Жанр: Любовные романы
Цветущий бизнес
...ке! О своей рубашке! Китайской! Что сейчас на мне! Где ты ее нашла?
- Под твоей подушкой.
Меня это впечатлило.
- Ну надо же! Под подушкой! Вот так живешь и не знаешь, что надо чаще заглядывать
под подушку.
В лице Ивановой появилась крайняя озабоченность. Она пощупала мой лоб и
принялась часто щелкать пальцами перед моим носом, словно неумело исполняя
фанданго.
"А крыша-то у нее подъезжает," - не без жалости подумала я и тут же услышала
заключение.
- Что-то не в порядке с твоей головой, - сказала Иванова, не прекращая щелкать
пальцами.
- Такого же мнения и я о твоей.
- Как чувствуешь себя? - спросила она, не обращая на мои слова никакого внимания.
Я поразилась ее наглости и возмутилась:
- Ты еще спрашиваешь? Хотела меня убить, а теперь спрашиваешь о самочувствии?
- Хотела бы, убила бы, но ты жива.
- Думаю, это временно. Где кофе?
Иванова перестала щелкать и протянула чашку-термос, полную горячего, дымящегося
паром, кофе.
- Ну? И чем я ее возьму? Где мои руки?
- Одна под одеялом, вторая вот, - Иванова взяла меня за запястье. - Пульс нормальный,
вставай и не выделывайся.
После ее слов, ко мне вернулась власть над руками. Я схватила чашку и потребовала
сигарету.
- Ты же бросила, - напомнила Иванова.
- Это было в другой жизни, а теперь я закурю. Где Сюрдик?
- Ты имеешь ввиду Серафима?
- Да, где он?
- Там же, где остальные.
Я опешила. Признаться, не ожидала такой откровенности.
- Ты имеешь ввиду Верочку, Власову, Фиму, Павла и тетю Мару с Сергеем?
Иванова сделала отрицательный жест.
- Сергей жив.
- Почему?
- А по-твоему я маньячка?
- Тогда ничего не понимаю. Ты все запутала, замучила меня насквозь и дай, наконец,
пожрать. Жрать хочу, как сто лет не ела.
- Меньше, - успокоила Иванова. - Всего три дня.
- Полагаешь - это мало?
- Полагаю, это не вредно для твоей фигуры.
- Ага! Хочешь заморить голодом! - обрадовалась я. - А у меня голова пухнет, почему я
еще жива? Теперь все ясно: ты решила сделать для меня исключение и уморить голодом?
- Нет, я совсем не собираюсь тебя морить. И более того, скажу: ты мне дорога как
память.
- Память о чем?
- О бесцельно прожитой юности. Нечто вроде любимой фотографии.
- Так пойди и принеси еды, если я тебе дорога, потому что я не фотография, но,
благодаря тебе, уже близка к ней. Только глянь какая я стала плоская, особенно живот. В
моем возрасте это неприлично.
- Хорошо, принесу, - согласилась Иванова и вышла из комнаты.
Едва за ней закрылась дверь, я, ни минуты не раздумывая, поползла на другой конец
кровати, поближе к тумбочке где стоял телефон. Несмотря на заверения Ивановой, тело
мое лишь условно можно было назвать живым. Оно было ватным, жидким и бессильным.
Я ползла, ругая себя за то, что не догадалась в свое время купить поуже кровать. Как это
сейчас было бы кстати. Страсть к объемам когда-нибудь погубит меня.
Когда же я доползла до желанной тумбочки, и моя вялая рука легла на телефонную
трубку, открылась дверь, и вошла Иванова с подносом.
- Что за глупости? - рявкнула она. - Угомонишься ты или нет? Нет, рано я тебя
разбудила.
- Зря ругаешься. Я хотела позвонить Нелли и извиниться за китайскую рубашку. Еще
надо позвонить Марусе, узнать вернулся ли к ней любовник.
- Ее любовник прямо весь ушел. - Кто знает Марусю, тот поймет почему Иванова так
сказала.
Сообщение ее меня нешуточно поразилась.
- Неужели? Весь ушел? Это точно? Он что, забрал все свои чемоданы?
