Жанр: Любовные романы
Пленница былой любви
...и. Металлические
шкафчики поржавели от времени. В двухкамерной мойке громоздилась грязная
посуда. Горы различных кастрюль и сковород занимали большой кухонный и
маленький квадратный столы, и так как на них не было места, то Амми Бозорг
работала на полу. Я удивилась при виде холодильника-морозильника с
устройством для приготовления льда. Когда я заглянула внутрь, моим глазам
открылся целый склад холодных закусок.
Самым большим сюрпризом для меня было, когда Муди с гордостью объявил, что
Амми Бозорг убрала весь дом к нашему приезду. Интересно, как этот дом
выглядел до уборки?
Стареющая худощавая служанка, испорченные зубы которой удивительно
гармонировали с выгоревшей синего цвета чадрой, флегматично выполняла
распоряжения Амми Бозорг. На полу кухни она приготовила поднос с чаем,
сыром, хлебом и сервировала нам завтрак опять же на полу в холле.
Подавая чай в маленьких стаканчиках, называемых эстаканами и вмещающих не
более четверти чашки, обязательно придерживались очередности. Вот и сейчас
первым обслужили Муди, единственного присутствующего в этот час мужчину,
затем Амми Бозорг, потом меня, а в конце Махтаб.
Чай был крепкий, горячий и очень вкусный. Когда я пробовала его, Амми Бозорг
что-то сказала Муди.
— Ты не насыпала в чай сахар, — перевел он.
Я заметила неестественность в его манере говорить. Дома он употребил бы
сокращенную форму. Здесь же он избегал ее, выражаясь более формально, как
люди, для которых английский является вторым языком. Муди давно уже говорил
как коренной американец. Откуда же эта перемена? Я забеспокоилась: не начал
ли он снова думать по-персидски?
— Я не хочу сахару. Мне нравится так, — был мой ответ.
— Ты шокировала тетушку, но я пояснил ей, что ты сама достаточно
сладкая, поэтому тебе не нужен сахар.
По выражению глубоко посаженных глаз Амми Бозорг легко можно было
догадаться, что шутка ей не понравилась. Пить чай без сахара было, видимо,
не принято, но меня это не волновало. Я внимательно посмотрела на золовку,
и, сделав глоток, попыталась изобразить улыбку на лице.
Хлеб оказался пресный, безвкусный и сухой. К хлебу, как лакомство, подали
острый датский сыр.
Мы с Махтаб любили этот сорт, но Амми Бозорг не знала, что его следует
хранить с жидкостью, чтобы не улетучился запах. У этого сыра был запах
грязных ног. Мы с Махтаб с трудом его проглотили.
После завтрака Маджид вступил со мною в долгую дискуссию. Он был дружески
настроен и очень мил, сносно говорил по-английски. Маджид хотел показать нам
дворец шаха, а также парк Меллят, где растет трава — большая редкость в
Тегеране. Его желанием также было взять нас с собой за покупками.
Мы знали, что со всем этим нужно подождать. Первые дни следует посвятить
приему гостей. Родственники и приятели, близкие и издалека хотели увидеть
Муди и его семью.
Муди настаивал, чтобы мы сразу же позвонили в Америку. Здесь возникла
проблема. Мои сыновья, Джо и Джон, которые жили в Мичигане у моего прежнего
мужа, знали, куда мы едем, но они поклялись мне, что будут хранить это в
тайне. Мне не хотелось, чтобы узнали мама с папой: они бы беспокоились, а у
них и так много других забот, ведь у отца обнаружили опухоль. Я не хотела их
еще более беспокоить и сказала только, что едем в Европу.
— Я не хочу говорить им, что мы в Иране, — сказала я.
— Они знают об этом, — заявил Муди. — Я сказал им, куда мы
направляемся.
Наконец, фактически с другого полушария, я услышала голос мамы.
— Папа чувствует себя хорошо, — сказала она, — но его мучает
химиотерапия.
Потом я призналась ей, что звоню из Тегерана.
— О боже! Как раз этого я и опасалась.
— Не беспокойся, здесь нам хорошо, — солгала я. — Все в
порядке. Семнадцатого будем дома.
Я передала трубку Махтаб. Ее глаза заблестели, когда она услышала знакомый
голос бабушки. Закончив разговор, я обратилась к Муди:
— Ты обманул меня! Они не знали, что мы здесь.
