Жанр: Любовные романы
Пленница былой любви
... Это я уговорила его навестить свою родню. После окончания практики он
поехал, правда неохотно, на две недели к Амми Бозорг. Он ежедневно писал мне
оттуда, писал о том, как сильно тоскует по мне. Я и сама была озадачена тем,
что тоже скучаю по нему. И вот тогда-то я поняла, что начинаю любить его.
Мы были вместе все три года, пока Муди проходил практику. Подарки, которые
он приносил мне, были какими-то особенными. Мой первый муж не признавал
этого, а Муди помнил даже самые незначительные даты и часто сам готовил
поздравительные открытки. В день рождения он подарил мне искусно выполненную
музыкальную шкатулку, украшенную фигуркой матери с ребенком на руках.
— Потому что ты такая хорошая мать, — сказал он. Я пользовалась
ею, когда укладывала Джона под мелодию
Колыбельной
Брамса. Моя жизнь,
казалось, была устлана розами.
Однако я твердо заявила, что не собираюсь снова выходить замуж.
— Хочу быть свободной, — объяснила я ему. — Не хочу ни от
кого зависеть.
И он тогда чувствовал то же самое. Практика в госпитале Детройта была
связана у Муди с дополнительными дежурствами. Тем временем в Элсе я
примерялась тщательнее, чем когда-либо, к роли главы дома, своего
собственного дома. Начала осуществляться моя многолетняя мечта: я записалась
на курсы и успешно изучала управление промышленностью.
Когда Муди вырывался в конце недели, он ехал три с половиной часа на машине,
чтобы увидеть меня и мальчишек. Всегда привозил много подарков. В те уик-
энды, когда он должен был дежурить у телефона, я отправлялась в Детройт и
оставалась у него.
Поцелуи Муди действовали на меня так, что я забывала обо всем. Он был нежным
любовником, заботился, чтобы мне было приятно так же, как и ему. Никогда до
того я не чувствовала такого сильного физического влечения. Мы просто не
могли насладиться друг другом.
Наша жизнь, полная напряжения, текла, однако, благословенно. Муди хорошо
заменял отца моим сыновьям. Мы брали Джо и Джона в зоопарк, на пикники, а
нередко и на праздники разных национальных групп в Детройте, где мы
знакомились с восточной культурой.
Муди научил меня готовить свои традиционные блюда. Моим сыновьям, друзьям и
мне самой понравилась такая еда. Я начала понемногу заботиться о Муди. Мне
доставляло удовольствие убирать у него, готовить, делать для него покупки.
Его холостяцкое жилище нуждалось в женской руке.
У него была целая коллекция книг с анекдотами и описанием различных
фантастических фокусов. Он постепенно становился душой всех компаний.
Как-то он познакомил меня с некоторыми основами ислама. На меня произвел
впечатление тот факт, что эта вера по многим философским толкованиям
совпадала с иудейско-христианскими традициями. Аллах для мусульман — это то
же высшее существо, которого я и мои единоверцы из костела Свободных
Методистов считаем своим Богом. Мусульмане верят, что Моисей был посланным
Богом пророком и что Ветхий Завет — это закон Божий, объявленный евреям. Они
верят, что Иисус также был пророком и что Новый Завет — святая книга.
Магомет в их представлении был последним и самым важным из пророков,
избранным непосредственно Богом. Его Коран, как последняя из объявленных
святых книг, главенствует над Ветхим и Новым Заветом.
Муди объяснил мне, что ислам делится на многие секты. Подобно тому как
христианин может быть баптистом, католиком или лютеранином, так и ряд
законов, руководящих жизнью какого-нибудь мусульманина, может отличать его
от других верующих. Семья Муди принадлежала к секте шиитов, малоизвестной
западному миру. Как утверждал Муди, это были фанатичные фундаменталисты.
