Жанр: Любовные романы
Пленница былой любви
...свое время ага Хаким учился в Тегеранском университете на факультете
теологии; был известным автором книг по исламу и перевел с арабского на
персидский несколько работ Тагати Хакима, дедушки Хакима и Муди. В дни
революции ага Хаким успешно провел операцию по взятию дворца шаха, благодаря
чему его фотография появилась на страницах
Ньюсуик
. Кроме того, его жена
носила почетный титул Биби Наджи, что означало
госпожа, которая посетила
Мекку
.
Муди не мог проигнорировать это приглашение.
— Ты должна надеть черную чадру, — приказал он. — Ты не
можешь появиться без нее в том доме.
Я радовалась предстоящему визиту, но одежда, которую я должна была надеть,
портила мне настроение.
Дом Хакимов в Нираване, аристократическом районе в северной части Тегерана,
был современным и просторным, но в нем почти полностью отсутствовала мебель.
Худощавый, немного выше Муди, с густой седеющей бородой, ага Хаким все время
приветливо улыбался. Одет он был во все черное, черным был у него и тюрбан.
Это имело существенное значение. Другие люди носили преимущественно белые
тюрбаны. Черный же означал, что ага Хаким происходит по прямой линии от
пророка Магомета.
К моему удивлению, он оказался не таким уж набожным, потому что, обращаясь
ко мне, смотрел прямо в глаза.
— Зачем ты носишь чадру? — спросил он у меня через Муди.
— Я думала, что нужно.
Муди был озадачен последующей фразой аги Хакима, но перевел ее:
— В чадре тебе неудобно. Это не иранский, а персидский обычай. В моем
доме тебе не обязательно надевать чадру.
Он понравился мне.
Ага Хаким первым из иранцев спросил о моих близких в Америке. Я рассказала
ему об умирающем от рака отце и моем беспокойстве о нем, а также о своей
маме и сыновьях.
Он сочувственно покивал головой, понимая силу семейных уз.
Муди что-то готовил для Махтаб и преподнес это довольно жестоким способом.
Без объяснения, без подготовки он объявил однажды утром:
— Ну, Махтаб, сегодня идем в школу.
Мы обе расплакались, потому что боялись всего, что могло нас хоть на
мгновение разлучить.
— Не заставляй ее идти, — умоляла я.
Однако Муди настаивал. Он сказал, что Махтаб должна привыкать, а школа — это
необходимый первый шаг. Она уже изучила язык настолько, что может общаться с
другими детьми. Пора в школу.
Он не хотел больше ждать, пока откроется частная школа, в которой мы уже
были. Его племянница Ферри, учительница, записала Махтаб в нулевой класс
государственной школы. Муди подчеркнул, что получить место в нулевом классе
было трудно и это удалось организовать только благодаря протекции Ферри.
— Разреши мне пойти с вами, — попросила я, и он согласился.
Медресе (школа) Зайнаб размещалась в низком цементированном здании,
выкрашенном в мрачный темно-зеленый цвет. Снаружи оно напоминало форт.
Внутри бегали девочки разного возраста в черной и темно-серой одежде, в
русари на голове. Мы с Махтаб неуверенно шли за Муди по темному коридору.
При появлении Муди вышла обеспокоенная дежурная: школа была женская.
Дежурная быстро постучала в дверь, приоткрыла ее и предупредила о
приближении мужчины.
Мы с Махтаб робко стояли в стороне, в то время как Муди разговаривал с
директрисой, которая двумя руками придерживала черную чадру у самого лица.
Слушая Муди, она не поднимала глаз. Время от времени она посматривала на
меня, но ни разу на мужчину. Спустя несколько минут он повернулся ко мне и
буркнул:
— Она говорит, что моя жена выглядит не очень довольной.
Он взглядом приказывал мне повиноваться, но я вновь — ведь это касалось
благополучия Махтаб — нашла в себе силы противостоять ему.
— Мне не нравится эта школа, — сказала я. — Мне бы хотелось
увидеть класс, где Махтаб будет учиться.
Муди обменялся несколькими словами с директрисой.
— Ханум Шахин покажет тебе, — сказал он. — Это женская школа,
мужчинам входить нельзя.