Он пожал плечами:
— Я говорил им.
Меня охватила паника. Неужели родители не расслышали? Или Муди солгал?
Родственники мужа наплывали волнами, заполняя холл во время обедов или
ужинов. Мужчинам при входе подавали домашние пижамы. Они быстро
переодевались в соседней комнате и проходили в холл. У Амми Бозорг был под
рукой запас цветных платков для женщин, которые удивительно ловко сменяли
черные, выходные полотнища на яркие домашние платки, не открывающие при этом
ни кусочка запретной части лица.
Визиты проходили за едой и беседами.
Мужчины совершали во время разговоров бесконечные молитвы. Каждый держал в
руках четки из пластмассовых или каменных бусинок и перебирал их, произнося
тридцать три раза
Аллах акбар
.
Если гости приходили утром, изнуряющая церемония ухода начиналась еще до
полудня. Переодевшись, они целовались на прощание, а затем медленно
продвигались в направлении двери, ни на минуту не умолкая. Затем снова
обменивались поцелуями и продвигались немного дальше, разговаривая, крича,
обнимаясь. И так полчаса, сорок пять минут, а то и час.
Им, однако, удавалось выйти почти сразу же после полудня, потому что затем
наступали часы сиесты, необходимой, учитывая жару и расписание обязательных
молитв.
Если гости появлялись к ужину, то задерживались допоздна, потому что мы
всегда ждали, когда вернется с работы Баба Наджи, а он никогда не
возвращался раньше десяти.
Как правило я не покрывала голову дома, но иногда приходили гости более
религиозные, и мне приходилось надевать платок. В один из таких вечеров Амми
Бозорг вбежала в нашу спальню, бросила мне черную чадру и буркнула что-то
Муди.
— Надень это сейчас же, — распорядился мой муж. — У нас
гости. Пришел
господин в тюрбане
.
Господин в тюрбане
— это высший сан мечети.
Не было возможности воспротивиться приказу Муди, но когда я примерила
неудобное полотнище, то с ужасом обнаружила, что оно грязное. Полотно,
закрывающее нижнюю часть лица, оказалось жестким от засохших соплей. Я не
видела в этом доме носовых платков или хотя бы салфеток для носа, зато я
заметила, что женщины в этих целях пользуются своей чадрой. Запах был
омерзительный.
Прибывшего господина звали Ага Мараши. Он был женат на сестре Баба Наджи, а
также состоял в каких-то родственных узах с Муди. Опираясь на деревянную
палку, неровным шагом он вошел в холл, с трудом передвигая более 120
килограммов веса своего тела, и, задыхаясь, уселся на полу. Он был не в
состоянии сесть по-турецки, как другие, поэтому вытянул раздвинутые ноги
вперед. Его огромный живот, спрятанный под черными покрывалами, уперся в
пол. Зухра быстро принесла на подносе папиросы для почтенного гостя.
— Дай мне чаю, — распорядился он резко, прикуривая одну папиросу
от другой. Он кашлял и харкал, не утруждая себя прикрывать рот.
Чай подали тотчас же. Ага Мараши всыпал в свой стаканчик полную ложку
сахара, вытянулся, откашлялся и насыпал еще ложку.
— Я буду твоим пациентом, — обратился он к Муди. — Ты должен лечить меня от диабета.
На протяжении всего визита я боролась с тошнотой. Когда гости ушли, я
сбросила чадру и сказала Муди, что она была до неприличия грязной.
— Ваши женщины вытирают этим нос, — пожаловалась я.
— Не может быть, — возразил мой муж.
— Хорошо, посмотри.
Только когда он сам увидел чадру, то согласился со мной. Меня поражало,
какие странные мысли роились у него в голове. Неужели ему так уютно было
очутиться снова в окружении предметов его детства, что все казалось ему
естественным и он менял свой взгляд только тогда, когда я доказывала ему что-
нибудь?
Первые дни мы с Махтаб проводили большую часть времени в спальне, выходя для
встречи очередных гостей. В нашей комнате мы могли, по крайней мере, сидеть
на кровати, а не на полу. Махтаб играла со своим кроликом или со мной. Мы
скучали, было жарко, и чувствовали мы себя прескверно.
