Жанр: Любовные романы
Юджиния
...твели в другой
конец дома, в большую комнату с инкрустированной дверью в спальню. Завтра в
двенадцать дня они выходили в море.
Через час после любви на его плече и груди Юджиния заснула.
На яхте мистера Костаки были те же гости, только многие еще окончательно не
проснулись и дремали в шезлонгах на палубе.
Греческое море в этот день не штормило, и Александру отвязали глиссер,
который был на яхте. В этот раз он не взял Юджинию с собой, и она только
сжимала руку хозяина, глядя, как Александр носился вокруг, поднимая стеной
морскую воду на резких виражах. Александр действительно гонялся как
сумасшедший, он выжимал максимум из глиссера. Какой-то момент самозабвения.
И скорости. Пока наконец яхта не дала два долгих гудка, сообщая, что уходит:
мистер Костаки не мог больше смотреть на вздрагивания Юджинии. Александр
нехотя возвращался, подходя боком к яхте. Только потом Юджиния рассказала
ему, что сын мистера Костаки — тоже Александр — разбился на спортивном
самолете. Александр не мог понять выражения лица господина Костаки, когда он
поднялся на палубу. Грек только сказал ему:
— Ты хорошо ездишь. Но это еще не все...
А потом ушел в бар и долго не выходил оттуда. К вечеру был большой рыбный
обед в кают-компании, а Юджиния все смотрела встревоженно на мужа, не
понимая дневной поездки. И тогда он напился с Костаки до синих чертиков так,
что они направились спать в одну каюту. Пока стюард мягко и вежливо не
развел их в разные, предназначенные для них. Что-то давило, мешало
Александру в этот день, что-то стягивало изнутри и сжимало, — было
непонятно. Может, воспоминания, может, память, а может, прошлое. Он не
говорил.
Юджиния только смотрела на мужа и прикладывала лед к его вискам. Господи,
как она любила его, так, наверно, не любили на этой земле.
Обычно у американцев не принято опохмеляться, у них даже нет такого слова
(какой бедный словарь!), есть подобное — hangover, однако это
существительное. Но ровно в десять утра они встретились с греком в баре и
приняли по первой порции. Глаза их оживились, сердца застучали, и жизнь
показалась не такой серой, как во время пробуждения.
— Ты хороший парень, — сказал Костаки, положив ему руку на плечо.
— Вы тоже, — ответил он. — Американцы так пить не умеют.
— Американцы вообще пить не умеют, они все разбавляют — тоником, содой
или льдом. Им надо приехать в Грецию, чтобы поучиться пить. Или в
Россию, — улыбнулся мистер Костаки. Потом подумал и сказал: — Пожалуй,
Россия будет лучший учитель, чем Греция. Как ты думаешь?!
Александр рассмеялся.
— Мой отец был из Одессы, приехал сюда с родителями мальчиком.
— Правда? — удивился Александр: впечатление, что каждый второй,
кого он встречал, был из России.
— Нет, это я придумал. Чтобы с тобой поближе познакомиться, —
пошутил грек.
Они рассмеялись дружно и разошлись заниматься утренними процедурами.
Александр принял сначала горячий душ, потом холодный, потом высидел
невероятное количество времени в сауне, пронырнул несколько раз бассейн, а
потом, обвязавшись веревкой, прыгнул в море... За его прыжком следили сразу
три стюарда, они, видимо, привыкли к чудачествам гостей.
Александр совершенно пришел в себя только к полудню. Юджиния, уже одевшаяся
после бассейна, сидела и ждала его. Он поцеловал ее в щеку, и они вышли на
палубу. Юджиния ни слова не сказала ему о вчерашнем, как будто этого не
было. Яхта шла в открытое море, и не было видно ни берегов, ни очертаний,
только какие-то дымки на горизонте.
Он стоял, закрывая ее от встречного ветра. Морской воздух распушил ее
длинные волосы, облепив ими половину лица, глаза, шею. Он поцеловал ее в
губы, благоухающие апельсином, она ответила. Снова и снова. Так они
целовались еще какое-то время, пока палуба была пуста.
— Ты пила апельсиновый сок?
— Да. Как ты узнал?
— Греческий?
— Да, твой любимый, он мне тоже очень нравится. А как ты
догадался? — спросила она.