Ханум Шахин была молодой, в возрасте немногим более двадцати лет. И хоть она
была в чадре, выглядела очень привлекательной. Мой недружелюбный взгляд
встретил искреннюю доброту в ее глазах. Разговаривали мы с помощью жестов и
нескольких основных слов на фарси.
В этой школе меня поразило все. Мы шли по обшарпанным коридорам, мимо
огромного портрета хмурого аятоллы и бесчисленных плакатов, прославлявших
военные операции. Фигурировал на них преимущественно доблестный солдат.
Ученицы вплотную друг к другу сидели на длинных лавках. И хотя я мало
понимала по-персидски, методика обучения была настолько проста, что
невозможно было не понять. Вся система основывалась на механическом
заучивании. Учительница произносила фразу, а ученицы повторяли ее хором.
Пока я не увидела школьную ванную комнату, одну на пятьсот учениц, мне
казалось, что я знаю, как грязно может быть в Иране. Мне пришлось убедиться,
что я заблуждалась. Это была маленькая комната с открытым настежь окном, в
которое дул ветер, попадал дождь, влетали мухи и комары. Туалетом служила
большая дыра в полу. Туалетную бумагу заменял краник с ледяной водой.
Когда мы вернулись в канцелярию, я сказала Муди:
— Я не выйду отсюда, пока ты сам не посмотришь эту школу. У меня в
голове не укладывается, что ты мог бы оставить собственную дочь в таком
месте.
Муди спросил, может ли он осмотреть школу.
— Нет, — ответила по-персидски Ханум Шахин, — мужчинам
нельзя.
Я повторила громче, настоятельным тоном рассерженной матери:
— Мы не выйдем отсюда, пока ты не посмотришь школу!
Ханум Шахин в конце концов уступила. Она послала дежурную предупредить
учителей и учениц о появлении мужчины и пригласила Муди последовать за ней.
Мы с Махтаб ждали в канцелярии.
— Ты была права, — согласился Муди, вернувшись. — Мне тоже
здесь не нравится. Это страшно. Но в этой стране так выглядят все школы, и
она сюда будет ходить. Здесь лучше, чем в школе, которую посещал я.
Махтаб приняла это сообщение тихо, погруженная в свои мысли. На ее густых
длинных ресницах дрожали слезинки. У нее невольно вырвался вздох облегчения,
когда Муди сказал:
— Сегодня они не могут принять ее. Начнет ходить с завтрашнего дня.
Дома Махтаб умоляла отца, чтобы он не посылал ее в эту школу, но он был
непреклонен. Всю вторую половину дня она проплакала у меня на груди.
— Боженька милосердный, — молилась она в ванной, — сделай что-
нибудь, чтобы я не ходила в эту школу.
Когда я слушала молитвы своего ребенка, мне в голову вдруг пришла
неожиданная мысль. Возможно, она появилась случайно, а может быть, это было
самовнушение. Я вспомнила одну из основных проповедей катехизиса, касающихся
молитвы. И я сказала Махтаб:
— Бог отвечает на наши молитвы, но не всегда так, как мы этого хотим.
Может, тебе нужно пойти в школу, и, может, Бог хочет, чтобы ты так
поступила. Может быть, из этого выйдет что-нибудь хорошее.
Махтаб не успокоилась, но я почувствовала какое-то облегчение и
умиротворение. Обе мы ненавидели навязанную нам школу. И все-таки я
понимала, что благодаря школе шесть дней в неделю Махтаб будет занята с
восьми утра до полудня. Ежедневно, за исключением пятницы, у нас будет
причина выйти из дома. И тогда, кто знает, какие возможности могут
появиться.
На следующее утро мы встали раньше обычного, и это добавило мне оптимизма в
достижении моей цели.
Муди уже поднял свой статус да'иджан до роли духовного пастыря этого дома.
Он вставал ранним утром и проверял, все ли (за исключением меня и Махтаб)
участвуют в молитвах. Конечно, это была просто формальность, потому что и
Насерин, и Маммаль были в этом плане очень добросовестными. Однако Муди
начал использовать свой авторитет также по отношению к первому этажу, Резе и
Эссей, которых мало заботили религиозные обязанности. Это раздражало их,
особенно Резу, которому нужно было отправляться на работу, в то время как
Муди проскальзывал снова в постель. Утомленный молитвами, Муди приобрел
привычку лентяя спать до десяти, а то и до одиннадцати. Я хорошо понимала,
что он скоро устанет от расписания занятий Махтаб. Может быть, тогда он
позволит мне самой водить ее в школу, и таким образом расширится диапазон
моей свободы.
