Жанр: Любовные романы
Веселая поганка
...сподь" и воззрилась на монаха:
- Что делать будем?
- Присоединимся к толпе и войдем в дом, - как уже о решенном сказал он.
Я засомневалась:
- Страшно.
- Господь не оставит нас, - заверил меня монах.
Я положилась на силу своего роста.
Покинув машину, мы с монахом пристроились за парой богомольцев, чинно
шествующих к дому. Выражение лиц выбрали просветленное, ввиду того, что достигнуть
нужной степени отрешенности я не смогла, сколь ни старалась - жизнь брала свое и
рвалась с моего лица рьяно. Монаху же моему и напускать на себя ничего не требовалось,
в нем хватало и отрешенности и просветленности.
Обогнули мы дом справа, что соответствовало выражению лиц, прошли вдоль
длинного бокового фасада и по широкому, уходящему вниз под дом пандусу, спустились к
входу, навесом напоминающему разверстый зев кита.
Внутри дома было тепло, даже жарко, и удушливо пахло восточными благовониями.
Сразу же стало ясно куда подевался весь народ. Конструкция дома напоминала театр:
нижний, подвальный этаж - партер, перед которым - сцена, четыре верхних этажа -
многоярусные балконы, на которых люди стояли, как кони, сжатые друг другом со всех
сторон.
У входа прихожане доставали и набрасывали на себя белоснежные балахоны с
капюшонами. У нас же ничего подобного не было. Я начала волноваться, однако, все
разрешилось просто. Неприметный служитель, вдруг возникший рядом, тихо спросил:
- Нововерующие?
Монах мой удивленно уставился на него, зато я кивнула и гаркнула за двоих:
- Нововерующие и еще какие!
- Наденьте мантии, - он протянул нам пару балахонов, изрядно замызганных.
Я не спешила их брать, размышляя можно ли попросить что-нибудь почище.
- Для вас места внизу, - продолжил служитель. - Сидячие. Их еще много. Проходите.
"Раз сидячим такие грязные дают, что же дадут стоячим?" - подумала я и схватила
мантии.
Не успели мы накинуть выданные одеяния и надвинуть на голову капюшоны, как в
толпе показался наш Колян. Он спешил, двигаясь против течения навстречу богомольцам
и грубо расталкивая всех, кто попадался на его пути. Весь взъерошенный, разобранный
какой-то, он явно был не в духе.
- Осторожно, Колян, - прошипела я монаху.
- Вижу, - шепнул мне в ответ он.
Уже почти поравнявшись с нами, Колян матюкнулся, игнорируя окружающую его
святость, круто развернулся и двинулся в обратном направлении. Мы с монахом, не
сговариваясь, поспешили за ним.
Колян вдруг остановился, подпер плечом стену и вытаращился в никуда, нетерпеливо
притопывая ногой и одновременно почесывая за ухом. Мы же с монахом уселись в
непосредственной близости на свободные места. Не надо, думаю, пояснять, что лица мы
старательно прикрывали капюшонами.
- И долго нам тут сидеть? - шепнула я монаху.
Он снова начал рассказывать про терпение.
- Не долго, - ответила я себе сама. - Колян не тот фрукт, чтобы надолго у стены
приклеиться. Значит ждет нас что-то интересное.
И я оказалась права, вскоре поток богомольцев иссяк, и началась служба. Точнее шоу.
Признаться, я нечто подобное увидеть и ожидала. На что еще способен человек,
фантазии которого хватило всего лишь на Вишну Магомета Иисуса? Эх, доверь народ мне
это дело, уж я бы закрутила!
Но никто ничего не закрутил, и богомольцы как заведенные повторяли рычащезвонкие
звуки "ом-ра", делая это размеренно и ритмично. Я едва не заснула и заснула бы
точно, когда бы поющей этой толпой ни "дирижировал" гонг, звук которого доносился со
всех сторон одновременно и будил меня систематически.
