Жанр: Любовные романы
Пленница былой любви
...ен как можно чаще иметь о вас информацию. Я
не могу рисковать, связываясь с вами дома. Ваш муж мог бы это неправильно
понять, мог бы приревновать, — Амаль рассмеялся.
У него был заразительный смех.
Жаль, что он женат
, — подумала я и
тотчас же устыдилась своих мыслей.
— Хорошо, — согласилась я.
В нем было что-то такое, что заставляло верить в успех.
— Мы не будем разговаривать по телефону, — продолжал он
инструктировать меня. — Вы позвоните, и если у меня будет для вас какая-
нибудь информация, я скажу, что мне нужно с вами встретиться, и вы должны
будете приехать сюда. По телефону мы не будем обсуждать никаких вопросов.
Что-то должно за этим скрываться, — подумала я. — Может быть,
речь идет о деньгах?
— Мне нужно попросить родителей, чтобы они передали в посольство
некоторую сумму? — спросила я.
— Нет. Сейчас не идет речь об этом. Я сам за все заплачу. Вы вернете
мне деньги по возвращении в Америку.
На обратном пути Махтаб не произнесла ни слова. Я благодарила Бога за это,
потому что в моей голове творилось что-то невообразимое. Я старалась оценить
возможности успеха нашего мероприятия. Неужели я действительно нашла наконец
путь для побега из Ирана?
Вы вернете мне деньги по возвращении в Америку
, — сказал он уверенно.
Но я помню и другие его слова:
Я не знаю, как и когда мне удастся
организовать это
.
Закончилось лето, снова приближалось начало учебного года. Мне нужно было
делать вид, что я поддерживаю желание Муди послать Махтаб в первый класс,
поэтому я не возражала, когда он затронул эту тему.
К моему удивлению, Махтаб тоже была согласна. Она действительно начала
привыкать к мысли остаться в Иране.
В один из дней Муди, Махтаб и я отправились в ближайшую школу. Здание было
меньше похоже на тюрьму, чем медресе Зайнаб. В нем было много окон, через
которые проникал солнечный свет. Однако оказалось, что эта светлая атмосфера
никак не влияет на директрису, ворчливую старую женщину в чадре. Она
внимательно присматривалась к нам.
— Мы хотим записать дочь в школу, — объяснил Муди по-персидски.
— К сожалению, невозможно. У нас нет свободных мест, — проворчала
она.
Скрипучим голосом она дала нам другой адрес.
— Но мы пришли сюда, потому что эта школа ближайшая, — не
соглашался Муди.
— Мы никого не принимаем!
Мы с Махтаб пошли к выходу. Я чувствовала, что моя дочь довольна, что не
останется у этой черствой старой женщины.
— Ну что ж, — проворчал Муди, — у меня сегодня нет времени
идти в другую школу. Я должен ассистировать при операции.
— Ах, так вы врач? — заинтересовалась директриса.
— Да.
— Вернитесь, пожалуйста. Прошу вас, присядьте.
Всегда найдется место для дочери врача. Муди был очень доволен, получив
подтверждение своего высокого общественного положения.
Директриса решила с нами необходимые формальности. У Махтаб должна быть
серая форма, еланча, брюки и большой платок, а также шарф, сшитый спереди
вместо узла, более неудобный, чем русари, но удобнее чадры. Меня
предупредила, что мне следует приводить Махтаб в назначенные дни на собрание
матерей и дочерей.
Выйдя из школы, я сказала:
— Как можно ходить в одной форме? Она должна носить ежедневно одну и ту
же одежду?
— Другие ходят так, — ответил Муди. — Но ты права. У нее
должно быть несколько.
Он пошел на работу, оставив нам деньги на школьную форму. Тепло солнечного
сентябрьского дня наполняло меня бодростью и надеждой. Мы гуляли с дочерью
совершенно свободно. Я вступила в следующий важный этап. Когда Махтаб будет
в школе, а Муди на работе, я смогу заняться решением наших проблем.
Несколько дней спустя мы с Махтаб пошли на вступительное собрание, взяв с
собой в качестве переводчицы нашу соседку Малиху. Правда, она плохо говорила
по-английски, но с ее и Махтаб помощью я смогла понять суть.