Несмотря на эту надежду, первое утро было очень напряженным. Махтаб молчала,
когда я завязывала ей такой же платок, какие носили другие девочки в школе.
Она не произнесла ни единого слова, пока мы не оказались в канцелярии школы,
где ассистентка учительницы протянула руку, чтобы проводить ее в класс. Тут
уже Махтаб не выдержала. Сдерживаемые слезы брызнули у нее из глаз. Она
судорожно схватилась за край моего пальто.
Я встретила взгляд Муди. Глаза его не выражали ни тени сочувствия, только
угрозу.
— Ты должна идти, Махтаб, — сказала я, с трудом сохраняя
спокойствие. — Все будет хорошо. Мы приедем за тобой, не волнуйся.
Ассистентка повела Махтаб. Девочка пыталась быть стойкой, но, когда мы с
Муди повернулись к выходу, то услышали ее громкий плач, вызванный болью
расставания. Сердце мое разрывалось, но я знала, что не могу противостоять
безумцу, который сильно держал меня за плечо и вел к выходу.
Мы сели в оранжевое такси и молча поехали домой. Здесь нас уже ждала Насерин
с сообщением:
— Звонили из школы. Махтаб устроила там переполох. Вы должны поехать и
забрать ее.
— Это ты во всем виновата! — рычал Муди. — Ты ее так
настроила! Она перестала быть нормальным ребенком. Ты ее все время защищала!
Я молча слушала эти упреки, не желая рисковать. Я виновата? Мне хотелось
кричать:
Это ты перевернул всю ее жизнь!
Но я молчала, зная, что то, о чем
он говорил, было частично правдой. Да, я оберегала Махтаб, боялась потерять
ее из виду, страшилась, как бы родственники Муди не настроили его забрать ее
у меня. Моя ли это была вина? Если когда и существовала ситуация, требующая
от матери чрезмерной опеки, то она была как раз в этом случае.
Муди выбежал из дома и вскоре появился, таща за собой рыдавшую Махтаб.
— Завтра же вернешься в школу, — приказал он, — и останешься
там. Будет лучше, если перестанешь плакать.
Весь остаток дня я уговаривала Махтаб.
— Ты должна сделать это, — говорила я. — Будь сильной,
большой девочкой. Ты знаешь, что Бог будет с тобой.
— Я просила Бога найти какой-нибудь способ, чтобы я не пошла в
школу, — плакала Махтаб, — но он не услышал мою молитву.
— Может, услышал, — заметила я, — может быть, есть какая-
нибудь причина, по которой тебе нужно идти в школу. Не думай никогда, что ты
одна, Махтаб. Бог всегда с тобой. Он будет заботиться о тебе. Не забывай
помолиться, когда тебе страшно, когда чувствуешь себя покинутой и не знаешь,
что происходит.
Несмотря на мои советы, на следующее утро Махтаб встала сразу с плачем.
Сердце мое разрывалось, когда Муди схватил ее и повел в школу, не позволив
мне сопровождать. Плач моей испуганной девочки звучал у меня в ушах еще
долго после ее ухода. Я нервно мерила шагами комнату и пыталась проглотить
твердый ком, который стоял у меня в горле. Я ждала, пока вернется Муди и
расскажет мне обо всем.
Но Эссей задержала его на крыльце и сообщила, что опять звонили из школы и
просили, чтобы он забрал Махтаб. Девочка очень непослушная, и ее крики
всполошили всю школу.
— Еду за ней, — бросил он в ярости. — Я ей так задам, что в
следующий раз она останется в школе.
— Прошу тебя, не обижай ее, — кричала я вслед ему, — я
поговорю с ней!
Он не бил ее. Вернувшись из школы, он злился больше на меня, чем на Махтаб.
Оказалось, что ханум Шахин попросила его о том, на что ему не хотелось
соглашаться.
— Они хотят, чтобы ты приводила ее в школу и сидела там до окончания
уроков. Во всяком случае, несколько дней. Только при таком условии ее
примут, — недовольно сказал он.