В конце концов все это стало мне надоедать. Столько верст отмахать за рулем, чтобы
развлекаться столь нелепым образом, сидя в душном зале в грязном балахоне. Уже хотела
я своему монаху намекнуть, что лучше бы мне выбраться отсюда, лучше поспать в
машине, пока он Коляна постережет. Я уже рот открыла, чтобы высказать свои законные
пожелания, но... зал вдруг сошел с ума, зашелся от радости так, что, казалось, потолок на
голову рухнет от неистовых воплей богомольцев.
На сцену вышел сам Вишну Магомет Иисус, что и без представлений было понятно по
особенно восторженному "ом-ра".
Вишну Магомет Иисус повел себя сердечно, развел руки, словно намереваясь объять
весь зал, издал громкий звук - подобный я слышала в зоопарке из клетки гориллы - и
стало тихо.
Этот, то ли бог то ли пророк, начал говорить, и одновременно произошло чудо,
которому позавидовала бы и Алла Пугачева и даже известный в этом деле затейник -
Филипп Киркоров: над головой проповедника взметнулся сноп слепящего разноцветного
пламени. Сноп этот постепенно трансформировался в объемное изображение самого
пророка. Тихая приятная музыка заполнила помещение.
"Очень недурная аппаратура, " - подумала я.
И сразу же перестала жалеть, что задержалась в этом театре, потому что ничего
подобного мне видеть не приходилось. Открыв рот, воззрилась я на пророка, точнее на
его изображение. А изображение увеличивалось, и вот уже голова пророка достигла
потолка, тонущего во тьме...
Взорвались медью гонги, (меня чуть удар не хватил) и объемный образ стал
трансформироваться. Вот святой вскидывает к небесам младенца, а вот он обнимает
старца. Овцы какие-то овцы, (к чему не пойму) пастух какой-то над ними (ага, на паству
послушную намекают), еще картинки... Ну, тут видимо понятно лишь посвященному...
Наконец фантасмагория сформировалось в последнее изображение: гигантская
светящаяся фигура пророка прижималась головой к щеке бога. При этом и у бога и у
пророка были одинаковые черты лица.
Лихо закручен сюжет!
Все это время голос пророка под тихую приятную музыку безбожно давил на зал.
Можно было даже не слушать то, что он говорит. Завораживали интонации. Весьма
миленький речетативчик.
Размах шоу впечатлял. Мое разностороннее образование позволяло предположить
сколько денег было ввалено в лазерную проекционную аппаратуру. В акустические
системы тоже немало вбухано. И на сам зал, идеально приспособленный для такого рода
мероприятий, денег не пожалели.
Впечатляла техника речи пророка. Наверняка это чистейшей воды "фанера", если
только новоявленный господь не является очень приличным гипнотизером. Во всем
чувствовалась рука серьезного специалиста. На людей с ослабленной психикой это
должно воздействовать, как наркотик.
- Вон сколько народу прибалдело, - шепнула я монаху.
Он оглянулся и получил подтверждение моим словам: большая часть зала впала в
транс.
- А вы все чистые проповеди толкаете, - осудила его я.
Монах лишь пожал плечами, мол что за тема для разговора?
За этим спектаклем я чуть не упустила Коляна, однако монах, молодец, всех в поле
зрения держал: и пророка и Коляна. Когда последний под проповедь тихо двинулся вдоль
стены, монах дал мне знак. Мы дружно встали и двинулись за Коляном, который шел не
оглядываясь, что было очень удобно.
Так мы дошли до узкой стальной двери, за которой Колян тут же и скрылся, а мы
остановились.
- Надо идти туда, - сказал монах.
- Боюсь, - призналась я.
- С нами Бог, - сказал он и, не дожидаясь моего ответа, толкнул дверь ногой.
Она открылась. Мы вошли. Колян уже исчезал за поворотом тускло освещенного
коридора, в котором было много дверей. Монах бросился за ним бегом. Мне ничего
другого не оставалось, как последовать его примеру.
Когда широкая спина Коляна замаячила впереди, мы перешли на шаг. Коридор был
очень длинный, лично мне он показался бесконечным.
Наконец он закончился двустворчатой распахнутой дверью, за которой как-то сразу без
всякого перехода начинался пир горой. Во главе стола восседал сам Вишну Магомет
Иисус. Мы застали его произносящим тост за тех, кто "топчет зону". Это впечатляло.