Хотя в Иране они представляли доминирующую секту, но не имели влияния среди
представителей власти шаха. Муди перестал исповедовать экстремистское
направление ислама. Правда, он по-прежнему не ел свинины, но любил
побаловать себя рюмкой крепкого алкоголя. Редко случалось, чтобы он
вытаскивал молитвенный коврик и исполнял религиозные обряды.
Вскоре после моего приезда в Детройт, как раз на день рождения Муди, в его
квартире зазвонил телефон. После короткого разговора Муди сказал мне:
— Несчастный случай. Вернусь как только смогу.
Когда он вышел, я побежала к машине, чтобы внести складные стульчики,
корзины с тарелками и рюмками, а также блюда с персидскими кушаньями,
которые приготовила дома в Элсе.
Через несколько минут появился доктор Джеральд Уайт с женой. Они принесли
специально заказанный мною торт, украшенный красно-бело-зеленым иранским
флагом и поздравлением на персидском:
С наилучшими пожеланиями в день
рождения!
.
Пришли остальные гости, около тридцати человек. И когда Муди вернулся, все
уже были в праздничном настроении.
— Сюрприз! — крикнули все хором.
Муди широко улыбнулся, и улыбка стала еще душевнее, когда мы запели
Нарру
Birthday
.
Ему исполнилось тридцать девять, но реагировал он на празднество с юношеским
энтузиазмом.
— Как замечательно ты все это организовала! Я в восторге, что так все
удалось! — радовался он.
Я почувствовала удовлетворение: осчастливила его.
Это уже становилось в значительной степени целью моей жизни. После двух лет
более близкого знакомства я посвящала Муди все свои мысли. Моя работа с
каждым днем теряла привлекательность. Ценными были только дни, проведенные с
Муди.
Карьера моя также поблекла. Я получила должность, которую занимал прежде
мужчина, но платили мне меньше. К тому же мне все больше надоедало отражать
ухаживания одного из начальников.
Уик-энды с Муди были для меня необходимы, чтобы освободиться от стресса.
Этот уик-энд оказался особенно приятным: я удивила не только Муди, но и саму
себя. Я гордилась тем, что сумела организовать такой прием, что оказалась
искусной хозяйкой.
Гости разошлись далеко за полночь. Когда дверь закрылась за последним из
них, Муди обнял меня и сказал:
— Я тебя очень люблю.
В январе 1977 года он сделал мне предложение.
Три года назад я бы не приняла предложение ни Муди, ни кого-либо иного.
Сейчас я уже знала, что в состоянии позаботиться о себе и своей семье. Я
возненавидела клеймо разведенной женщины.
Я любила Муди и чувствовала, что он тоже любит меня. За три года мы ни разу
не поссорились. Сейчас передо мной был выбор, шанс на новую жизнь: стать
женой и матерью. Я безмерно радовалась, что буду исполнять роль идеальной
хранительницы домашнего очага. Может быть, я закончу колледж. Может, у нас
будет ребенок.
Семь лет спустя, в эту страшную бессонную ночь, когда я металась по постели
рядом с дочуркой и мужчиной, которого когда-то любила, я оказалась крепка
задним умом: ведь было столько сигналов, которые я проигнорировала.
Я понимала, что воспоминания о прошлом ничем мне уже не помогут. Мы здесь —
я и Махтаб — заложницы в чужой стране. Реальность была ужасна.
Сколько дней, недель, месяцев нам придется выдержать? Нет, Муди не поступит
с нами так, не сможет. Он заметит наконец грязь, которая его окружает, ему
станет противно. Он поймет, что все его профессиональное будущее связано с
Америкой, а не с этим темным народом, которому следует еще только учиться
азам гигиены и социальной справедливости. Он одумается. Он увезет нас домой.
После того как Муди заявил, что мы остаемся в Иране, прошло несколько дней в
каком-то страшном расплывчатом кошмаре.