- Забрал, и не только свои, но сейчас тебе это зачем? Или ты хотела звонить в
милицию? Подумала бы лучше о своем здоровье.
Если честно, я сама не знала чего хотела, а здоровье мое всегда было в руках Ивановой,
теперь же особенно.
- Людмила, ты же в курсе, человек больше всего боится неизвестности, а ты меня
держишь в ней уже несколько минут. Так я никогда не поправлюсь.
Она вздохнула, закатывая глаза и давая понять, что я замучила ее, будто кто-то тут ей
навязывается. Я, вообще-то, лежу в собственной спальне, и идти мне совершенно некуда,
разве что сделать пробежку по подругам, которых не видела десять дней. Так значит от
Маруси ушел любовник. Весь. Значит я была права. Ох, как я ей теперь скажу! Как
напомню этой дурочке что я была права! Никогда меня не слушает, ну да теперь, когда я
оказалась права, будет умней и, надеюсь, станет прислушиваться к моим советам. А-аа!
Боже! Ужас! А вдруг он вернется? На этих любовников никогда нельзя положиться.
Бегают туда-сюда. Вот возьмет и вернется, а эта дурочка Маруся примет его с
распростертыми объятиями и будет счастлива, что же я тогда ей скажу? Тогда, выходит, я
уже не права?
От мысли этой меня бросило в пот.
- Чего ты боишься? - тем временем вопрошала меня Иванова, о которой (к своему
стыду) за Марусей я совсем забыла. - Скажи мне, чего ты боишься? - говорила она, словно
печатая слова.
- Как чего? - изумилась я, когда, по-моему, здесь и так все ясно. - Конечно же того, что
к Марусе вернется любовник. Во-первых, это никуда не годится, начнет пить Марусе
кровь, будто без него это делать некому, когда у Маруси столько подруг. А во-вторых, я
окажусь неправа, а это вредно для Маруси.
От таких понятных и логичных объяснений Иванова почему-то пришла в ужас.
- Боже! - завопила она, складывая руки на груди и скорбно качая головой. - Боже!!!
Боже мой, боже!!! Какая каша у тебя в голове! Как же ты живешь на свете с месивом
вместо мозгов?
- Неплохо живу, сама знаешь, - ответила я и тут же возмутилась: - А вот как ты
живешь? На тебя, Иванова, никогда не угодишь. Все нормально, нормально, а потом,
вдруг, как закричишь ни с того ни с сего, да еще попрекать мозгами начинаешь. Считаешь
себя самой умной, гордишься своим высоким выпуклым лбом?
- Горжусь.
- А не знаешь почему он выпуклый. Сказать тебе? Хочешь? Хочешь скажу?
- Ну скажи, - снисходительно разрешила Иванова. - Скажи, раз тебе так нетерпится.
- У тебя просто бомбаж мозгов. Обычный бомбаж, вот лоб и вздулся. Он вспучился, от
бомбажа, тебе понятно? Тут плакать надо, а не радоваться. И не говори мне, не говори
мне, что у меня бомбажа не будет никогда, потому что нет мозгов. Я наперед всегда знаю
что ты хочешь сказать. Будет и у меня когда-нибудь бомбаж, если не прекращу с тобой
водиться.
Иванова не рассердилась и не закричала. Она рассмеялась. Просто рассмеялась и
сказала:
- Зря бунтуешь, я всего лишь спросила чего ты боишься?
- А разве я не ответила? Так тебе не нравится мой ответ.
- Но до этого речь шла совсем о другом. Ты говорила про неизвестность и утверждала,
что больше всего человек боится именно ее.
- Ах, так ты этот вопрос задавала? Час от часу с тобой не легче!
Как тут оставаться спокойной? Особенно если учесть, что вопрос задает убийца
шестерых человек, и ты находишься с этой убийцей один на один в очень беспомощном
состоянии.
- Как тебе сказать, Иванова, - тоскливо зевая ответствовала я. - Если не учитывать
возвращение любовника Маруси, то на первый взгляд, конечно, мне бояться нечего, но
присмотревшись хорошенько, можно заметить, что мир полон опасностей. Вот к примеру
укусит меня какой-нибудь клоп и приключится чума. Или люстра. Висит она как-то косо
и, главное, у меня над головой. Может оборваться в любой момент. Говорила же мерзавцу
мужу...