Меня, конечно, не монаха, который истинного смысла все равно не понял.
Прислуживали пирующим полуобнаженные девицы с просветленными лицами: нечто
среднее между гейшами и монахинями. Диссонанс формы и содержания тоже впечатлял.
Впечатляло, должна заметить, все, но истинным гвоздем программы был, конечно же,
Вишну Магомет Иисус - весьма колоритная личность.
"Раздвоился, сволочь, - подумала я. - Один тут бухает, а второй там пашет в поте лица."
Мне стало ясно, что Вишну Магомет Иисус работать не любит. Дублера поставил
вместо себя, а тот под фонограмму рот раскрывает. Лица-то его в свете лазеров разобрать
все равно нельзя. Как только дублер этот бедный не ослеп?
Долго топтаться у двери нам не пришлось. Неслабый удар в спину заставил меня войти.
С монахом, похоже, произошло то же самое. Мы влетели на середину зала, прямо к столу.
Я сделала это с криком:
- Мама, моя!
Монах молча. Капюшоны с наших голов упали. Я оглянулась, за спиной застыли две
фигуры в белых балахонах. Разговоры за столом сразу стихли, а Колян, склонившийся к
богу-пророку, выпрямился, глянул на нас и завопил:
- Хватай сучку! И америкоса держи!
Я приготовилась умирать, но монах мой повел себя неожиданно. Еще вопль Коляна не
успел затихнуть, как монах ловким движением метнулся под ноги тем архангелам
новоявленного пророка, что стояли позади нас. Люди в балахонах упали, а монах
закричал:
- Бегите, Софья Адамовна!
И я побежала. Уж очень не хотелось встречаться с Коляном, да, помнится, и с его
миловидной особой я не слишком хорошо обошлась в ее же собственной квартире.
Для бегства причин было много, и улепетывала я старательно. Перед поворотом
коридора оглянулась: мой монах как раз швырнул парня в балахоне в толпу пирующих и
приноравливался швырнуть кого-нибудь еще.
"Да поможет ему Бог," - подумала я, сильно надеясь увидеть этого хорошего человека в
добром здравии.
И Бог ему помог. Когда я подбежала к узкой металлической двери, монах, несущийся
гигантскими шагами, меня догнал. В молельный зал мы влетели вместе. Однако у
пирующих, видимо, связь с внешним миром была. Проходы между креслами, занятыми
нововерующими, быстро заполнялись одетыми в белое здоровяками. Путь отступления
был отрезан. Надежно.
И я приняла решение. Крикнула монаху: "За мной!" - и устремилась в центр сцены к
кривлявшемуся там маленькому человечку.
Бесстрашно, вся будто охваченная пламенем, я влетела внутрь повисшего над сценой
изображения. Подбежала к испуганно поднявшему руку актеру и обомлела.
Это была Рыжая Борода!
"Е... Елки-палки!" - подумала я.
"Елки-палки!" - подумала я и прозрела: "Так вот что имел ввиду этот гомик, когда нес
околесицу о спектакле, пророке и о своей пророческой душе."
Рыжая Борода тоже меня признала. Впрочем, ее уже неуместно было называть Рыжей
Бородой: растительность на лице прикрыл тонкий, но плотный шелк телесного цвета,
даже вблизи создающий иллюзию гладко выбритой кожи. Оставшуюся часть рожи, сильно
мною покарбованной, покрывал толстенный слой грима, однако фингал под глазом
замаскировали плохо. Но мне было не до созерцания Рыжей Бороды с ее фингалами, у
меня и собственный недурной имелся. К тому же я мчалась навстречу свободе. Пока мой
старый знакомый испуганно хватал ртом воздух, я рванула к проекционной аппаратуре и...
не успела.
Кто-то схватил меня за шиворот, но подержал недолго, вскоре выпустил. Я упала на
пол, оглянулась - надо мной висел Колян. Оторванный от пола железными руками монаха,
он фактом этим немало был смущен. Легко было заметить невооруженным глазом, что
громадный Колян к такому состоянию не привык.