— Секрет, который ты не узнаешь никогда...
— Узнаю, хочешь, поспорим?!.
И вдруг — они стали бегать по палубе, играя в ловитки, пытаясь поймать и
увернуться, совершенно как дети, — будто не муж и жена.
Мистер Костаки стоял наверху в рубке капитана, отдавая какие-то приказания о
курсе. Увидев их, он прижался к стеклу, по щеке его заскользила слеза, у
него тоже был Александр... Впрочем, у него есть еще дочь (но и она недолго
проживет). И жена его была опять беременна.
Они вернулись поздно ночью на остров, после бала на яхте — в честь
возвращения. На следующий день утром их везли в Афины. Они долго благодарили
заботливого Костаки, а он обещал осенью прилететь в Америку, навестить их и
мистера Нилла.
На этой неделе у них было еще два обеда, слава богу, без островов,
вертолетов, глиссеров и напивания до положения риз.
В промежутках между этими важными для греков действами — обедами — их
провезли по всей Греции: они были в Пиреях, Сиракузах, Олимпии, поднимались
на Зевсовы горы и спускались в античные луга. Он рассказывал ей о греческой
литературе, культуре, разрушении Греции римлянами и о многом другом. Она
впитывала все, как губка. Между разъездами они бродили по городу, осваивая
его улицы, кофейни, парки, бары, закоулки и прочие достопримечательности.
Только на третий день Александр заметил, что за ними кто-то ходит. Но он уже
привык, со времен Гавайских островов, что свою драгоценность, свое сокровище
мистер Нилл не доверяет никому.
В конце недели они получили телеграмму от мистера Нилла, что Александр может
показать Юджинии Европу. Они прыгали и смеялись, как дети, и пили
шампанское. Собственно, они и были дети... Только чьи? Александр шутил:
кончилась их греческая ссылка. За обедом они приехали в ресторан того
добродушного грека — они сидели рядом и обсуждали:
— Куда ты хочешь поехать, Юджиния?
— Все равно куда, лишь бы с тобой.
— Я хочу тебе показать то, чего ты не видела.
— Я... — она осеклась, — я ничего не видела, и мне все
интересно.
Он улыбнулся:
— Я знаю, что ты видела все...
— Поэтому мы поедем туда, куда захочешь ты. Мне, правда, с тобой все
интересно. Ты необычный.
Он задумался, потом спросил:
— Хочешь в Рим? Она кивнула.
— В Вену?
Она радостно кивнула.
— Я тебе покажу Италию и Австрию, те места, где я проходил эмиграцию,
жил на самом дне в ожидании прекрасного будущего.
— Оно не обмануло тебя? — взволнованно спросила Юджиния и замерла,
ожидая ответа.
— Нет, что ты! — притянув, он поцеловал ее руку, запястье. И
подумал: но это касается только тебя. — Я хочу показать тебе другое — я
был такой раздавленный, такой бессильный, беспомощный, абсолютно одинокий и
ничего не знающий. Я ненавидел себя...
Она смотрела на него широко открытыми глазами. Он никогда не говорил еще
так. Наступило молчание. Она подняла его руку, ладонь, и поцеловала.
— Я все понимаю, я буду рада поехать, куда ты хочешь.
Их губы слились.
— Я должен показать это кому-то... — сказал он в никуда.
В последний вечер перед отъездом из Греции они вернулись в отель рано. Днем
они прощались с греческими друзьями и добрым хозяином ресторана, куда все
приехали для прощального ленча.
Через час все было сложено. Они приняли душ вместе, потом вышли из него и
направились в другую комнату. Александр медленно развязал халат и освободил
царственное тело Юджинии. Он наклонился над ее сосками и поочередно коснулся
их языком. Грудь Юджинии всегда вызывала восхищение у него. Сначала
маленькими, потом более частыми и более больными поцелуями он стал покрывать
окружность ее груди. Втягивая до максимума, до конца душистую плоть. Она
судорожно сжала его голову руками, легкий стон вырвался из ее горла. Он не
знал, бывает ли ей когда-нибудь (хоть немножечко) больно, когда он
забывается... но она говорила, что ей лишь приятно. И сладко. Она обожала
его поцелуи, губы, приносящие их, язык, прижимающий и ласкающий ее
соски, — она обожала его всего. Вдруг что-то плотное почувствовал он
вверху ее груди, целуя. Он сжал еще раз, в поцелуе, и упругое ответило ему
во внутреннюю часть губы. Неожиданно он остановился: это не могла быть
молочная железа. Они у нее никогда не были увеличены. Он разбирался. И не
только благодаря количеству... пройденных; его родители были врачи.