- Которому? - ехидно поинтересовалась Иванова.
- Четвертому, - удовлетворила ее любопытство я. - Говорила ему: "Закрепи люстру,
негодяй. Висит на волоске от твоей смерти." И что делает он? Предлагает поменяться
местами. Теперь эта люстра висит над моей головой. А ей и так немало досталось. А ты,
Иванова, спрашиваешь, задаешь неуместные вопросы, когда жизнь так сложна и
непредсказуема.
Иванова покачала головой.
- Паясничаешь?
- Паясничаю, - с присущей мне самокритичностью призналась я.
- Фиглярствуешь?
- Фиглярствую.
- Да?
- Да.
- А у самой полные штаны от страха?
- Поясничаю и фиглярствую, да, а что прикажешь с такими штанами делать? Ты же
садистка, Иванова, тебе же доставляет удовольствие издеваться над беспомощными
людьми.
Иванова усмехнулась.
- Вот за что люблю тебя, заразу, так за твой паганый язык. Всегда знаешь как укусить
побольней. Смотрю и учусь, словно мне это может пригодиться.
Мое плохое состояние не располагало к бесполезным разговоров. Хотелось правды.
- Иванова, - сказала я, отдавая себе отчет, что сейчас буду врать. - Раз уж ты не убила
меня и призналась в своих грехах, так уж расскажи что тебя на эти грехи толкнуло. Я
прощу тебя и дело с концом. Живи дальше, только не показывайся мне на глаза.
При слове "живи" она грустно покачала головой и сказала то, что заставило меня
понять: Иванову я люблю, хоть она и мерзавка. И пусть меня за это режут на части.
- А вот жить-то мне, Софья, уже не придется, - сказала Иванова, и душа моя облилась
слезами.
- Почему не придется? - спросила я. - Не способна ты на самоубийство, а я тебе здесь
ничем не помогу по причине своей нравственности и, главное, слабости.
- На самоубийство я действительно не способна, да и без того сосчитаны все мои
денечки. Знаешь как люди устроены?
- Конечно знаю, - охотно подтвердила я.
- Ничего ты не знаешь, - развеяла мое заблуждение Иванова. - Люди думают, что они
бессмертны. До тех пор пока жизнь не покажет им свой кулак. Мы понятия не имеем что
такое здоровье, когда оно у нас есть, и лишь с исчезновением его начинаем понимать в
чем было истинное счастье. Всю жизнь я сталкивалась с чужими страданиями, наивно
полагая, что меня они не коснутся. Лечила других людей, не подозревая, что как раз себято
вылечить и не смогу. И вот стою на краю могилы и понимаю как глупо прожита жизнь.
А я смертельно больна и ничего уж нельзя исправить.
Это было так красиво и так поэтично, что я заслушалась, но быстро вспомнила кто есть
на самом деле эта Иванова, и очнулась.
- Умираешь? И поэтому ты решила на тот свет отправить толпу здоровых людей, -
возмутилась я. - Полагаю, на разведку.
Иванова не рассердилась.
- Напротив, - спокойно возразила она, - я решила спасти жизни тех, которые не
подозревают еще, что они покойники.
- Нет, это ужасно. Что ты несешь? Я не могу это слушать. Иванова, лучше скажи мне,
как ты дошла до жизни такой?
Она вздохнула.
- Ох, Софья, я не виновата. Мама хотела, чтобы я стала хирургом, и я стала им, хотя
всегда интересовалась совсем другим. Всем тем, что можно назвать одним словом:
танатология.
- Танатология? - задумалась я. - Что-то знакомое. Танатос - смерть. Логос - учение.
Наука о смерти?
- Да, - грустно кивнула Иванова. - Наука, изучающая процесс умирания. Видимо от
этого я так рано и ухожу из этого мира. Не проходят бесследно копания в покойниках.