- Привыкай! - крикнула я и задвинула ему...
Нет-нет, под зад ботинком. Второй мой удар достался проекционному аппарату. Он
упал и очень удачно, гораздо удачней, чем я могла предположить. Посыпавшиеся искры
наводили на мысль о коротком замыкании.
И наступила тьма. Полная тьма, что мне и требовалось. Я схватила монаха за руку, мы
бросились к выходу. Судя по крикам и движению, бросились не мы одни. Началась
суматоха, мы смешались с толпой, заполнившей центральный проход.
Я уже чувствовала себя свободной, и мечтала так, в полнейшей тьме и добраться до
выхода, но вдруг произошло то, чего я ну никак не ожидала: звучный голос, тысячекратно
усиленный электронной акустикой, пропел протяжное звукосочетание: "моном-ма-ном".
Огромный многоярусный зал осветился переливающимся, мерцающим светом. Клочья
холодного феерического пламени причудливо падали в толпу с потолка, и над всем этим
ритмично грохотнули ударные инструменты. Затем в сложный ритмический рисунок
вплелась приятная восточная мелодия, исполненная в гармонии пентатоники, и вся толпа
пришла в движение.
Меня окружали люди в весьма настораживающем состоянии: глаза безумные, рты
разинуты, головы запрокинуты к потолку, тела сотрясаются в ритме, заданном неведомым
музыкантом, - жуткое зрелище. Впрочем, я такого немало повидала на юношеских
вечеринках и дискотеках, когда-то мне это даже нравилось.
- Откуда свет? - прокричал мне в ухо монах.
- Сама не знаю, - двигаясь к выходу, проорала я.
Мы пробирались через танцующую толпу, слегка приплясывая, чтобы не слишком
отличаться и не привлекать к себе внимание. Выход приближался, приближался и...
Мы вырвались из этого сумасшедшего дома, резво преодолели расстояние до своего
"Форда", переведя дыхание лишь на его мягких сидениях. Никто нас не преследовал, лишь
глухие звуки музыки доносящиеся из дома нарушали ночную тишину.
И тут меня осенило.
- Черт! Колян! Его джип исчез! - возопила я.
- Да, видимо он уехал, - подтвердил монах. - Странно, он выбрался оттуда раньше нас.
- Судя по всему, у него были свои дела. И, видимо, серьезные, раз он не стал принимать
участие в нашей поимке, а спокойненько сел в джип и укатил.
- Думаете, мы потеряли его?
- Судя по всему - да.
- И что мы будем делать?
- Догонять! - гаркнула я и развернула машину в обратную сторону.
Быстро промелькнул за окнами "Форда" поселок, мы вылетели на трассу и двинулись в
Петербург. Лишь тогда я пришла в себя и сказала:
- Ну и денечек. Нарадоваться не могу на свой духовный рост. Раньше бы раз сто
погибла, а теперь ну прямо как во сне - делай что угодно, все равно проснешься живой и
здоровой. Марусю, беднягу, на ее "Жигуле" чуть ли не на каждом углу останавливают,
придираются, то того им нет, то другое им подавай. Собрать штрафы, которые она
заплатила, так сотню таких "Жигулей" купишь.
- Но у нее и в самом деле нет ничего, - напомнил монах. - Руль и колеса.
- Да, но нас-то ни разу на том "Жигуле" не остановили. Менты просто отворачиваются,
нас завидев. Я вообще (кому сказать - не поверят) несколько дней езжу без паспорта и без
прав. В другое время были бы неприятности, уж штрафов наплатилась бы, но с тех пор как
я связалась с вами и начался у меня этот духовный рост, все пошло как по маслу.
- Дело не в вашем росте, - разочаровал меня монах. - Это Господь нас не оставляет,
потому что служим мы благому делу.
"А что, он от истины недалек, - подумала я. - Дело не в моем росте. Где он был, этот
рост, когда меня Колян с "братаном" изловили? Не успела выйти из "Жигуля", как сразу
же была схвачена. С монахом же в каких только переделках не побывала, и все с меня, как
с гуся вода."