Ежедневно после полудня иранское телевидение передавало новости на
английском языке. Однажды Муди позвал меня посмотреть. Я поспешила, чтобы,
наконец, услышать родную речь.
Первая часть обязательно была посвящена войне с Ираком. Вначале происходил
триумфальный подсчет убитых иракских солдат, но никогда не упоминалось о
потерях со стороны Ирана. С экрана на нас смотрели полные энтузиазма молодые
люди и женщины, отправляющиеся на святую войну (мужчины шли сражаться,
женщины — готовить пищу, а также печь хлеб, что было в этой стране мужской
обязанностью), после чего следовало патриотическое воззвание к новым
добровольцам. Затем минут пять отводилось вестям из Ливана, так как тамошние
шииты, сильная и пристрастная к насилию секта, поддерживали отношения с
Ираном и были лояльны к правительству Хомейни. За три минуты сообщались
новости со всего мира, в которые входили события, рисующие негативный образ
Америки: американцы мрут как мухи от СПИДа; показатель разводов в Америке
растет как бешеный. Если иракская авиация бомбардировала какой-нибудь танкер
в водах Персидского залива, то обязательно оговаривалось, что это сделано по
указанию Америки.
Мне быстро наскучила эта болтовня.
Саид Салам Ходжи, которого мы называли Баба Наджи, был таинственным
человеком. Он редко бывал дома и почти никогда не разговаривал с семьей, за
исключением того, когда созывал домочадцев на молитву или читал им Коран.
Несмотря на это, весь дом был пропитан его присутствием. Когда после
многочасовых молитв ранним утром он выходил из дому на работу, всегда в
одном и том же пропотевшем костюме, бормоча под нос святые строфы и
перебирая четки, его железная воля продолжала гипнотизировать домашних.
Целый день, пока он занимался интересами своей фирмы, время от времени
выходя в мечеть, в доме витала его тяжелая, мрачная аура. Отец Баба Наджи
был
господином в тюрбане
, брат недавно погиб в Ираке. И посему он держался
как человек, чувствующий свое превосходство.
Под конец долгого, наполненного работой и молитвами дня Баба Наджи вызывал в
доме смятение своим возвращением. Скрип стальной калитки, которая
открывалась около десяти часов вечера, был сигналом тревоги.
Баба Наджи!
—
произносил кто-то, и это сообщение мгновенно облетало весь дом. Зухра и ее
младшая сестра Ферест днем носили только русари, но, когда возвращался отец,
они быстро набрасывали чадру.
Дней через пять после нашего приезда Муди сказал мне:
— Ты должна носить в доме чадру или, по крайней мере, платок.
— Как же так, — возразила я. — И ты, и Маммаль говорили мне
когда-то, что в доме мне не нужно будет закрываться. Ты говорил, что все
поймут это, потому что я американка.
— Баба Наджи очень недоволен, что ты не закрываешься, — продолжал
Муди. — А это его дом.
Я услышала в голосе Муди какие-то властные, почти угрожающие нотки. Я хорошо
знала эту сторону его натуры, с которой когда-то боролась. Но сейчас он был
в своей стране, среди своих. У меня не было выбора. Я надевала платок, чтобы
предстать пред очи Баба Наджи, каждый раз с мыслью, что скоро мы возвратимся
в Мичиган, в мою страну, к моим близким.
Со временем Амми Бозорг становилась все менее приветливой. Она пожаловалась
Муди на нашу американскую расточительность: где это видано принимать душ
каждый день! Готовясь к нашему приезду, она пошла в хамам, общественную
баню, где совершила ритуал, занявший целый день. С того времени она не
мылась, и у нее не было намерения делать это в ближайшем будущем. Все
остальные представители клана носили изо дня в день одни и те же грязные
одежды, невзирая на страшную жару.
— Вы не можете купаться каждый день, — заявила она.
— Мы должны купаться ежедневно, — отпарировал Муди.
— Нет. Вы вымоете все клетки вашей кожи, простудите себе желудки и
будете болеть.
Дискуссия закончилась вничью: каждый остался при своем мнении, а мы
продолжали регулярно пользоваться душем.
Хотя Муди заботился о личной гигиене, как и прежде, но, что было
невероятным, он не замечал окружавшей его грязи, если я не говорила ему об
этом.
— В рисе черви, — пожаловалась я однажды.