Танатология изучает процессы, происходящие в организме в последние предсмертные
моменты и после смерти, и признаки смерти. Все это занимало меня всю сознательную
жизнь. Боясь огорчить маму, я не решилась поменять специальность, но смерть влекла
меня на протяжении всей жизни. Я изучала ее, не жалея ни времени ни сил, благо
возможности у меня были всегда.
- Бедный твой муж. Теперь я его понимаю. Он рядом с тобой медленно умирал, а ты
его изучала.
- То же происходило и с твоими, - беззлобно буркнула Иванова и добавила: - Это
участь всех мужей. А наши русские мужья не любят медленно и пытаются ускорить
процесс всеми доступными способами и средствами. Но, вижу, тебе не интересно.
Я испугалась.
- Интересно, умоляю, рассказывай.
- Поскольку я хирург, меня больше всего интересовали процессы, близкие к хирургии.
Не хватало знаний, я училась. Это помогало и в моей специальности. Я двигалась вперед,
делая головокружительную карьеру, хотя не стремилась к этому никогда. Меня
интересовала только наука, а наука - сплошная интрига. К тридцати я уже понимала, что
одним лишь трудом в академики не пробиться, да и это казалось мне ничтожной платой
за дело, которому посвящаешь всю свою жизнь. Я хотела большего.
- Чего же?
- Мне нужна была всемирная слава, признание бесспорное, абсолютное. У меня есть
талант, я развивала его трудолюбием. Так шаг за шагом я продвигалась вперед,
подталкиваемая честолюбивыми мыслями о великом открытии. Было что-то детское в
моих мечтах, но они начали претворяться в жизнь. К сорока годам я поняла, что стою на
пути великих открытий. Ты знаешь что такое трупное окоченение?
Мне сделалось дурно.
- Слава богу, нет, - борясь с тошнотой, сказала я. - Если и знаю, то лишь в очень общих
чертах.
- Это своеобразное состояние мышечной ткани трупа, которое начинает проявляться
спустя два-четыре часа после наступления смерти. Скелетные мышцы начинают
постепенно уплотняться, становясь короче. Это создает препятствие для совершения
пассивных движений в суставах нижней челюсти, верхних и нижних конечностей. Так вот
сначала меня интересовала сократительная способность мышечной ткани, которая
обусловливается наличием в миофибриллах мышц специфического контрактильного
белка - актомизиона. Я начала изучать сложнейший физиологический процесс -
сокращение мышц, состоящий из серий биохимических превращений. Эти превращения в
основном определяются состоянием аденозинтрифосфорной кислоты - АТФ. В ее
присутствии происходит сокращение миофибрилл, при ее синтезе наступает их
расслабление. Синтез АТФ обусловлен тем, что миозин обладает свойством
аденозинтрифосфатазы, которая расщепляет АТФ, при этом высвобождается большое
количество энергии, в результате чего мышца переходит в расслабленное состояние.
Ресинтез АТФ осуществляется двумя путями. Первый состоит в ферментном переносе
фосфатной группы от креатинфосфата на АТФ, чем обеспечивает ее ресинтез. Второй,
более медленный, связан с гликолитическими и окислительными процессами. Нарушение
ресинтеза АТФ...
Вы уж меня извините, но в этом месте я запротестовала. По вдохновенной физиономии
Ивановой я поняла: это у нее на долго и нет смысла ждать, когда пройдет. Я ждать и не
стала, а завопила, всем своим видом выражая нетерпение:
- Стой! Стой, стой, стой, стой. Остановись, Иванова, лучше по-хорошему остановись.
Она пришла в себя и с детской обидой на взрослом лице спросила:
- Почему остановиться?
- Потому. Мне, Иванова, конечно, лестно, что ты так хорошо во всем этом
разбираешься, да и сама я была не прочь узнать каким таким образом все это у меня тудасюда
двигается пока я еще жива и не достигла трупного окоченения, но (уж извини)
полный курс твоей этой, как ее...
- Танатологии, - подсказала Иванова.
- Правильно. Молодец, следишь за мыслью. Так вот полный курс танатологии я уж
никак не потяну, и лекцию, пусть и захватывающе интересную, но вынуждена прервать.
- Почему? - вконец расстроилась Иванова.