Собрание длилось почти пять часов. Обязательными были молитвы и чтение
Корана. Затем директриса обратилась к родителям с возвышенной речью, прося о
пожертвованиях для школы. Она сообщила, что в школе нет туалетов и деньги
необходимы на улучшение условий.
Вечером я заявила Муди:
— Не может быть и речи. Они ничего не получат от нас. Если у них
достаточно денег на такое количество пасдаров, то могут найти деньги и на
обустройство туалетов.
Однако он не согласился со мной и передал щедрое пожертвование. А когда
начались занятия, оказалось, что школа оборудована вместо туалетов дырами в
полу.
Вскоре установился определенный распорядок. Махтаб ранним утром шла в школу.
Я должна была лишь проводить ее до автобусной остановки, а после полудня
ждать там ее возвращения.
Большую часть недели Муди оставался дома, занимаясь частной практикой. По
мере роста его репутации увеличивалось и число пациентов. Люди особенно
хвалили его методы обезболивания. Поскольку возникли определенные проблемы с
посетительницами, Муди обучил меня некоторым приемам. Эти дополнительные
обязанности совместно с работой регистратора отбирали у меня почти все время
на протяжении дня.
Я была свободна только по вторникам и средам, когда Муди работал в клинике.
Эти два дня в неделю принадлежали исключительно мне. Я могла без ограничения
бродить по городу, решая свои дела.
Я снова начала регулярно навещать Хелен в посольстве. Каждую неделю я
получала письма от родителей и сыновей. Я так тосковала по ним! Каждое
письмо от мамы усиливало мое беспокойство: она писала об ухудшающемся
здоровье отца, о том, что неизвестно, как долго он протянет. Он постоянно
говорил о нас, молился о том, чтобы увидеть нас перед смертью.
Почти ежедневно я звонила Амалю. Всякий раз он спрашивал меня только о
здоровье, добавляя:
Прошу набраться терпения
.
Как-то раз я отправилась за покупками. Муди поручил мне заказать дубликат
ключа от квартиры.
По дороге мне встретился книжный магазин. Я не могла не зайти в него.
Хозяин говорил по-английски.
— У вас есть поваренные книги на английском языке? — спросила я.
— Да, этажом ниже.
Спустившись, я нашла много старых кулинарных книг и почувствовала себя как в
раю. Мне так не хватало маленьких, нехитрых радостей, таких, как чтение
рецептов приготовления пищи.
Вдруг я услышала голосок девочки:
— Мамочка, ты купишь мне сказки?
И тут я увидела женщину и ребенка. Обе они были одеты в епанчи и шарфы.
Женщина была высокой, темноволосой, с несколько смуглой кожей, как у
большинства иранок. Она не была похожа на американку, но на всякий случай я
спросила:
— Вы американка?
— Да, — ответила она. Ее звали Элис Шариф.
Элис — учительница начальной школы в Сан-Франциско. В Америке вышла замуж за
иранца. Вскоре после того, как ее муж Малек защитил докторскую диссертацию в
Калифорнии, умер его отец. Сейчас они приехали сюда для урегулирования
наследственных формальностей. Ей не нравилось здесь, но она не опасалась за
свое будущее. Их дочь, Самира, которую родители звали Самми, была ровесницей
Махтаб.
— О Боже! — воскликнула я, взглянув на часы. — Мне нужно
встретить дочь из школы.
Мы обменялись номерами телефонов. Вечером я рассказала Муди об Элис и
Малеке.
— Нам нужно их пригласить, — сказал он с нескрываемой
радостью. — Их можно познакомить с Шамси и Зари.
— Может быть, мы пригласим их на пятницу? — предложила я.
— Хорошо, — тотчас же согласился он.
С приближением полудня в пятницу он был взволнован не меньше меня. Ему сразу
понравились Элис и Малек. Элис была интеллигентной, очень добросердечной,
разговорчивой женщиной, всегда готовой рассказать какую-нибудь забавную
историю. Присматриваясь к гостям в тот вечер, я пришла к выводу, что из всех
моих иранских знакомых только Шамси и Элис казались мне действительно
счастливыми. Возможно, потому, что обе знали о своем скором возвращении в
Америку.
Элис рассказала анекдот:
Один посетитель вошел в картинную галерею и увидел портрет Хомейни. Ему
захотелось его купить. Хозяин назвал цену: пятьсот туманов.