- Послушайте, - изумилась я. - Как вам это удается? Почему все так заканчивается
хорошо? Нужна машина - пожалуйста, приличная и за четверть цены. Без прав спокойно
езжу, к дому этому, думаю, в другой раз и на милю не приблизилась бы - собаками
затравили бы, а тут и вошли и вышли спокойно, лишь с легкими приключениями. Почему
вам пруха такая, ну в смысле: почему так всюду везет?
- Потому, что я Богу предался, - ответил монах. - Теперь Бог меня ведет и во всем меня
направляет.
Я оживилась:
- Коль польза от него такая, пожалуй, прямо сейчас предамся и я, только как? Как это
сделать поскорей, еще до того, как Коляна догоним?
Монах пытливо на меня посмотрел: шучу я или в самом деле предаться Господу
собираюсь.
- Очень предаться Богу хочу, - для верности подтвердила я. - Скажите, пожалуйста, как
это сделать?
- Хорошо, всего лишь надо произнести: Господь мой, люблю тебя и предаюсь воле
твоей.
- И все? - изумилась я. - Этак любой предастся. Что же остальные, не знают? Вот
глупые! - Я загоревала: - И в страданиях живут, когда все так просто.
- Просто, но не совсем, - возразил монах. - Предавшись Господу, теперь вы должны ему
верно служить и выполнять аскезы: не есть мяса, молиться, славить имя Божье,
ограничить себя в сексе, совершать лишь ту деятельность, которую можно Господу
предложить с ее плодами, не оскорбляя Его. Вы должны жить во славу Господа.
Я пришла в ужас: чем занимаюсь? Что ни возьми, все стыдно предложить. Одни грехи!
И это если брать только деятельность, а если взять мысли...
Тут уж и совсем плохо, тут и черту не предложишь, чтобы его не оскорбить, а Господу
даже и намекнуть страшно, что творится в моей голове.
- Послушайте, - озабоченно воскликнула я, - а что же будет, если я Господу предамся,
но не стану аскез выполнять и предлагать ему плоды своей, простите, деятельности?
- Предавшись Господу, вы предлагать плоды своей деятельности обязаны Ему. Должны
выполнять и аскезы, в противном случае совершите еще большее падение и страшные
несчастья постигнут вас.
Такое заявление испугало меня.
- Нет-нет, - закричала я, - какие несчастья? Какое падение? Вы свидетель: я еще не
предавалась, а только разузнавала как это делается и что к чему. И вообще, решила пока
ограничиться одним духовным ростом. К чему спешить? Зачем торопить события? Свято
чту закон предков: тише едешь, дальше будешь.
- Хороший закон, - одобрил монах, - но только если едешь, вы же просто топчетесь на
месте. Я бы посоветовал вам для начала предаться Господу, увидите, сразу станет легче.
Я пришла в ужас. Сколько проблем! Не есть мяса и ограничить общение с мужчинами
еще как-то можно, потеря невелика, но отказаться от шляп? От нарядов? От косметики?
От сплетен? Никогда!
- Не могу я так сразу предаться, - честно призналась я. - Вдруг предамся, а никакого
Бога и нет. Кто даст гарантии? Никто. В этом мире так много прекрасного. Не для этого
ли его создал Бог, чтобы мы наслаждались?
- И болели, и страдали, - горестно качая головой, продолжил монах. - Здесь все зыбко,
все ненадежно. Взять хотя бы наше тело. Та оболочка, в которую заключена наша душа,
первое, на что нельзя положиться. Все, чего хочет душа, не способна дать эта оболочка.
Даже ваш разум входит в противоречие с телом. Постоянно. Болезнь и вовсе может
человека в животное превратить. На что можно положиться в этом мире? Что есть
прочное и неизменное? Только Бог!
Пришлось возразить.
- Это тело и говорит как раз о том, что Бога нет, - отрезала я. - Как мог он придумать
такую несовершенную модель? Даже вы, его слуга, признаете это. Раз в этом мире не на
что положиться, так зачем же было создавать такой неправильный мир?
- Это вопрос заключенного в тюрьму: зачем тюрьма, если там не дают ананасов?