- Да потому, - неважно борясь с раздражением ответила я. - Потому что ты сама
сказала, что скоро умрешь, а мне бы хотелось узнать правду до того, как это случится.
Разговору же о мышцах я не вижу конца. Ты столько лет занималась этим, а сейчас
хочешь все изложить за один раз. Нет уж, давай сделаем хоть короткий перерыв, во время
которого ты мне расскажешь для чего убила Верочку и Моргуна.
- Да для этого же и убила, - возмутилась Иванова. - Никогда у тебя не хватает терпения,
всегда забегаешь вперед. Знаешь, что с тобой хорошо делать? С тобой хорошо есть гов...
- Знаю, знаю, - поспешила я перебить ее. - Давай не будем о кулинарии, а перейдем
сразу к сути.
- Если ты дослушаешь меня до конца, то суть откроется сама собой, - пообещала
Иванова, но я ей довериться никак не могла.
Я уже наслушалась ресинтезов и аденозинтрифосфатаз и хотела чего-нибудь простого
и понятного, жизненного, а потому воскликнула:
- Зачем ты убила Верочку и Моргуна? Говори, но так, чтобы я могла понять без
переводчика.
Иванова тяжело вздохнула, мол как с вами, тупыми, трудно, и перешла на нормальный
язык.
- Я открыла вещество, которое позволяет увеличить работоспособность человека в
несколько раз, - со сдержанным триумфом ответила она.
Честно скажу, меня это не впечатлило. Таких веществ сейчас пруд пруди. Об этом
узнаёшь, стоит лишь задержаться у телевизора дольше, чем на двадцать минут: тут же
напорешься на рекламу, со всеми бальзамами и прочими чудодейственными средствами.
В свое время я (на пару с соседом Акимом) литрами пила бальзам Битнера и только
хмелела. А у хмельной у меня и без бальзама сил столько, что бог знает, порой, чего
натворю. Поэтому пить Битнера бросила и больше никому не верю. Аким тоже перешел
на "Абсолют" и утверждает, что это почище всякого Битнера.
- Иванова, - сказала я, - чем ты хочешь меня удивить? Меня, человека, истерзанного
рекламой. Что мне с этого вещества?
- Темное ты создание, - разочарованно произнесла Иванова. - Просто говорящая
обезьяна. Вещество это - революция в науке. Даже представить не можешь, какие
открываются перед человечеством перспективы. Если удастся решить ряд, сопряженных с
моим открытием проблем, ты, Мархалева, сможешь дожить до двухсот лет и сохранить
свою потертую свежесть. Нет, лучше, сможешь вернуть былую.
У меня даже дух захватило от таких перспектив. Я совсем по-другому взглянула на
Иванову вместе с ее открытием.
- Так что же ты! - закричала я, хватая ее за грудки. - Что же ты не решаешь эти
проблемы, а тратишь свое драгоценное время на всяких Верочек и Моргунов. Они же
ногтя твоего не стоят!
Иванова едва не прослезилась от моего признания. Стало очевидно: она меня не убьет
никогда, столько нежности было в ее взгляде.
- Согласна с тобой, - призналась она, - но имела глупость поделиться с Фимой своим
открытием. Он вечно пьян и быстро проболтался дочери. На тот момент она заканчивала
фармацевтический институт и носилась с идеей об аспирантуре. Максим, муж Власовой,
всячески ей помогал. Вера рассказала ему о моем открытии, добавив от себя, что
прекрасные перспективы ждут открытое мною вещество в спорте.
Я удивилась.
- Почему в спорте?
- Потому что вещество распадается в организме человека таким образом, что не может
быть выявлено обычным аналитическим путем. А это допинг. Сильнейший. Равных ему
пока нет в мире. Ну, а дальше сама понимаешь: мои идеи мужу Власовой стали
чрезвычайно близки. Он потребовал встречи со мной.
Я ахнула.
- И ты согласилась на его авантюру?
- Потому что не могла работать, продвигаться вперед. Остро ощущалась нехватка
средств. На одной голове далеко не уедешь. Мне нужна была своя лаборатория. Открытие
стоило того.
- Надо было искать спонсора.
Иванова покрутила пальцем у виска.
