиллионера, попыхивая сигаретой.
Кстати... Я вдруг вспомнил, что яхта стоит на якоре в доброй миле от берега,
а то и в двух. Как мне покинуть эту посудину? Проплыть столько я не смогу,
это как пить дать. По моей спине пробежал неприятный холодок. Куда, черт
побери, могла запропаститься Каролина? Мне вдруг остро захотелось увидеть
хоть одно знакомое лицо.
— У вас все в порядке, сэр?
Я круто развернулся. Мустафа-Али-Абдул пялился на меня своими бесстыжими
арабскими глазами. Что ж, по крайней мере — знакомая физиономия. Я плюхнул
опустевший стакан на стойку.
— Еще водки, пожалуйста.
— Все, что хотите, сэр.
Вы представляете!
— Я... что-то вас прежде здесь не видел, сэр.
— Да, это верно.
И вряд ли ты меня ещё когда-нибудь увидишь, засранец!
— Если вам что-нибудь понадобится... все, что угодно... Дайте мне
только знать, сэр.
— Спасибо, непременно.
Я бы дорого отдал за то, чтобы взгромоздиться на любую моторку и рвануть к
берегу. От взгляда Ахмед-бея по спине ползли мурашки. Да и губы у него были
слишком толстые.
Хасан отвалил выполнять очередной заказ и я, оставшись в одиночестве, снова
обвел взглядом залу, прикидывая, о ком из собравшихся мне рассказывала
Каролина. Я попытался вспомнить их имена. Лола Шлитц, например — такие
имечки не забываются. Ги д'Арблэ, кажется, и ещё кто-то... А, Вильям
Писбоди. Или Догсбоди. Больше я никого не помнил. И черт с ними. Главное,
что я сам здесь. Яхта, битком набитая миллионерами, и я — Расс Тобин. Надо,
пожалуй, чуток подналечь, чтобы их догнать. А что? Семь тысяч долларов на
моем счету уже есть. Оставалось наскрести каких-то жалких девятьсот
девяносто три тысчонки и — дело в шляпе. Можно вступать в клуб. Пораскинь
мозгами, Рассел. Кто знает, может быть, тебе не придется их зарабатывать.
Просто жениться — и все. А что — возьму и женюсь на какой-нибудь Элле. Или
даже на Каролине. Брр! Я зябко поежился при одной мысли о такой перспективе.
Через неделю я превращусь в трясущуюся развалюху.
Я постарался пристально рассмотреть всех женщин. Все, как одна, заслуживали
внимания. Просто поразительно, почему богатые женщины всегда выглядят столь
привлекательно.
На одном из диванов я заметил мужчину, со всех сторон окруженного
прехорошенькими кралями, каждая из которых старалась хоть чем-то угодить ему
— поднести к губам сигарету, погладить, поцеловать...
Я узнал Стива Ренника — звезду сцены, экрана и дамских будуаров. Шесть футов
четыре дюйма роста, сложением с регбиста. Пожалуй, Ренник был худшим актером
за всю историю человечества, но в ковбойском наряде парень смотрелся просто
сногсшибательно. Когда я уезжал из Лондона, в одном из вест-эндских
кинотеатров как раз начался показ его новой картины, на котором, как
выразился один из кинокритиков, "он всласть назевался". Тем не менее очередь
женщин, желающих лицезреть его могучую фигуру, мальчишеское лицо, и
насладиться тягучим техасским говором, змейкой обвивалась вокруг квартала.
Девчонки просто теряли голову при виде этого красавца, который, в свою
очередь, отнюдь не терялся, умело извлекая выгоду из массового обожания.
О его сексуальных подвигах ходили легенды. Не проходило и недели, чтобы одна
из бульварных газетенок не живописала скабрезные подробности очередной
захватывающей оргии на его техасском ранчо. Удивительно, но этот парень каким-
то непостижимым образом находил время, чтобы сниматься в кино.
— Эй, ты в коброглаза играешь?
Я обернулся. Карл Бирскин разглядывал меня с нескрываемым любопытством.
— Мы знакомы?
— Э-ээ... нет.
— Как тебя зовут?
— Расс Тобин.
— Ты с кем здесь, Тобин?
— Э-ээ... с Каролиной. Она... привела меня.
Темные глаза Карла засверкали, а на губах заиграла презрительная усмешка. Он
повернулся к остальным игрокам и провозгласил:
— Его зовут Расс Тобин, и его привела сюда Каролина.
Рыжий и Усатый осмотрели меня — с некоторым интересом, как мне
показалось, — потом переглянулись. Теперь все трое усмехались
одинаково. Надменно и презрительно.