— Плачу триста, — предложил клиент.
— Нет, пятьсот.
— Триста пятьдесят.
— Пятьсот.
— Четыреста, — сказал клиент, — это мое последнее слово.
В этот момент вошел другой посетитель и обнаружил портрет Иисуса Христа,
который ему очень понравился. Он поинтересовался у хозяина галереи его
стоимостью.
— Пятьсот туманов, — был ответ.
— Беру.
Клиент отсчитал пятьсот туманов и ушел с портретом.
Тогда хозяин сказал первому посетителю:
— Вы видели того человека? Вошел, посмотрел понравившуюся ему картину,
заплатил столько, сколько я сказал, и ушел.
Первый посетитель ответил на это:
— Согласен. Если вам удастся распять Хомейни, то я заплачу эти пятьсот
туманов!.
Смеялись все, включая Муди.
На следующий день позвонила Шамси:
— Бетти, Элис — неподражаема, вы определенно подружитесь.
— Несомненно, — согласилась я.
— Расстанься с Элен, — добавила Шамси. — Она такая
ограниченная.
С Элис мы встречались регулярно. Она была единственной женщиной в Иране, в
хозяйстве которой имелись такие роскошные вещи, как автоматическая сушилка
или специальное средство для смягчения выстиранного белья. У нее всегда была
горчица.
А кроме того, у нее был паспорт, по которому она могла вернуться домой!
— Не рассказывай Шамси, что произошло с тобой в Иране, —
предупредил меня Муди. — Элис тоже не должна об этом знать. Если ты
поступишь иначе, больше никогда их не увидишь.
Я пообещала, что ничего не расскажу.
Этого ему было достаточно. Он верил в то, во что ему хотелось верить.
Надеялся, что тема возвращения в Америку уже никогда больше не будет
обсуждаться. Был убежден, что победил и сделал из меня то, что Хормоз из
Элен.
Несмотря на то что отношения Муди с родственниками претерпели глубокие
изменения, мы все-таки должны были исполнять наши обязанности по отношению к
ним. Муди не хотелось приглашать Баба Наджи и Амми Бозорг на ужин, но он не
мог не оказать им уважения. Мы уже и так слишком долго тянули с
приглашением.
— Махтаб ходит в школу. В восемь часов она должна быть уже в постели,
поэтому приходите в шесть часов, — сказал Муди своим родственникам по
телефону.
Амми Бозорг намекнула, что они всегда ужинают в девятом часу вечера.
— Меня это не интересует, — ответил Муди. — Поужинаете в
шесть или вообще можете не приходить.
Амми Бозорг была вынуждена согласиться.
Чтобы нейтрализовать ее неприятное общество, мы пригласили также Хакимов.
Я приготовила пышный ужин, основным блюдом которого были крокеты из
цыпленка. Для них я очень старательно выбрала мясо. Визиты в магазины на
этот раз оказались успешными. Мне впервые удалось найти в Иране брюссельскую
капусту. Кроме того, я приготовила еще тушеный лук-порей с морковью.
Хакимы были точны. А Баба Наджи и Амми Бозорг вместе с Маджидом и Ферест
появились в восемь вместо шести. Мы все расположились в столовой.
Хакимы чувствовали себя совершенно свободно, а Баба Наджи и Амми Бозорг,
хотя и старались выглядеть наилучшим образом, были явно стеснены. Баба Наджи
посматривал на серебряные приборы: он не знал, как ими пользоваться.
Наверное, ему приходилось думать, что делать с салфеткой, а отдельный
стакан, поданный каждому из гостей, он скорее всего принимал за смешную
экстравагантность.
Амми Бозорг вертелась на стуле: никак не могла найти удобную для себя позу.
Наконец она взяла свою тарелку и села на пол, восторженно кудахтая над
блюдом брюссельской капусты, которую называла
капустка Бетти
.
Спустя несколько минут в моей столовой уже царил кавардак. На столе и на
полу были разбросаны остатки еды, потому что гости брали пищу руками, лишь
изредка пользуясь ложками. Муди, Махтаб и я ели молча, пользуясь
необходимыми приборами.