- Думаешь - умней меня? Где я только не была. Даже в ФСБ ходила. Надеялась, хоть
там заинтересуются. Как бы не так. Начали морочить голову, ждите, ждите, пошлем на
научную экспертизу. А кто там сидит в их экспертизе? Собрали кучу недоумков. Выложи
им все карты на стол, тогда они подумают. Нашли дуру. Так я им и выложила, держи
карман шире. Да я рада была, когда получила предложение работать в его подпольной
лаборатории. Чуть ли не молилась на этого прохвоста Максима, мужа Власовой.
- Так ты знала, что жена Мазика - твоя бывшая подшефная?
- Конечно, но мы с Максимом не слишком обрадовались такому совпадению и решили
наше знакомство держать от нее в секрете. Очень не понравилась мне твоя случайная
встреча с ней. Случайно ты попадаешь в дом, где находятся лаборатория и производство.
Случайно встречаешься с Власовой. Случайно подвозит тебя Владимир, на встречу с
которым приехала я. Не слишком ли много случайностей?
- Достаточно, но я не виновата.
- Теперь уже знаю, но первое время была в больших раздумьях. Я поделилась своими
сомнениями с Серафимом. Он решил самолично заняться выяснением этого вопроса.
- Так он не был влюблен в Тату? - прозрела я.
- Естественно, - с чувством превосходства воскликнула Иванова. - Он был влюблен в
мое открытие и только в него. Серафим начал ухлестывать за Власовой, чтобы быть в
курсе ваших отношений. Надо сказать, ему это было не трудно. За любой юбкой готов
волочиться совершенно бесплатно. А здесь речь шла о деньгах, причем об очень больших
деньгах.
У меня голова пошла кругом.
- Подожди, подожди, ты совсем запутала меня. А Сюрдик здесь причем?
- Он при всем, что приносит деньги, - заверила Иванова. - Вложения были
колоссальные. Даже муж Власовой не смог потянуть один. Пришлось прибегать к помощи
компаньона. Серафим компаньоном и был. Решили работать под прикрытием клуба,
который строили параллельно с домом. Там собрали самых солидных людей города.
Мазик решил, что безопасней всего будет развернуть производство у них под носом. Все
"отцы" собирались там. Представляешь?
- Кстати, а почему дом оказался без охраны? Помимо "отцов" в клубе, и в доме немало
ценного барахла. И все без охраны. Почему?
- В клубе мыши проскочить некуда, так много там охраны. А что касается дома, там
стоит сигнализация, но Владимир не потрудился нажать на кнопку. Сигнализация
поэтому была отключена. Охрана в доме, это лишние глаза, а Вера и ее лаборантки
работали каждый день и в лабораторию попадали только через дом. Согласись, что через
подсобное помещение ходить было не удобно. Думаю, ты все уже там прошерстила.
- Можешь не сомневаться, - подтвердила я.
- Вот и решили охрану заменить сигнализацией. У клуба своя мощная охранная служба.
В ее обязанности входит реагировать на сигнал тревоги, исходящий из дома. Ты видела,
это близко.
- Да, очень эффективно, если не учитывать проникновения вора, а заодно и моего.
Иванова зло фыркнула.
- Об этом я много раз говорила Максиму. Если человек занимается серьезными делами,
он должен избегать слабостей. Слабость Максима - его любовь к брату. Черт его дернул
похвастать очередным домом. Владимиру так понравилось, что он пожелал там
остановиться в одну из своих командировок. Потом еще, и еще, а потом это стало
традицией. Работе приносило вред, но Максим ни в чем не мог отказать своему младшему
брату. Он, не подозревая ни о чем, жил там, а уезжая, никогда не включал сигнализацию.
Я уже не говорю о том, что все время его проживания в доме, лаборатория простаивала,
но производство работало. А Максима интересовало лишь производство.
- Производство чего?
- Лекарств конечно. "Реактомизина" и ряда других. Благодаря моему открытию
Максим мог выпускать лекарства, за бешеную цену расходящиеся на черном рынке.