— Ясно, — проронил Рыжий. — В коброглаза сгоняем, Тобин?
— Э-ээ, да, с удовольствием.
Что за коброглаз такой, черт побери?
Усатый-Гаучо сказал:
— Мы играем по голубку за кон — нормально?
— Да, замечательно...
Хоть убей, не знаю, что такое "голубок".
— Как, говоришь, тебя зовут? — переспросил Усатый.
— Тобин. Расс Тобин.
— Хватит с нас и Тобина. Я — Д'Арблэ. Это — Бирскин... А этот вот
Писбоди. Выбрасывай, кому начинать, Тобин.
Я принял у него из рук стаканчик с двумя костями. Перед нами на столе стоял
ящичек длиной в фут, шириной дюймов в девять и в пару дюймов глубиной. Он
был разделен на два отделения. Одно из них предназначалось для того, чтобы
выбрасывать кости. Второе занимал ряд цифр, от единицы до девяти — каждая
помещалась в отдельной рамочке. Со стороны игра показалась мне исключительно
простой. После каждого броска вычисляли выброшенную сумму и соответствующую
цифру выводили из игры, накрывая её пластмассовым кружочком. Когда кружочек
снимали, под ним приоткрывалась какая-то буква. Я предположил, что эти буквы
и составляли слово "коброглаз". Я также догадался, что цель игры заключалась
в том, чтобы поочередно выбросить все нужные числа.
Я сделал первый бросок. Два и два.
— Четыре, — возвестил Бирскин, забирая стаканчик.
Он выбросил пять. Д'Арблэ — семь. Рыжий Писбоди — девять.
Писбоди открыл игру.
Первым броском он набрал девять очков и накрыл кружком девятку, приоткрыв
букву "з" в "коброглазе". Затем он выкинул семерку и обнажил букву "л".
Выбросив затем девять, он накрыл кружками сразу две цифры четверку и
пятерку, — открыв "р" и "о". Он продолжал бросать, пока в "коброглазе"
не остались всего две буквы — вторая и третья. Бросок. Шесть очков. На очко
больше, чем требовалось. Ему осталось набрать пять.
— О, черт, — сплюнул Рыжий.
— Писбоди... пять очков, — провозгласил Бирскин, записывая его
результат шариковой ручкой прямо на столе. — Д'Арблэ, ты следующий.
Д'Арблэ кидал здорово. Мне уже показалось, что он очистит всего
"коброглаза", но он остановился на последней букве.
— Д'Арблэ... два, — записал Бирскин. — Теперь моя очередь.
Он сделал всего два результативных броска, накрыв девятку и восьмерку, а вот
после третьего хода на костях выпали две единицы. Это и оказался пресловутый
коброглаз — несчастливый бросок в данной игре.
— Тьфу, блин! — прогремел Бирскин. — Что за невезуха!
Оказалось, что после такого хода право на бросок переходит к следующему
игроку.
Я встряхнул кости и выкинул их на игровое поле. Дьвольщина — коброглаз с
первого же броска!
— Не повезло! — гоготнул Д'Арблэ. — Я выиграл. Запиши,
Бирскин.
Мы сыграли ещё раз. Д'Арблэ снова взял верх.
В третьей игре победителем вышел Бирскин.
В четвертой пальма первенства досталась Писбоди.
Счастье решительно отвернулось от меня. Я проиграл четыре голубка кряду.
Подкатил Мустафа.
— Еще выпьете, сэр?
Он произнес это так, словно я и впрямь нуждался в том, чтобы промочить
горло.
Д'Арблэ выиграл в пятой партии, Бирскин — в шестой. У меня не получалось
ровным счетом ничего. Три моих броска закончились коброглазом уже после двух
или трех попыток. Мне это уже начало надоедать — да и в голове немного
зашумело. Мустафа наливал мне практически чистую водку.
— Твой черед, Тобин, — сказал Бирскин.
Это был седьмой раунд и вдруг, словно по мановению волшебной палочки, все
изменилось. Недаром говорят, что новичкам везет. В этом раунде фортуна
улыбнулась мне: все остальные выбросили коброглаза, и я вышел победителем
всего лишь с одним удачным броском. Затем я выиграл следующий тур, а за ним
ещё один, обойдя Бирскина лишь на одно очко. После этого разок отличился
Д'Арблэ, а потом настал нескончаемый тобинозой — эра Тобина. Фартило мне
совершенно бессовестно, ведь до этого я играл в кости всего раз в жизни.