Он не хотел останавливаться, это произошло совершенно непроизвольно.
— Что случилось? — спросила Юджиния.
— Ничего, — ответил он и закрыл ее губы своими. Потом он будет
вспоминать, что именно тогда, в
последний вечер в Греции, он впервые почувствовал это.
Они заснули поздно ночью в объятиях друг друга, их губы слились в поцелуе.
Он не знал, любил ли он ее, но это было близко к любви. Ближе всего в его
жизни.
Наутро они немного проспали и неслись в аэропорт как угорелые. Юджиния
подсказывала ему дорогу, на что он не обращал внимания сначала, подчиняясь.
— Ничего страшного, мы полетим на следующем самолете, —
успокаивала она.
— Я никогда никуда не опаздываю, — гордо говорил он. Юджиния
улыбалась. Машину, казалось, выбрасывало в обрыв на виражах, но это его как
будто не волновало.
— Ты, правда, необыкновенный водитель!
— Ты так и не заметила этого, когда я был твоим шофером?! —
пошутил он.
Она обняла его шею:
— Нет, тогда я думала о другом...
— А сейчас...
Она стала покрывать поцелуями его лицо. Так что оставшуюся часть пути он вел
вполуслепую. И это ему в ней дико нравилось: ее абсолютно не волновало, что
они едут в машине. Она полностью доверяла ему. Во всем. И была где-то в
глубине, на самом донышке, безрассудная, хотя все это и стягивалось,
затягивалось папиным воспитанием.
Александр знал, несмотря на виражи, что в машине они никогда не разобьются.
Немыслимо было, чтобы так безумно любить машину — и в ней разбиться. Он
твердо верил в это, его судьба была другая. На площадь аэровокзала они
влетели, не тормозя. С четвертой он врубил первую, не трогая тормоза, тут же
выбросив руку перед грудью Юджинии, задержав ее, и машина, затормозив, дико
визжа, заюзив влево-вправо, остановилась. Это был его московский финт, один
из них. Ему понравилось, что он еще помнил его. Не забыл.
Супруги выскочили из машины, отдав служащему ключи и карточку с адресом, по
которому машина должна быть доставлена.
В битком набитом аэроздании Юджиния показывала, куда идти и два раза что-то
ответила по-гречески. Наконец до Александра дошло, и он остановился.
— Так ты была уже здесь?!
— Несколько раз. И одно лето мы жили на острове.
— Почему же...
— Я не хотела мешать тебе открывать для себя новое. Я знаю, тебе это
так нравится.
Он поразился такту этой девочки, хотя он многому поражался в Юджинии.
Он стал целовать ее щеки, глаза, губы. Как будто им некуда было спешить. Или
не надо было нестись на вылет.
Первый раз (и последний) она отстранилась сама. И сказала:
— Я хочу, чтобы ты никуда никогда не опаздывал!
Он смеялся и не мог оторвать взгляда от Юджинии. Она была чудо. Если ему
нужно было благодарить сию бессмысленную, бестолковую жизнь, то только за
эту девочку, за этот дар.
Молодые напрасно спешили, опаздывая уже на целую минуту на самолет. Около
конторки регистрации стоял и ждал их мистер Костаки с друзьями. И потому,
что самолет был греческой компании, и потому, что мистер Костаки имел какие-
то интересы в этой компании, и потому, что — он... и еще потому, что в
самолете уже объявили о десятиминутной задержке вылета.
Александру положительно нравились эти задержки с самолетами... В этом что-то
было. Он все думал, дал бы Бог слов описать это. Мистер Костаки обнимал его
и Юджинию, целовал ее и говорил, что был рад их приезду.