Значит, что-то начало действовать! Я была угнетена тем, что он заставлял
Махтаб ходить в иранскую школу, и вдруг передо мной открылась возможность
регулярно выходить из дома.
Обеспокоенный такой развязкой, но не видя иного выхода, Муди сразу же
выдвинул свои условия:
— Ты должна сидеть возле канцелярии, никуда не отходя. Тебе нельзя
пользоваться телефоном.
— Хорошо, — согласилась я, в глубине души считая это условие
та'ароф.
На следующий день мы втроем отправились в школу. Махтаб была испугана, но не
настолько, как в предыдущие два дня.
— Твоя мать останется здесь, — сказал Муди Махтаб, указывая на
стул в коридоре у дверей канцелярии.
Махтаб кивнула головой и позволила ассистентке проводить себя в класс. На
полпути она остановилась и оглянулась. Увидев меня на стуле, пошла дальше.
— Ты должна оставаться здесь, пока я не приеду за вами, — повторил
мне Муди и вышел.
Утро тянулось бесконечно долго. Я не взяла с собой ничего, чем могла бы
скоротать время. Коридоры опустели, ученицы разошлись по классам, и вскоре
начались занятия.
Марг бар Амрика! — неслось из каждого класса. —
Марг бар Амрика! Марг бар Амрика!
Таким образом податливый ум учениц, в том
числе и моего невинного ребенка, усваивал официальную политику Исламской
Республики Иран:
Смерть Америке!
.
По окончании политических уроков в коридоре послышался легкий шум. Это
учащиеся приступали к своим уже более спокойным занятиям. В каждом из
классов, даже в самых старших, учительница задавала вопрос, а ученицы хором
отвечали слово в слово. Даже интонация у всех была одинаковая. Такую науку
усваивал и Муди, будучи ребенком.
Размышляя над этим, я уже лучше понимала, почему многие иранцы так легко
преклоняются перед авторитетами. Вот почему всем им очень сложно принять
решение самостоятельно.
Каждый получивший такое воспитание естественным образом находил свое место в
иерархии, выдавая суровые приказы лицам, стоящим ниже, и слепо подчиняясь
тем, у кого был более высокий статус. Подобная школьная система воспитала
такого Муди, который мог требовать и ждать беспрекословного повиновения
своей семьи; воспитала она также Насерин, полностью повиновавшуюся стоящим
выше ее в семейной иерархии представителям мужского пола. Такая школьная
система была способна сформировать целый народ, который безоговорочно готов
был отправиться на смерть по призыву аятоллы, признанного умом и совестью
этой страны. А если так, то что сделает эта система с одной маленькой
пятилетней девочкой?..
Спустя какое-то время ханум Шахин выглянула в коридор и пригласила меня в
канцелярию. Я ответила иранским жестом — легким поднятием головы и щелканьем
языка. В эту минуту я ненавидела всех иранцев, особенно покорных женщин в
чадре. Но директриса, тепло и внимательно посмотрев на меня, снова кивнула,
настаивая, чтобы я вошла.
Таким образом я оказалась в канцелярии. С помощью жестов ханум Шахин
предложила мне чай. Я поблагодарила, а сама наблюдала за женщинами. Хотя они
должны были разучивать с девочками антиамериканские песни, они смотрели на
меня дружелюбно. Мы предприняли несколько попыток поговорить, но без особого
успеха.
Мне очень хотелось поднять находящуюся рядом со мной телефонную трубку и
позвонить в посольство, но я не отважилась.
В маленькой канцелярии стояли три стола, за которыми работали пять женщин.
Директриса сидела в углу комнаты и, казалось, ничего не делала.
Женщины за остальными столами одной рукой перекладывали бумаги, а другой
поддерживали чадру у шеи. Иногда кто-нибудь из них вставал, чтобы позвонить
или ответить на звонок. Большая часть времени, однако, уходила у них на
разговоры, которые, хоть я и не могла понять содержания, были определенно
обычными сплетнями.
В середине занятий в коридоре послышался какой-то шум. В канцелярию вбежала
учительница. Она тащила за собой ребенка с покорно опущенной головой.