Ананасы дают в другом месте. Миров много, но предыдущими своими действиями мы
заслужили именно такой мир. Этот мир отражение наших желаний, отражение нашей
заболевшей души. Мы имеем такие качества, от которых можно избавиться только в этом
мире. Мы хотим того, что нам вредно, и Бог выполняет наши желания, но при этом словно
бы говорит: "Ты хочешь этого, хорошо, возьми, попробуй, но увидишь, что из этого
получится." И мы берем, хватаем, и узнаем, что все обман: любовь, дружба, служба,
богатство, слава. Все невечно, с наслаждением все несет страдания, плоды любой
деятельности разрушаются, следовательно - бессмысленны. И среди этого хаоса одна
лишь истина...
- Знаю-знаю, - перебила я монаха. - Истина - Бог. Самая сомнительная, должна сказать,
истина. Любовь бренна, согласна; деньги - тлен, безусловно; все в этом мире - прах,
однозначно; но даже пирожное я могу съесть, если плюну на свою фигуру, а что же Бог?
Только и слышу я о наслаждении, а где оно? В чем оно?
- В преданном служении Всевышнему.
- Почему это я должна ему служить?
- Потому что он служит нам.
- Плохо служит, - возмутилась я. - Вон бензин почти на нуле. Придется заправляться.
Монах сразу же ушел в молитву, а я начала поглядывать на дорожные указатели, в
ожидании АЗС.
На въезде в город нас встретил сюрприз. Заезжая на заправочную станцию, я едва не
столкнулась с джипом, за рулем которого сидел Колян. Каким-то чудом он меня не узнал,
ловко объехал наш "Форд" и рванул в сторону Питера.
Наспех заправившись, мы поспешили за ним. На этот раз догнать Коляна оказалось
непросто: за гонкой по трассе началась гонка по городу. Мы проскочили через весь
Петербург, благо навигация еще не началась, и мосты не развели.
Монах мой снова взялся горевать о своем друге.
- Все время думаю о нем, - твердил он. - Ангира Муни, чистый преданный, санньяси,
он обрил голову, надел шафрановые одежды, отрекся от всего чувственно- материального
и предался чистому служению Господу. Ах, Ангира Муни! Сердце мое не на месте!
Предчувствую страшную беду! Уже через несколько шагов мы узнаем ужасное,
непоправимое! Ах, зачем вы на гибель послали его?
Не могу сказать, что такие упреки мне помогали. Я жутко нервничала. И Колян гнал
машину так, словно преследовал его сам черт. Зато не нужно было скрываться: Колян
ничего вокруг не замечал.
Наконец напротив ворот Выборгского рынка - ночного и безлюдного - джип Коляна
резко затормозил. Колян выскочил и помчался к ларьку, работающему круглосуточно. На
ходу он достал из кармана куртки сотовый и торопливо набрал номер. Разговор состоялся,
видимо, уже в ларьке, дверь которого захлопнулась, скрыв от нас Коляна.
Из ларька он вышел уже изрядно успокоившись в сопровождении средних лет
мужчины, высокого и элегантно одетого. Они остановились на тротуаре, оживленно
беседуя. Вскоре рядом с ними резко затормозил роскошный спортивный "Ламбордини".
Колян торопливо простился с элегантным мужчиной, рванул вверх дверцу маленькой
страшно дорогой машины, ловко вбросил свое огромное тело на низкое сидение и
растворился в предутреннем сумраке. Его собеседник внимательно оглядел улицу и вновь
вошел в киоск.
На том все и закончилось. Джип остался стоять неподалеку от ларька.
Я с вопросом глянула на монаха. Он пребывал в какой-то странной задумчивости,
похоже, даже растерянности, - что выглядело непривычно.
- Что с вами? - почуяв неладное, спросила я.
- Это невероятно, - рассеянно прошептал монах, - я увидел сейчас человека, слишком
близкого к моему учителю.
- Господи, да сколько же их здесь, слишком близких к вашему учителю? - изумилась я.
- Речь идет все о том же, об Ангира Муни, - горестно поведал монах.