— Неправда. Ты просто заранее себя настроила, что тебе здесь ничто не
понравится.
В тот же день за ужином я украдкой перебрала свой рис, выловила черных
червей и подбросила Муди в тарелку. Оставлять еду считалось невежливым, и
Муди съел червей, не желая никого обидеть.
Махтаб иногда играла с детьми многочисленных родственников и даже выучила
несколько слов по-персидски, но все же всегда старалась держаться возле меня
и забавлялась своим кроликом. Однажды она посчитала следы от укусов комаров
на лице. Их было двадцать три. Красные вздувшиеся пятна покрывали все ее
маленькое тело.
Со временем Муди все чаще забывал о нашем присутствии. В первые дни он
переводил на английский каждую, даже не заслуживающую внимания, беседу.
Сейчас он уже не утруждал себя. Нас выставляли напоказ, и целыми часами мы
должны были сидеть, стараясь сохранять милое выражение лица. Бывали дни,
когда я и дочь разговаривали только между собой.
С нетерпением ждали мы минуты возвращения домой, в Америку.
На кухне постоянно подогревался котел с едой на случай, если кто-нибудь из
домочадцев проголодается. Я часто замечала, как они запускали в котел
большую ложку и пробовали, не обращая ни малейшего внимания на то, что
остатки пищи падают обратно в котел или на пол. Столы и пол были усеяны
сахаром, просыпанным неосторожными любителями чая. Тараканы размножались на
кухне так же, как и в ванной.
Я почти ничего не ела. Амми Бозорг обычно готовила на обед хореш с
бараниной, не жалея сала с домбе — жирового отложения под хвостом
выращиваемых в Иране овец.
Пища тушилась до полудня, наполняя дом тяжелым запахом курдючного сала. За
ужином ни Махтаб, ни я были уже не в состоянии взять в рот приготовленную
Амми Бозорг еду, которая даже Муди не нравилась.
Его медицинское образование и здравый рассудок постепенно брали верх над
уважением к родственникам. Так как я постоянно жаловалась на антисанитарию,
Муди в конце концов стал тоже замечать ее.
— Я врач и думаю, что ты должна прислушаться к моему совету, —
сказал он однажды сестре. — Ты грязная. Тебе следует искупаться. Ты
должна приучить детей принимать душ. Жаль, что вы так живете.
Амми Бозорг пропустила мимо ушей слова младшего брата и послала в мою
сторону ненавидящий взгляд.
Ежедневное купание не было единственным западным обычаем, который раздражал
золовку. Однажды Муди, выходя из дому, поцеловал меня в щеку на прощание.
Амми Бозорг тотчас же взорвалась от гнева.
— Тебе нельзя вести себя так в этом доме, — отчитала она
Муди, — здесь дети!
Видимо, не имело значения, что самый младший
ребенок
, Ферест, готовилась
как раз поступать в Тегеранский университет.
После нескольких дней затворничества в мрачном доме Амми Бозорг нас,
наконец, взяли за покупками. Муди, Махтаб и я с нетерпением ждали этого
пункта культурной программы. Представлялась возможность приобрести
экзотические сувениры для близких и приятелей в Штатах. Мы хотели
воспользоваться оказией и купить для себя в Тегеране по низким ценам
бижутерию и ковры.
Несколько дней подряд Зухра или Маджид подвозили нас утром в город. И каждый
такой выезд был приключением. Мы оказывались в сутолоке города, который за
четыре послереволюционных года разросся с пяти до четырнадцати миллионов
жителей. Хотя точно установить численность населения было невозможно. В
результате экономического кризиса обезлюдели деревни, и их жители сбежали в
Тегеран в поисках хлеба и крыши над головой. В город хлынули также тысячи, а
может быть и миллионы, беженцев из Афганистана.
Всюду, где мы ходили, нас окружали толпы угрюмых, уставших людей.
Вдоль улиц тянулись сточные канавы. Люди пользовались запасами этой
бесплатной воды в самых разных целях. По сути это была общедоступная
помойка. Продавцы лавок полоскали там тряпки для пола. Одни мочились в воду,
другие — мыли в ней руки. Нам постоянно приходилось перепрыгивать через
грязный поток.
По всему городу велись строительные работы, выполняемые вручную,
беспорядочно. Даже речи не шло о строительных нормах, пользовались брусом
разных размеров, и, таким образом, воздвигались строения сомнительного
качества и устойчивости.