Учительница выдала целую серию обвинений, часто повторяя слово
бэд
,
которое по-персидски обозначало то же самое, что и по-английски: злой,
плохой. Ханум Шахин и остальные ополчились против девочки. Крича, они начали
бить ее, пока не довели до слез. Во время этого наказания одна из
присутствующих куда-то позвонила. Через несколько минут появилась женщина с
диким взглядом, явно мать малышки. Она кричала и осуждающе указывала пальцем
на свою дочь, выливая злобу на беззащитного ребенка.
— Бэд! Бэд! — визжала мать.
Девочка отвечала жалобным плачем.
Это унижение длилось довольно долго. Наконец мать схватила дочку за плечо и
вытащила из комнаты.
Ханум Шахин и другие женщины тотчас же изменили агрессивные позы. Они
смеялись и поздравляли друг друга с успехом, который явно заключался в том,
чтобы девочке сделать больно. Я не знала, что там произошло, но могла лишь
искренне сочувствовать несчастному ребенку. Я молила Бога, чтобы моя девочка
никогда не оказалась в подобной ситуации.
Махтаб прекрасно справилась с собой, зная, что я поблизости. В полдень Муди
приехал и отвез нас на такси домой.
На следующее утро, когда я сидела в канцелярии, ханум Шахин привела одну из
учительниц.
— Меня зовут Азар, — представилась та, — я немного говорю по-
английски.
Она села возле меня, изучая мой недоверчивый взгляд.
— Я знаю, что вы не любите нас, — сказала она, — но нам бы не
хотелось, чтобы вы думали о нас плохо. Вам не нравится школа?
— Она грязная, — ответила я. — Я не хочу, чтобы Махтаб
посещала ее.
— Нам очень жаль, — объяснила Азар. — Мы весьма сожалеем, что
вы чувствуете себя чужой в нашей стране, и хотели бы что-нибудь для вас
сделать.
Ханум Шахин стояла возле нас. Мне было интересно, что она поняла. Она
произнесла что-то по-персидски, а Азар перевела:
— Директор говорит, что они все очень хотели бы знать английский. Она
говорит, что вы могли бы приходить ежедневно и, ожидая Махтаб, обучать их
английскому, а они учили бы вас персидскому.
Итак, мои молитвы услышаны! Мы сможем познакомиться.
— Хорошо, — согласилась я.
Мы начали заниматься. У женщин в канцелярии не было работы, если не считать
дисциплинарных сеансов время от времени. И по утрам мы учились. В ходе наших
занятий я, по крайней мере, начала понимать этих женщин. Отставшие от меня
на целое столетие, если речь идет о мышлении и культуре, они все-таки
оставались женщинами, которые заботились о детях и хотели их хорошо
воспитать тем единственным способом, который знали. Они были заложницами
системы образования, которая диктовала, что и как им следует делать, но и
здесь появлялись проблески индивидуальности. Общаться было еще очень трудно,
но у меня сложилось впечатление, что многие иранцы разочарованы положением в
своей стране.
Если говорить о наших личных отношениях, то не могу не признать, что мои
новые приятельницы действительно заботились о Махтаб и обо мне: то одна, то
другая поднимала на руки и целовала мою дочурку. Ханум Шахин всегда
повторяла Махтаб, что она любит ее запах, имея в виду запрещенные здесь
духи, какими я чуть-чуть душила ее каждое утро. Когда мы оставались одни,
они высказывали неприязнь по отношению к Муди.
Азар была занята своими уроками и не могла уделять мне много времени, но при
любой возможности заглядывала в канцелярию.
Я была удивлена, когда узнала, что прежде она была директором этой школы.
Это было до революции. При новой власти образованных специалистов с
дипломами и опытом работы уволили и заменили политически грамотными и
проверенными руководителями. Новые кадры были преимущественно молодыми и
менее образованными, но проявляли религиозный фанатизм, что для руководства
сейчас стало более важным.
— Вот поэтому и назначили ханум Шахин, — объяснила мне
Азар. — Она и вся ее семья очень религиозны. Для этого нужно
происходить из семьи фанатиков; здесь невозможно притворяться.
Ханум Шахин была откровенно настроена антиамерикански, но, чем дальше
продолжались наши контакты, тем больше она привязывалась ко мне, несмотря на
мою национальность.
Однажды после разговора с ханум Шахин Азар сказала:
— Нам на самом деле хотелось бы что-нибудь сделать для вас.
— Хорошо, — ответила я, приняв решение, — позвольте мне
только позвонить.