Я опешила:
- Он что же, этот ваш Муни, в ларьке что ли работает?
- Нет, он был за рулем "Ламбордини".
- "Ламбордини"? Это покруче, чем "Кадиллак" Доферти. Прям-таки патологическая
тяга к роскоши у ваших друзей, не исключая и праведного Муни, который чистый
преданный, санньяси, надел шафрановые одежды, обрил голову, отрекся от всего
чувственно-материального и предался чистому служению...
И тут до меня, наконец, дошло, простите, если с запозданием. Что он говорит, этот
монах? Откуда здесь взяться Муни? Я же его, чистого и преданного, отправила в логово к
братве.
- Здесь что-то не так, - воскликнула я. - Не могли вы увидеть Муни. Здесь какая-то
ошибка. Машина вихрем пронеслась, разглядеть тех, кто сидел в салоне, не было никакой
возможности.
Монах рассердился:
- Проспект освещен, как днем. Я увидел его, когда он поравнялся с нашим автомобилем
- стекла в "Ламбордини" были опущены. У меня зоркие глаза, к тому же я как раз о нем
думал.
- Да знаю, вы всегда думаете о нем, - отмахнулась я, приходя к мысли что много думать
вообще вредно: вон, у бедняги мозги набекрень уже съехали.
- Да, я думал о Муни, - тоном, не терпящим возражений, подтвердил монах. - Думал
так напряженно, что в том странном доме, в том вертепе мелькнуло его прекрасное лицо.
Мне так показалось, показалось, что мелькнуло оно рядом с ужасным лжепророком, а все
потому, что я всячески размышлял об Ангире Муни, об этом чистом преданном Господу.
Он санньяси, он надел шафрановые одежды, обрил голову, отрекся от всего чувственноматериального
и предался чистому служению Богу.
- Да-да, уже слышала об этом, надел одежды, отрекся... Но в своем ли вы уме? -
воскликнула я. - Как мог такой человек оказаться в том вертепе? Кстати, что это за
шафрановые одежды? Не та ли пижама, в которой топили вас в первый раз?
- Это была не пижама, а шафрановые одежды санньяси, в которых здесь, к сожалению,
долго ходить невозможно - слишком холодно и простудиться может даже тренированный
человек. Но как скачут ваши мысли, - удивился монах. - Речь шла об Ангира Муни, о
чистом преданном...
- Да-да, я уже говорила вам, что похожа на корову, но вы и слышать не хотели, теперь
убедились сами, но продолжайте о нем, о Муни своем.
- Тогда, когда я увидел его рядом со лжепророком, глазам не поверил, - вздыхая,
признался монах, - а теперь не сомневаюсь. Теперь мне ясно: это он, Ангира Муни. Беда
случилась, предчувствие меня не обмануло.
Признаться, тут растерялась и я. Вот тебе и святые. Выходит, верить нельзя никому.
Однако, мне было очевидно, что монах мой признался еще не во всем.
- А вы не знаете того мужчину, который стоял на тротуаре рядом с Коляном? - в
подтверждение моих мыслей спросил он.
- Не знаю, а вы?
- А я знаю, - грустно ответил монах.
- И кто же он? Еще один святой? - съязвила я.
- Это мой школьный друг Доферти.
Горе великое!!!
Но не могла я долго предаваться грусти по поводу того, что санньяси Ангира Муни и
дипломат Теодор Доферти свели дружбу с братвой, которая взяла "под крышу" полоумных
богомольцев. Не могла не потому, что меня это не волновало, а потому, что вообще не
умею грустить.
"Стрелка" Доферти, Коляна и Муни представлялась явлением труднообъяснимым. В
крайнем случае можно было предположить, что американский дипломат подался в
братаны. Ничего другого, более путного, в голову не приходило. Однако, я же не
кретинка, чтобы такое предполагать. Короче, одни вопросы. А вопросы навевают
любопытство, но не грусть, вот я и не грустила.
Монах же мой грусти предаваться не мог по причине того, что сразу предался молитве.
Так вот взял и предался ни с того ни с сего, а что я
...Закладка в соц.сетях