Клянусь, что я ничего не делал — просто тряс кости в стаканчике, но всякий
раз выпадало нужное число. Мы уже играли больше часа, но вот, после моей
десятой подряд победы, Бирскин отбросил в сторону ручку и процедил:
— Ну и прет же, блин, этому парню! Все, с меня хватит. Он разделал нас
под орех — на десять конов. Расплатитесь с ним — с каждого по три тридцать
три.
Черт побери — я обставил каждого из них на три доллара и тридцать три цента.
Десять долларов... почти четыре фунта! Пожалуй, свожу Патрика в ресторан...
Плюх... плюх... плюх... Передо мной выросли три стопочки зеленых бумажек.
— Спасибо большое, — произнес я, но моих партнеров уже и след
простыл; расплатившись со мной, они дружно устремились к распростертому на
подушках Стиву Реммику, окруженному гурьбой девиц.
Я сложил доллары вместе, немного смущенный своим выигрышем. И тут мой взгляд
впервые упал на них. Перед глазами вдруг все поплыло. Сердце екнуло. Сверху
лежала стодолларовая купюра!
Первая мысль — кто-то из игроков ошибся. Все они давно были под мухой.
Должно быть, один из них по ошибке достал стодолларовую бумажку.
Я отодвинул её, чтобы проверить остальные банкноты и — едва не упал с
табурета. Еще одна сотня! И еще! Затем двадцатка... десятка... три
однодолларовых бумажки... и опять сотня! И ещё одна! И еще!.. Черт побери,
на что же я играл!
Я осторожно огляделся по сторонам, ожидая, что взгляды всех присутствующих
прикованы ко мне, но увидел, что все заняты своими делами, не обращая на
меня ни малейшего внимания. Даже Ибрагим куда-то отлучился. Я распихал
деньги по карманам, дрожащими пальцами вынул сигарету и закурил. Мне вдруг
показалось, что я очутился в каком-то нереальном мире. Неужели это и впрямь
я? Я потянулся к своему стакану и едва осушил его, как подкатил Ахмед — он,
оказывается, ходил за льдом.
— Игра закончена? Хотите ещё выпить, сэр?
— Да, пожалуйста... А где здесь гальюн?
— "Гальюн", сэр?
Как называется уборная у этих чертовых янки?
— Этот... как его — сортир?
— В углу, сэр, за раздвижной ширмой.
Я слез с табурета и нетвердой поступью проковылял через огромную гостиную.
Пора, пожалуй, завязывать с коктейлями, решил я, чувствуя, как заиграл в
голове хмель, и, завернув за ажурную ширму, увитую лианами, вошел в туалет.
Господи, ну и заведение — настоящий чертог с белоснежными и раззолоченными
стенами. Впрочем, любоваться на пышный декор я не стал, а, уединившись в
кабинке и заперев дверцу, дрожащими руками извлек из карманов свой выигрыш и
снова воззрился на него. Я пересчитал деньги трижды, прежде чем окончательно
убедился, что это не сон. Да, я выиграл тысячу долларов, или, чтобы быть
точным — девятьсот девяносто девять. Четыреста фунтов!
При мысли о том, что я ставил на кон по сорок фунтов, мне едва не стало
дурно. "Голубком" эти чертовы снобы именовали сотню зеленых. Подумать только
— после первых шести раундов я проигрывал шестьсот баксов! А вдруг бы я
проиграл, и не десять конов, а двадцать... Или тридцать!
Что ж, поделом тебе, Тобин. В следующий раз потрудись хотя бы узнать, какова
ставка, прежде чем ввязываться в игру. И что за голубок такой? Собственная
выдумка? Студенческий жаргон? Воистину говорят: век живи — век учись.
Интересно, чему ещё я научусь, пока не покину эту яхту. Если честно, то
грызть гранит науки меня вовсе не тянуло. Я мечтал только об одном — как бы
дать деру.
Я вернулся в бар в состоянии полуоцепенения. В гостиной, казалось, стало ещё
более шумно, весело и накурено. Две пары кружились в интимном танце. Стив
Реммик избавился от рубашки, а одна из девиц, распростершись у его ног,
вылизывала ему грудь, покусывая за волоски. Д'Арблэ, Бирскин и Писбоди
валялись неподалеку в окружении других шаловливых красоток в разном
состоянии раздетости. Все они совершенно беззастенчиво целовались и
лапались. Похоже, наклевывалась настоящая оргия.
Я взгромодился на прежний насест у стойки бара, недоумевая, куда пропали
Каролина и Кларенс
...Закладка в соц.сетях