Азар поговорила с ханум Шахин. Та подняла голову и щелкнула языком. Нет. Она
пробормотала несколько слов, которые Азар перевела:
— Мы обещали вашему мужу, что не позволим вам выйти из здания или
воспользоваться телефоном.
Я поняла, что эти женщины находились так же, как и я, в западне, подвластные
законам мужского мира, недовольные, но послушные. Я заглянула им в глаза и
обнаружила глубокое сочувствие.
Однажды пополудни в необычный в эту пору года теплый и ясный день Муди
неохотно уступил просьбе Махтаб пойти в парк. От парка нас отделяло лишь
несколько перекрестков, но Муди сказал, что это далеко.
— Мы можем побыть там только несколько минут, — заявил он.
Я знала, что у него есть более важные дела: почитать газеты, послушать
болтовню по радио, подремать в постели.
Когда мы подошли к качелям и горке, Махтаб радостно вскрикнула, увидев
светловолосую девочку на вид лет четырех. На ней были шорты и кроссовки,
такие же, как Махтаб привезла из Америки.
Неподалеку стояли, по всей видимости, родители девчушки. Мать была молодой
интересной женщиной. Из-под ее платка выглядывали светлые локоны. На ней был
коричневый жакет с поясом, совершенно непохожий на иранские манто.
— Она — американка, — сказала я Муди.
— Нет, — буркнул он, — она говорит по-немецки.
Махтаб подбежала к горке, чтобы поиграть с девочкой, а я быстро подошла к
женщине, не обращая внимания на протесты Муди. Женщина разговаривала с
иранцем, но... по-английски!
Я представилась. Муди стоял возле меня.
Женщину звали Юди. Ее муж, иранец по происхождению, был предпринимателем в
Нью-Йорке. Он остался там, а Юди привезла двоих детей в Иран, чтобы они
увиделись с бабушкой и дедушкой. Уже прошла почти половина их двухнедельного
отдыха. Как я завидовала ей! У нее был билет на самолет, паспорт, выездные
документы!
Юди представила мне Али, своего деверя. Как только Али узнал, что Муди —
врач, он стал рассказывать, что пытается получить визу в Штаты к
кардиологам. Юди добавила, что она на следующей неделе летит во Франкфурт,
где пойдет в американское посольство, чтобы оформить для него визу. Они
заинтересовались, что мог бы посоветовать им ирано-американский врач. Муди в
этот момент ощутил себя очень важной персоной, перестал обращать на меня
внимание и сконцентрировался на себе.
Девочки оставили горку и отправились на качели. Мы с Юди пошли за ними.
Оказавшись вне досягаемости ушей Муди, я решила не терять ни минуты.
— Я здесь заложница, — прошептала я. — Пожалуйста, помогите
мне! Я прошу вас пойти в американское посольство во Франкфурте и сказать,
что я здесь. Они должны что-нибудь для меня сделать.
Муди и Али медленно приближались. Юди заметила мой взгляд, и мы прошли
немного вперед.
— Он не разрешает мне ни с кем разговаривать, — призналась
я. — Я здесь как в тюрьме, и у меня нет связи с домом.
— Как мне вам помочь? — спросила Юди. Я на секунду задумалась.
— Давайте будем говорить о лечении, — предложила я. — Мой муж
чувствует себя на верху блаженства, если кто-нибудь разговаривает с ним о
медицине.
— Замечательно, — согласилась Юди. — Мы все равно должны
организовать визу для Али. Возможно, нам удастся втянуть в это вашего мужа.
Мы повернулись к мужчинам.
— Ты можешь ему помочь? — спросила я Муди.
— Да, и с большим удовольствием.
Я заметила, что Муди впервые за несколько месяцев почувствовал себя
доктором.
— Я напишу письмо, — предложил он. — Я знаю, с кем надо
связаться. У меня даже есть несколько американских бланков.
Он на минуту задумался:
— Но мне нужна пишущая машинка.
— Я могу ее предоставить, — пообещала Юди.
Мы обменялись номерами телефонов и договорились, что скоро встретимся в
парке. Мы с Муди возвращались домой возбужденные. У него было прекрасное
настроение. Увлеченный разговором на профессиональные темы, он, оказалось,
даже не заметил, что мне удалось поговорить с американкой наедине.
Юди действовала б
...Закладка в соц.сетях