Ужин вскоре подошел к концу, и, когда гости перешли в гостиную, Муди сказал
мне вполголоса:
— Посмотри на место, где сидела Махтаб. Ни возле тарелки, ни на полу не
найдешь даже зернышка риса. А сейчас посмотри, что творится там, где ели
взрослые.
У меня не было желания смотреть на это. Я знала, что мне придется за полночь
собирать остатки еды со стен и ковра.
Я подала чай в гостиную. Амми Бозорг добралась до сахарницы и стала сыпать в
стакан сахар одну ложку за другой, оставляя на ковре сладкую дорожку.
Как-то я навестила Акрам Хаким, мать Джамала,
племянника
Муди. Была там
также очень взволнованная племянница Акрам Хаким. Я поинтересовалась
причиной ее тревоги. Оказалось, утром того дня она убирала в доме и ей вдруг
захотелось покурить. Она надела манто и русари и отправилась на другую
сторону улицы, оставив дома девочек (десяти и семи лет). Купив папиросы, она
возвращалась домой, когда была задержана пасдарами. Несколько пасдарок
втащили ее в машину и ацетоном смыли ей лак с ногтей и помаду с губ. Они
кричали на нее, а потом сказали, что отвезут в тюрьму.
Она умоляла, чтобы ей позволили забрать девочек, но пасдарки не вняли ее
просьбам и почти два часа продержали в машине, заставляя выслушивать свои
нравоучения. Они пригрозили, что не выпустят ее до тех пор, пока она не
пообещает никогда больше не красить ногти и не пользоваться косметикой.
Спросив, молится ли она, и получив отрицательный ответ, они потребовали,
чтобы она пообещала, что будет прилежно молиться.
— Я ненавижу пасдаров, — сказала я.
— Я боюсь их. Они очень опасны, — поддержала женщина.
Она рассказала, что на пасдаров возложены также обязанности тайной полиции.
Они преследуют врагов республики или просто беззащитных. Если в руках
пасдаров оказывается девушка, которой вынесен смертный приговор, то мужчины
прежде должны надругаться над ней из принципа:
женщина не может умереть
девушкой!
.
Мысль о побеге не оставляла меня ни на один день. Я не предпринимала
конкретных шагов, однако изо всех сил старалась сохранить любые контакты,
способные мне помочь. Очень часто я навещала Хелен в посольстве, ежедневно
звонила Амалю.
Повседневная жизнь была подчинена одной цели. Я решила, что мне необходимо
быть такой хорошей женой и матерью, какой только я сумею. Во-первых, я
стремилась укрепить видимость семейного счастья. Во-вторых, это давало
возможность создать для Махтаб благоприятную атмосферу в доме и не дать ей
почувствовать, что мы — узницы.
— Мамочка, мы не можем уже поехать в Америку? — время от времени
спрашивала она.
— Не сейчас, — отвечала я. — Может, когда-нибудь папа
поменяет свое решение, и мы все вернемся домой.
Мечты несколько смягчали ее боль, мою — нет. В-третьих, создавая
счастливый
дом
, я берегла свои нервы.
Желая сделать для меня что-нибудь приятное, Муди предложил мне посетить
салон красоты. Это выглядело абсурдным в стране, где никто не имел права
видеть мое лицо и волосы, но, несмотря на это, я пошла. Когда мастер
спросила, нужно ли мне поправить брови и убрать лишние волоски с лица, я
согласилась.
Вместо воска или пинцета мастер воспользовалась длинным пучком
хлопчатобумажных нитей. Сильно натянув, она продвигала его по моему лицу в
одну и в другую сторону. Было очень больно, и через час мое лицо напоминало
сплошную рану.
Вечером я заметила на лице сыпь. Вскоре она покрыла и шею.
— Эти нитки, вероятно, были грязные, — прокомментировал Муди.
Вернувшись однажды в полдень домой из супермаркета, я заметила, что приемная
Муди переполнена.
— Пригласи несколько пациентов в гостиную, — распорядился он.
Мне очень не хотелось впускать чужих людей в свое королевство, но делать
было нечего.
Подавая пациентам чай, я злилась, ожидая, что скоро гостиная будет
забрызгана чаем и засыпана сахаром.
Когда я возвращалась с подносом на кухню, одна из женщин в гостиной
спросила:
— Вы американка?
— Да, — ответила я. — Вы говорите по-английски?