Мне как-то удалось сохранить ясность ума, и я еще в первую ночь подсчитала
свои материальные возможности. Муди забрал у меня чековую книжку, но ему не
пришло в голову поинтересоваться, есть ли у меня наличные деньги. Вытряхнув
сумочку, я нашла целое сокровище — деньги, о которых мы оба забыли в
суматохе сборов. У меня было почти двести тысяч риалов и сто долларов в
американской валюте. Риалы равнялись двум тысячам долларов, а американскую
валюту можно было бы многократно умножить, если бы мне удалось произвести
обмен на черном рынке. Я спрятала свое богатство в кровати под тонким
матрасом. Каждое утро, когда Муди и все семейство молились, я вынимала
деньги и прятала под многочисленными слоями своей одежды на тот случай, если
бы на протяжении дня представилась какая-нибудь оказия. В этих деньгах была
вся моя сила, мой спасательный круг. Я не знала, что я могла сделать с их
помощью, но, может быть, они помогут мне купить свободу. Когда-нибудь каким-
нибудь образом мы с Махтаб выберемся из этой тюрьмы.
Да, это была тюрьма. Муди забрал наши американские и иранские паспорта, а
также наши свидетельства о рождении. Без этих самых важных документов мы не
могли выехать из Тегерана, даже если бы нам удалось убежать из дома.
Мы с дочерью редко выходили из спальни. На меня напали разные хвори. Я могла
есть только понемножку риса без приправ. И хотя силы меня почти покинули, я
не могла спать. Муди дал мне лекарства.
Большую часть времени он оставлял нас одних, желая, чтобы мы смирились с
судьбой и перспективой провести остаток жизни в Иране. Сейчас он был скорее
тюремным стражем, нежели мужем. Ко мне он относился пренебрежительно, но
(уму непостижимо) был убежден, что Махтаб, которой скоро должно было
исполниться пять лет, легко и с удовольствием примет эту перемену в ее
жизни. Он старался вернуть ее привязанность, но она замкнулась. Когда он
пытался взять ее за руку, она уходила и прижималась ко мне. Ее карие
глазенки выражали изумление, когда она смотрела на папу, который внезапно
стал нашим врагом.
Каждую ночь Махтаб плакала во сне. Постоянно боялась оставаться одна в
туалете. Обе мы страдали несварением и расстройством желудка. Немалую часть
дня и ночи мы проводили в кишащей тараканами ванной, которая стала нашим
убежищем. Беспомощные в своем уединении, мы произносили ежедневную молитву:
Боже милосердный, помоги нам преодолеть эти преграды, помоги нам найти
безопасный путь, чтобы мы могли вернуться в Америку к своим близким
. Я
всегда твердила дочурке, что мы все время должны держаться вместе. Больше
всего на свете я боялась, что Муди заберет ее у меня.
Единственным доступным для меня развлечением было штудирование Корана в
английском переводе Рашида Халифы, имама мечети в Туксоне штата Аризона. Эта
святая книга была предоставлена мне для прозрения. Мне так необходимо было
чем-нибудь заняться, что я ждала, когда первые лучи восходящего солнца
проникнут через окно нашей спальни, в которой не было ламп, и я смогу
читать. Голос Баба Наджи, выводящий в холле молитвы, монотонно звучал, когда
я внимательно вчитывалась в святую книгу ислама, ища абзацы, определяющие
отношения мужа и жены.
Отыскав в Коране какие-нибудь аргументы, напоминающие о правах женщин и
детей, я показывала их Муди и другим членам семьи.
В стихе 34 я наткнулась на такие тревожные указания Магомета:
Мужчины стоят выше женщин, потому что Аллах дал превосходство одним над
другими и потому что они раздают свое. Поэтому благонравные женщины покорны
и сохраняют в тайне то, что спрятал Аллах. И наставляйте тех, неповиновения
которых боитесь, оставляйте их в ложе и бейте их! А если они вам послушны,
то старайтесь не пользоваться принуждением по отношению к ним. Воистину
Аллах возвышен, велик
.