В то время как их билеты оформлялись, багаж несли в самолет, и стюардесса-
гречанка почтительно ждала. Наконец, после пятиминутного прощания они зашли
в салон самолета, и их проводили в первый класс на свои места, вышедшая из
кабины старшая стюардесса передала, что капитан самолета счастлив видеть на
борту самых дорогих гостей господина Костаки. В это время стеклянная галерея
стала удаляться. Самолет взлетел.
В Риме. Музыка итальянской речи, крики и взмахи руками, жестикуляции и
восклицания встретили их уже в аэропорту. Александр был зачарован. Он
вслушивался в каждый звук, ловил любое слово, не веря, что он в Италии,
снова. Он так любил Рим! И ненавидел себя в нем тогда.
Александр взял машину у человека, говорившего с легким акцентом по-
английски. Юджиния была терпелива и ждала. Хотела сама нести вещи к машине,
но он не дал. Кто-то должен был встречать их, но они, видимо, благополучно
разминулись. Они сели вдвоем, еще мгновение — рывок в ручном переключении
скоростей, и машина плавно заскользила по неширокой трассе, ведущей в Рим.
Чтобы не сказать — узкой.
Он хотел остановиться в одном из пансионатов на Виа-Национале, но подумал,
что это будет слишком шокирующая сверхдоза для Юджинии, она, кажется,
впервые ехала в маленькой машине — вообще. Он остановился поэтому в старом
роскошном отеле, стоящем на тихой улочке и нависающем прямо над площадью
Испании. Отель находился недалеко от Виа-Национале, и идти нужно было по
улице Четырех фонтанов. Ах, какие названия!
Лакей с сомнением оглядел их маленький автомобиль перед тем, как вынуть
багаж, но постарался не показать вида. Конечно, это был один из самых
дорогих отелей Рима и старой Европы. И Александр, когда четыре года назад
проходил мимо, только прикрывал глаза от яркого, блестящего золотом и
лампами входа и выходящих обнаженных плечей дам, укутанных в сползающие
меха.
Через несколько минут тот же лакей нес их вещи в номер с самым великим
почтением на лице. Он отблагодарил его и за удивление, и за попытку скрыть
его. Это удивление выглядело изысканно и красиво, несмотря на то что богато.
Богатство редко обладает изысканностью. Клуиз — счастливое исключение. Он
подумал о Клуиз...
— Тебе нравится? — спросила Юджиния, в ее голосе слышалась какая-
то материнская забота.
Его невероятно тронуло это.
— Ты мой золотой ангел, — сказал он, и они поцеловались.
До вечера уже никто не думал о достопримечательностях Рима.
Позже они оделись, вышли и отправились на его первую улицу.
Почему его так волновала Виа-Национале? Это была первая улица в Риме, по
которой он прошел и которую увидел. На ней находился неясный пансионат
Энотриа
, где он жил десять дней по приезде.
Александр вспомнил свое впечатление о столь долгожданном Риме — грязный,
ужасный, неубранный город. Булыжные мостовые. И потом — как он влюбился в
него, навсегда, на всю жизнь. Это был уникальный и чудесный город, который
он любил без памяти. Первые впечатления часто обманчивы...
Они прошли всю Виа-Национале пешком, и Юджиния пребывала в восторге. По-
другому и не могло быть: это же сокровенная улица Александра. А она любила
то, что любил он.
— Юджиния. — Он остановился, и она повернулась. Они начали
целоваться посреди улицы. И итальянцы обходили их без удивления. Там все
целуются где попало.
Он замер.
— Аnсоrе, — прошептала она.
Это был самый сладкий поцелуй в их жизни. На улице, посреди Рима.
— Если бы видел мой папа. — Юджиния первый раз пошутила на эту
тему.
— И моя мама, — вставил он.
Она звонко рассмеялась. Он повел ее кормиться в то самое место, маленькую
забегаловку, где их
потчевали
, пока он жил в пансионе. Потом уже был —
голод. Но там для него была лучшая еда в мире, его первая итальянская еда, о
которой он мечтал после... Там он впервые и навсегда полюбил итальянскую
кухню.
Юджиния с удивлением смотрела на стены, клеенки на столах и делала ему знаки
губами. Он взял ей: помидор, запеченный и начиненный рисом, зуки-ни,
пережаренный с сыром и яйцом, лазанью, а также тонкий ростбиф, отбивную
телятину и жареную курицу, итальянский салат... — он взял ей все. Чтобы
она попробовала. Он смотрел на те же стены, прислушивался к шуму посудомойки
на кухне, впитывал запахи, и что-то внутри его поднималось и падало,
поднималось и падало — он не мог объяснить эти чувства словами.