Естественно не в нашей стране. Когда я случайно узнала сколько стоит одна ампула
"реактомизина", разум мой помутился. Стало ясно, почему он не скупится на науку и
собирается открывать нечто подобное в других странах.
- Чем же так ценны эти лекарства?
- Своим эффектом, - с гордостью сообщила Иванова. - "Реактомизин" к примеру
позволяет средним спортсменам делать головокружительные успехи, не боясь допингтеста.
Если профессиональный боксер благодаря "реактомизину" может выстоять все
двенадцать раундов и получить приз в три миллиона, представляешь сколько он готов
заплатить за одну ампулу? А гонщики, теннисисты, волейболисты? Все, кто связаны с
коммерческим спортом, готовы платить. У Максима и Серафима нет проблем с рынком
сбыта. Я уже не говорю о других лекарствах, которые могут серьезно продлить срок
жизни сердечной мышцы. Кстати, в большой дозе "биозилин", кардиостимулятор,
провоцирует остановку сердца, и никакие экспертизы не установят его присутствия в
организме человека.
- Если в твоих лекарствах такая польза, я не имею ввиду остановку сердца, зачем же
выпускать их подпольно? Не проще ли наладить легальный выпуск?
Иванова грустно покачала головой.
- Пока это не возможно.
- Но почему?
- Причин много. Во-первых, Максим хочет вернуть вложенные деньги раньше, чем
лекарства будут доработаны. Пока от них вреда больше, чем пользы. Ни одно
медицинское учреждение не согласится выдать положительную оценку, а следовательно
невозможно получить сертификат. Но есть и вторая, более веская причина...
Иванова запнулась.
- Свое вещество ты получаешь из живых людей, - продолжила я за нее.
- Да, химический синтез пока невозможен. Максим убедил меня, что эти люди все
равно трупы... В общем, я на это пошла... Ради науки... Павел собирал информацию о
бомжах, а потом их тащили в подвал...
- Иванова, ты изверг! - возмутилась я, вспоминая несчастного, которого сунули в
мясорубку.
Она пожала плечами.
- Я делала это ради людей. Мое лекарство должно спасать миллионы людей, и если
ради этого нужно кому-то умереть, никчемному бомжу к примеру, пусть он умрет.
- Что же заставило тебя убить Веру?
- Две причины. Во-первых, я случайно узнала масштабы. Развернулась настоящая
бойня. Я не подозревала о производстве, думала, что изготавливают лишь опытные
образцы. Во-вторых, моя болезнь. Я смертельно больна и хочу прославиться раньше, чем
умру. Владимир патентный поверенный. Я хочу, чтобы о моем открытии узнал мир. Он
отвезет мою заявку за пределы нашей страны...
Дальше я слушать не могла.
- Как ты решилась довериться Владимиру? Он же брат Максима! - закричала я. -
Плакали теперь мои двести лет!
Иванова покачала головой.
- Братья никогда не разговаривают о делах. Владимир по роду своей деятельности
обязан хранить тайну и обязательно сохранит ее. А Максим мне уже не страшен, как и
Серафим.
- Так ты убила его? Ты их обоих убила? - ужаснулась я злостной предприимчивости
Ивановой.
Она гордо вскинула голову и сказала:
- Убила и жалею лишь об одном: о том, что не сделала этого раньше.
- Кстати, а зачем Сюрдик явился в гостиницу?
- Я договорилась о встрече. Я хотела его убить. Ты чуть не помешала мне, но теперь все
позади. Все, кто знал о моем открытии, мертвы.
- Значит и Власова знала.
- Из той тетради, которую нашла у Максима. Он, дурак, решил собирать на меня досье.
- А зачем ты убила тетю Мару?
- Глупый Павел бывал с матерью откровенен. Катерина и та знала, что он работает на
каком-то подпольном заводе. К тому же он каким-то образом выкрал у Веры бумаги,
имеющие отношение к моему открытию, вышел на меня и неоднократно прибегал к
шантажу. Я говорила о нем Максиму, но он только обещал разобраться, а сам тянул.
Думаю, сам же и напустил на меня Павла, чтобы держать в страхе и повиновении. Но он
недооценил этого парня. Я разговаривала с ним и поняла, что
Поділитися у соцмережах