Город находился как бы на осадном положении, под контролем вооруженных до
зубов солдат и полиции. Прогулка по улицам вселяла страх. Казалось, что дула
карабинов направлены прямо на нас.
Вездесущие солдаты революции, одетые в пятнистые куртки, задерживали машины,
выискивая контрреволюционную контрабанду: наркотики, книги, критикующие
шиитскую доктрину ислама, или магнитофонные кассеты американского
производства. За последние грозило полгода заключения.
Были там и зловещие пасдары — специальная полиция, которая носилась на белых
ниссанах
. Каждый мог рассказать какую-нибудь леденящую кровь историю о
них. Овеянные мрачной легендой пасдары были в сущности шайкой наделенных
властью уличных бандитов.
Одной из их обязанностей был контроль за женщинами: правильно ли, в
соответствии ли с законом страны они одеты. Я не в состоянии была понять
явное противоречие: женщины на виду у всех кормили детей грудью — их не
волновало, что обнажен бюст; главное — закрыта голова, подбородок, руки до
кистей и ноги до щиколоток.
В этом странном обществе мы, как сказал Муди, относились к элите. Мы
пользовались авторитетом уважаемой семьи, которая по сравнению с рядовыми
иранцами была более культурной и образованной. Даже Амми Бозорг представляла
образец мудрости и чистоты. Мы были также относительно состоятельны.
Страну захлестывала инфляция. Банки платили около ста риалов за доллар, но
Муди предупредил, что рыночный курс еще выше. Теперь я знала, зачем он
отправлялся несколько раз в город без меня. У него было столько наличности,
что не представлялось возможным носить ее с собой. Он наполнил деньгами
карманы всех костюмов, висящих в шкафу нашей спальни.
Я поняла, почему люди на улице носили пачки денег толщиной десятки
сантиметров. К тому же в Иране нет кредитных карточек, и чеки здесь не в
ходу.
Мы с Муди не могли представить себе относительной ценности этой валюты.
Приятно было почувствовать себя состоятельными. Мы купили наволочки с ручной
вышивкой, инкрустированные золотом деревянные рамки для живописи, миниатюры
с редким рисунком. Муди подарил Махтаб золотые сережки с алмазами, а мне
колечко, браслет и алмазные сережки, а также золотое ожерелье за три тысячи
долларов. Я знала, что в Штатах оно будет стоить гораздо больше.
Махтаб и мне понравились длинные цветные платья из Пакистана, и Муди купил
их нам.
Мы выбрали комплекты полированной мебели из натурального дерева. Она была
инкрустирована золотыми листочками со сложным рисунком и обтянута
экзотической тканью. Это была мебель для столовой, а диван и кресла для
гостиной. Маджид сказал, что организует транспортировку мебели в Америку
морем. Мои опасения несколько рассеялись, когда Муди решился на эту покупку.
Значит, он планировал возвращение домой.
В один из дней, когда Зухра собиралась взять меня, Махтаб и несколько женщин
из семьи за покупками, Муди, демонстрируя свою щедрость, вручил мне толстую
пачку банкнотов, которые даже не считал. В тот раз мне приглянулся
итальянский гобелен размером полтора на два с половиной метра. Я знала, что
он будет хорошо выглядеть у нас на стене. Стоил он около двухсот тысяч
риалов, или приблизительно две тысячи долларов. К концу дня у меня еще
оставалось много денег, которые я хотела сохранить. Не приходилось
сомневаться, что Муди не спросит о них.
Почти ежевечерне приходил кто-либо из многочисленных родственников Муди. Мы
с Махтаб на этих приемах чувствовали себя чужими. Для нас они были сплошной
мукой, но отчасти давали хоть какое-то развлечение.
Родственников Муди можно было разделить на две категории. Половина рода
жила, как Амми Бозорг, безразличная к грязи, отвергая достижения
цивилизации, рьяно придерживаясь наказов фанатичной шиитской доктрины
ислама. Остальные были уже более западными, более культурными и
дружелюбными, соблюдали правила гигиены. Они охотнее говорили по-английски и
гораздо предупредительнее относились ко мне и Махтаб.