— Говорю. Я училась в Америке.
Я присела рядом с ней. Настроение мое несколько улучшилось.
— Где вы учились? — спросила я.
— В Мичигане.
— А я родилась в Мичигане. А в каком городе?
— В Каламазу.
Ее звали Ферест Навруз. Это была молодая женщина привлекательной внешности.
Ее мучили боли в затылке и спине, и она считала, что процедуры Муди могут
помочь. Мы разговаривали с ней более получаса, пока не подошла ее очередь.
Ферест часто приходила на процедуры, и я всегда приглашала ее сразу в
гостиную, где мы могли поговорить. Однажды она сказала мне:
— Я знаю причину этих болей.
— Правда? И что же это такое?
— Стресс.
Она разрыдалась. Более года назад ее муж поехал на заправку и не вернулся.
Ферест и ее родители долго и безуспешно искали его по больницам.
— Через двадцать пять дней позвонили из полиции:
Можете забрать его
машину
. Но о нем не сказали ни слова.
Ферест с годовалой дочуркой переехала к родителям. Прошло еще четыре
страшных месяца, прежде чем полиция сообщила ей, что ее муж находится в
тюрьме и что она может его навестить.
— Его схватили прямо на улице и посадили в тюрьму, — всхлипывая,
говорила она. — Прошло уже более года, а они так и не предъявили ему
обвинения.
— Как это возможно? И почему? — спрашивала я.
— У него диплом экономиста, — объяснила она. — У меня тоже.
Мы вместе учились в Америке. Именно таких людей власти боятся.
Ферест просила, чтобы я никому не говорила о ее муже. Она опасалась, что и
ее могут арестовать. Вечером после приема Муди сказал:
— Мне нравится Ферест. Чем занимается ее муж?
— Он экономист, — ответила я.
— Прошу вас, как можно быстрее приезжайте.
В голосе Амаля слышалось требование. Сердце мое вырывалось из груди.
— Я могу приехать только во вторник, когда Муди пойдет в
клинику, — объяснила я.
— Позвоните мне, пожалуйста, предварительно, чтобы я был готов, —
попросил он.
Что это значит? Я надеялась скорее на добрые вести и чувствовала, как
бесконечно тянется время. Махтаб пошла в школу в семь. Муди отправился на
работу без четверти восемь. Я наблюдала за ним через окно и, убедившись, что
он сел в такси, позвонила Амалю, чтобы подтвердить визит. Через час я уже
сидела в кабинете Амаля.
— Чай, кофе?
— Кофе, пожалуйста.
Я с нетерпением ждала, пока он наполнял чашки. Он, однако, явно старался
потянуть время. Наконец, подав мне чашку кофе, он сел за стол и сказал:
— Ну что ж, я думаю, вам нужно связаться с родными.
— Что-нибудь случилось?!
— Вы можете сообщить им, чтобы в День Благодарения они поставили на
стол два дополнительных прибора.
Я вздохнула с глубоким облегчением. Я знала: на этот раз удастся, мы с
Махтаб вернемся в Америку.
— Как?
Он изложил мне план. Мы с Махтаб полетим самолетом до Бендер-Аббаса, города
на южной окраине Ирана. Оттуда нас на моторной лодке переправят через
Персидский залив в Арабские Эмираты.
— В Эмиратах потребуется решить вопрос с документами, но вы уже будете
вне территории Ирана, и оттуда вас не вернут обратно. Вы сможете получить в
посольстве паспорта и отправиться домой.
Мысль о путешествии по морю в моторной лодке несколько пугала, но, если это
могло открыть дорогу к свободе для меня и моей дочурки, мы предпримем эту
попытку.
— Нужны ли будут деньги? — спросила я.
— Я заплачу за все, — опять заверил он меня. — Когда вы
вернетесь домой, передадите мне деньги.
— Возьмите это, пожалуйста, — я подала ему пачку купюр. —
Спрячьте для меня эти деньги. Лучше, чтобы Муди их не нашел.
Там было около девяноста долларов. Амаль согласился сохранить их для меня.
— Вам необходим документ, удостоверяющий личность. Без него вас не
пустят в самолет, — сказал он.
— В посольстве лежат мои водительские права, метрика, а также кредитные
карточки.
— А иранское свидетельство о рождении?