Юджиния съела почти все.
— Ты никогда так не делал. — Она смотрела на него влюбленными
глазами. — Мне очень понравилось.
Там действительно вкусно готовили.
— Это было первое место, где ты ел?
Он кивнул задумчиво. Это было первое и единственное место, где он ел
итальянскую еду, всего лишь десять дней. А потом долгие ночи и мечты о ней и
неспособность заснуть от голода, так как внутри все сосало и кололо —
хотелось до одурения есть.
— Ты закончила?
— Я еще хочу.
Он поцеловал ее в глаза за это.
Хозяин подбежал к ним, помогая встать, жирный, обрюзгший итальянец. Хотя все
было оплачено, посетители набирали еду, проходя мимо витрины.
Он помнил, с каким пренебрежением и брезгли востью хозяин относился к нему,
к ним, тогда — они питались на талоны, — делая вид, что не понимает,
даже когда показывали пальцем. И переговариваясь на итальянском с рядом
стоящей женщиной, худосочной сукой, его женой, любовницей или партнершей.
Как же передергивались плечи Александра от каждой реплики, брошенной
презрительно по-итальянски, когда он пытался выбрать что-то и показать... Он
помнил, но не стал напоминать хозяину. Добро должно возобладать. Людям надо
прощать. Или не надо?
Юджинии почти удалось подавить удивление, что он никак не отблагодарил
хозяина, отодвинувшего ей стул и помогшего встать. Она поняла, что что-то
произошло между ним и хозяином. Это же был ее вежливый Александр. Она была
чувствительна сверх обычного и поэтому ничего не спросила. Хотя незаметно,
стоя спиной к столу, обронила на него бумажку. Американское воспитание брало
верх.
Александр спокойно выслушал благодарность хозяина, не сказав ничего, и они
направились к выходу.
Уже у самого выхода они услышали, как хозяин сказал:
— Сэр, не хотели бы вы взять
манджари
с собой? Он долго посмотрел на
него, Юджиния никогда
больше не хотела увидеть такой взгляд, и они вышли. Сразу на улице она
поцеловала его в губы.
— Спасибо. Мне понравилось целоваться на улице. Они сделали это еще.
— Я целый час ждала. Измучилась... Он улыбнулся.
— Я понял...
И они шли, целуясь безостановочно, вперед.
На углу оживленного перекрестка он остановился.
— Что бы ты хотела? Весь Рим — твой.
— Теперь мы будем гулять и беспутничать по лучшим и худшим ресторанам,
кабакам и барам Рима — день и ночь.
Ему понравилась эта идея его жены. И они гуляли день и ночь, только пить
Юджинии он все равно не разрешал. Максимум два легких бокала вина в день. Но
это был прогресс, для нее. При папе она с невероятным трудом получала один.
Но Юджиния не возмущалась. Она была терпелива.
В этот вечер он повез ее на свою любимую площадь Навону. Это была
необыкновенная площадь. Со всех сторон она была окружена зданиями из
прошлого века, замкнута и имела только три выхода. В центре ее распластался
широкий тяжелый фонтан с массивными античными фигурами. Площадь была
каменная (как почти все в Риме — из камня). Площадь художников. Нищих и
туристов. Художников, которые выставляли свои треножники прямо на площади, в
центре, недалеко от фонтана, и сидели, кутаясь в воротники поднятых курток,
кофт, тужурок, пальто, шуб, фуфаек. — в шезлонгах, креслицах или
стульчиках, искрящимися глазами поглядывая на любопытных, рассматривающих их
творения. Хорошие это были художники или плохие, он не знал. Вообще,
выставляющиеся на улице — мало хорошего. Но в Риме все перекручено и
переверчено.
Золотоволосую художницу в шубе он запомнил тогда, зимой, и навсегда. Это был
интересный случай. Она сидела, закутавшись в поднятый воротник искусственной
шубы, а рядом с ней стояло несколько великолепных по цвету работ. Цвет был
чудесный, варьирующийся в гамме от голубой лазури до темно-морской ярко-
страшной синевы. Это был уникальный цвет. Цвета — доминирующие на трех
небольших работах. Добиться такого цвета было, видимо, необычайно трудно, и
как добились — непонятно.