Нам нравилось навещать Резу и Эссей. В своем доме племянник Муди был
настроен дружески. Эссей тоже не скрывала своей симпатии ко мне. Она
пользовалась любой возможностью в разговоре со мной пополнить свои скромные
познания в английском языке. Она и некоторые другие помогали мне в какой-то
степени преодолеть чувство грусти и растерянности в чужой стране.
И все же мне нечасто удавалось забыть, что, как американку, меня относят к
врагам.
В один из дней мы были приглашены к двоюродной сестре Муди, Фатиме Хаким.
Некоторые иранки после брака берут фамилию мужа, но большинство остаются все-
таки на девичьей фамилии. Неизвестно, как это было в случае с Фатимой,
потому что она из семьи Хакимов и вышла замуж за Хакима, своего близкого
родственника. Это была доброжелательная женщина лет пятидесяти. И хотя
Фатима не говорила по-английски, за ужином, который был накрыт на полу в
холле ее дома, она производила впечатление очень милой и заботливой. Ее муж,
на редкость высокий для иранца, на протяжении всего вечера произносил себе
под нос молитвы и читал Коран. А наш слух был атакован знакомым шумом
разговорившихся родственников.
Сын хозяев невольно приковывал внимание. Ему могло быть лет тридцать пять,
но рост его едва достигал ста двадцати сантиметров. Черты его лица также
были детские. Скорее всего это снова был пример одной из многих генетических
аберраций, которых я уже столько видела в переженившейся между собой семье
Муди.
Во время ужина это создание, напоминавшее гнома, обратилось ко мне с хорошим
британским выговором. Хотя мне было приятно услышать английский язык, но
манера собеседника могла каждого вывести из равновесия. Как набожный
человек, он не смотрел на меня вообще.
После ужина он снова заговорил со мной, глядя куда-то в угол:
— Нам бы хотелось, чтобы вы поднялись наверх.
Муди, Махтаб и я последовали за ним, где, к нашему удивлению, оказались в
гостиной, обставленной американской мебелью. Полки с книгами на английском
языке занимали всю стену. Сын Фатимы подвел меня к низкому дивану. Муди и
Махтаб расположились по сторонам.
Пока мои глаза всматривались в такую милую и близкую мне обстановку этой
комнаты, вошли другие члены семьи. Они заняли места в соответствии с
иерархией.
Я вопросительно посмотрела на Муди. Он пожал плечами.
Муж Фатимы сказал что-то по-персидски, а сын перевел, обращаясь ко мне:
— Ты любишь президента Рейгана?
Озадаченная, пытаясь сохранить спокойствие, я ответила:
— Ну да.
Затем последовала серия вопросов:
— Тебе нравился президент Картер? Что ты думаешь об отношениях Картера
с Ираном?
И тут я спасовала. Попав в западню в этой иранской гостиной, я не стала
рьяно защищать свою страну и попробовала уйти от прямого ответа:
— Мне не хочется затрагивать эти темы. Я никогда не интересовалась
политикой.
Но они не отступали.
— Хорошо, — сказал сын Фатимы. — Наверное, прежде чем
приехать сюда, ты многое слышала о дискриминации женщин в Иране. Сейчас,
находясь здесь, ты понимаешь, что это неправда?
Его вопрос-утверждение был слишком абсурдным, чтобы отмахнуться от него.
— Но я вижу совершенно иное, — ответила я, готовая взорваться.
Однако меня окружали высокомерные, уверенные в себе мужчины, перебирающие
четки и бормочущие под нос
Аллах акбар
, в то время как закутанные в чадру
женщины сидели тихо и покорно, в позе зависимых людей.
— Я не хочу больше говорить об этом, — продолжила я
неожиданно. — Я не стану отвечать ни на какие вопросы.
Я повернулась к Муди и попросила:
— Лучше забери меня отсюда.
Муди оказался в неловком положении, раздираемый желанием жены и обязанностью
оказать уважение родственникам. Он ничего не сделал, но разговор перешел на
другую тему — о религии.
Сын Фатимы взял с полки книжку и сделал на ней дарственную надпись:
Для
Бетти. Дар от всего сердца
.
Это был сборник поучительных изречений имама Али, основателя секты шиитов.
Мне пояснили, что сам Магомет назначил Али своим последователем, но после
смерти пророка суннитская секта пробралась к власти, получив контроль над
бо
...Закладка в соц.сетях