— Нет. У них есть только мое американское свидетельство о рождении, то,
которое я привезла с собой. Мое иранское свидетельство о рождении Муди куда-
то спрятал.
— Можно, конечно, попытаться купить билет на основании американского
свидетельства о рождении, — рассуждал Амаль, — но лучше было бы,
если бы вам удалось добыть иранское. Заберите, пожалуйста, документы из
посольства и постарайтесь вернуть свое иранское свидетельство.
— Хорошо. Когда летим?
— Мой человек в Бендер-Аббасе сейчас занимается этим. Я надеюсь, что он
приедет в Тегеран через несколько дней. Не волнуйтесь, пожалуйста. На День
Благодарения вы с дочерью будете дома.
Из кабинета Амаля я позвонила Хелен.
— Я должна сейчас же встретиться с вами, — сказала я.
Часы приема в посольстве уже закончились, но она ответила:
— Сейчас я спущусь вниз и предупрежу охранника, чтобы вас впустили.
После моего разговора по телефону Амаль предупредил меня:
— Ни о чем в посольстве не рассказывайте. Однако я была так
взволнована, что, увидев меня, Хелен сразу же спросила:
— О Боже! Что с вами происходит? Вы выглядите счастливой, совершенно
обновленной.
— Я возвращаюсь домой!
— Я не могу в это поверить.
— Я правда возвращаюсь домой, и мне необходимы мои документы и
кредитные карточки.
Хелен искренне радовалась за нас. Она сердечно меня обнимала, и мы обе
плакали от счастья. Она не спрашивала, как, когда и кто поможет мне,
понимая, что я все равно не скажу, а в сущности, она и не хотела этого
знать.
Хелен отдала мне документы. Затем мы вместе пошли к господину Винкопу. Он
тоже был доволен, услышав новость, но подошел к этому более сдержанно.
— Наша обязанность — предостеречь вас от попытки бежать. Вы не должны
рисковать жизнью Махтаб, — сказал он. — Я очень беспокоюсь за вас.
Вы так счастливы, что каждый на это обратит внимание. Ваш муж быстро
догадается, что с вами что-то произошло, — предупредил он.
— Я постараюсь скрыть свою радость.
Было уже поздно, поэтому, извинившись, я поспешила в обратный путь.
Когда я добралась домой, я увидела у закрытых ворот заплаканную Махтаб.
— Я думала, что ты уехала в Америку без меня! — всхлипывала она.
— Я никогда не уеду в Америку без тебя, — заверила я Махтаб. И тут
же попросила: — Не говори папе, что я пришла домой после тебя.
Махтаб утвердительно кивнула головой. Слезы ее быстро высохли, и она пошла
гулять. А тем временем я прятала документы в закрывающемся на молнию
покрывале дивана в гостиной и старалась подавить переполнявшие меня чувства.
Подумав, я позвонила Элис.
— Мне бы хотелось отметить у нас День Благодарения. Мы вместе
приготовим ужин, пригласим Шамси и Зари. Я познакомлю тебя с Ферест.
Элис сразу согласилась.
Замечательно! Меня в этот день уже здесь не будет, но никто об этом не
догадается.
Муди застал меня в превосходном настроении.
— Мы с Элис хотим отпраздновать День Благодарения! — сообщила я.
— Прекрасно! — обрадовался он, ведь индейка на ужин ему нравилась
всегда.
— Надо купить индейку.
— Справитесь?
— Конечно.
— Вот и хорошо, — ответил Муди, довольный, что жена строит планы
на будущее.
На протяжении нескольких последующих недель в те часы, когда Махтаб была в
школе, а Муди на работе, я бегала по Тегерану с энергией и жизнеспособностью
школьницы. Вместе с Элис мы искали необходимые продукты.
Элис поражалась моей способности передвигаться по городу. Она тоже любила
ходить в центр, но никогда не отваживалась отправиться одна далеко от дома.
Она с радостью сопровождала меня. Мы добирались на базар более часа.
— Здесь можно достать любое мясо, птицу, рыбу, овощи и фрукты, —
сказала я Элис.
В лавке было несколько худых индеек, висящих под потолком. Мне хотелось
купить птицу весом около пяти килограммов, но самая большая весила только
три.
— Мы
...Закладка в соц.сетях