К тому времени, через три месяца, он уже изъяснялся как-то по-итальянски и
обожал этот легкий звучный язык. Остановившись около работ, он долго не мог
отвести взгляда, возвращаясь от остальных к этим трем.
А потом сказал:
— Мадам, это удивительные работы, я никогда не видел таких красок. Вы
прекрасная художница.
Она отвела воротник, открыла лицо и устало улыбнулась.
— Это не я нарисовала, это работы моей дочери, ей пятнадцать лет.
— Что? — вырвалось у него, он не поверил. Они разговорились. Все
три работы необыкновенного синего цвета принадлежали кисти девочки.
— У меня есть ее офорты, я вам покажу, если хотите.
Он, конечно, хотел! Она раскрыла папку и показала небольшие работы,
выполненные в той же манере. Сюжеты картин были просты, но их очарование и
тональность, те чувства, которые они вызывали, не поддавались описанию
словами. И сам цвет — он был необычаен. Скрипка, ноты, стан, вазы, цветы,
картина на синей стене.
— Вам нравится? — спросила художница.
— Да, очень, — ответил он. — Они прелестны. Они
очаровательны.
— Она мило рисует, — сказала художница.
— А сколько стоит одна картина? — и он указал на самую маленькую
работу.
Она сказала; это было его двухмесячное пособие на жизнь. Но это не было
дорого для картины.
— Расскажите мне о ней. О девочке.
Она рассказала ему, но сейчас он уже не помнил деталей истории. И иногда
очень жалел, что, несмотря на уникальную память, забывал то, что хотел
помнить.
Он вел за плечи Юджинию по площади, молча, и просто дышал запахом этой
каменной старины. У него кружилась голова. Он столько раз бывал здесь. Они
обошли фонтан, и Юджиния задержалась посмотреть фигуры. И когда ее взгляд
остановился там, где у мужской скульптуры выпирала нижняя часть, — он
закрыл рукой ей глаза. Она улыбнулась, он почувствовал это по своей ладони,
по мышцам ее лица.
— Я уже взрослая, — она поцеловала его. — К тому же в школе
нам все равно показывали это очень часто, например, статую Давида. Кстати,
твоя фигура очень похожа на его.
— Когда одет? — пошутил он.
— Когда раздет, — серьезно ответила она, глаза ее засверкали.
Они обогнули фонтан с правой стороны. Их обогнала парочка мужчин, которые
почему-то собирались на у той площади, тоже.
Сначала он вообще не поверил, когда увидел золотоволосую голову, потом шубу,
теперь уже не было сомнения: художница сидела на прежнем месте. В том же
самом одеянии, в летнее время, вечером. Но что тут было удивительного:
художники не меняются, они носят одну и ту же одежду круглый год.
Они приблизились к ней, и первое, что увидел, — те самые три работы.
— Добрый вечер, — сказал он по-итальянски. — Вы помните меня?
Она опустила воротник, открылось ее лицо, взгляд скользнул но нему — она не
узнала ею.
— Я тот самый мальчик, который когда-то восхищался картинами вашей
дочери.
— Очень приятно, — устало сказала она. Ее лицо совсем не
изменилось, время не коснулось его. Даже морщинки остались те же.
— Она нарисовала новые работы? — Он не помнил сюжеты тех или
боялся ошибиться, это могли быть вариации, — хотя цвет был тот же
самый.
— Нет, те же самые.
— Их никто не купил? Она молча кивнула.
Он не мог поверить тупости человечества и непониманию искусства, если за
четыре года никто не купил эти картины.
Юджиния почему-то пристально смотрела ему в глаза.
— Как ваша дочь? — спросил он. — Она по-прежнему рисует такие
же прекрасные натюрморты?
— Она умерла, — сказала художница. Александр отшатнулся, вдруг
горло сдавил спазм.
Он смотрел в сухие глаза художницы, приходя в себя, ему хотелось плакать.
Юджиния коснулась его локтя.
— Отчего?
— У нее был рак крови.
— Когда?
— Ей было шестнадцать...
&mdash
...Закладка в соц.сетях