Однако уже следующий стих давал мне повод для надежды:
А если опасаетесь разрыва между ними, то пошлите посредника из его семьи и
посредника из ее семьи. Если они захотят помириться, то Аллах приведет к
согласию. Аллах всеведущ!
— Обе наши семьи должны помочь в разрешении проблемы, — сказала я
Муди, показывая ему стих.
— Твои родственники не мусульмане, — ответил он. — А кроме
того, это твоя проблема, а не наша.
Это были мусульмане-шииты, продолжавшие праздновать победу революции,
лицемерно рядившиеся в одежды фанатизма. Как могла я, христианка,
американка, женщина, отважиться на собственное толкование Корана, нарушая
монополию имама Резы, аятоллы Хомейни, Баба Наджи или, наконец, моего мужа?
Как жена Муди, по мнению всех, я была его имуществом, и он мог со мною
делать все, что ему захочется.
На третий день заточения, именно тогда, когда мы должны были вернуться домой
в Мичиган, Муди заставил меня позвонить родителям. Он объяснил, что я должна
говорить, и внимательно прислушивался к разговору. Он держался довольно
грозно, чтобы вызвать у меня послушание.
— Муди решил, что мы останемся немного дольше, — сказала я
своим, — сейчас не возвращаемся домой.
Мама и папа были в отчаянии.
— Не волнуйтесь, — говорила я, стараясь сохранить беззаботный
тон, — мы скоро приедем.
Это их успокоило. Я ненавижу ложь, но рядом стоял муж и у меня не было
выбора. Мне мучительно хотелось быть со своими, обнять Джо и Джона. Увижу ли
я их когда-нибудь?
Муди стал капризным, хмурым и злым, и сейчас уже из-за Махтаб. Временами он
все же пытался быть милым и вежливым. Мне казалось, что он выведен из
равновесия и не уверен, как и я. Время от времени он делал усилия над собой,
чтобы помочь мне привыкнуть.
— Бетти приготовит сегодня ужин, — сказал он как-то Амми Бозорг.
Он взял меня с собой за покупками. Хотя вначале меня обрадовал яркий блеск
солнца, я отметила про себя, что звуки и запахи города стали еще более
чужими и отталкивающими, чем раньше. В нескольких кварталах от дома
находился мясной магазин. Мы пошли туда лишь для того, чтобы услышать:
— Мяса уже нет, будет после четырех, приходите позже.
Еще в нескольких магазинах нам ответили также. Повторив во второй половине
дня нашу вылазку, мы нашли наконец говядину для жаркого в магазине за две
мили от дома.
В грязной кухне Амми Бозорг я старалась, как могла, выдраить посуду и
приготовить американское блюдо, не обращая внимания на суровые взгляды
золовки.
После ужина Амми Бозорг взяла власть над младшим братом:
— Наши желудки не переносят говядины. Никогда больше в моем доме не
будет этого мяса.
В Иране говядина считается мясом низшего сорта. На самом же деле Амми Бозорг
хотела сказать, что блюдо, которое я приготовила, было ниже ее достоинства.
Муди не смог возразить и ничего не ответил. Было ясно, что Амми Бозорг не
собиралась принимать ни крупицы моего вклада в ежедневное функционирование
своего хозяйства. Вся семья игнорировала меня: когда я входила в комнату,
они отворачивались или смотрели на меня исподлобья. Всему причиной было мое
американское происхождение. В первую неделю нашего заключения одна лишь
Эссей разговаривала со мною вежливо. Однажды ей удалось на минуту увести
меня в сторону.
— Мне очень жаль, — извинялась она, — ты мне нравишься, но
нам всем приказали, чтобы мы держались на расстоянии. Нам нельзя встречаться
с тобой и нельзя разговаривать. Меня беспокоит все то, что тебе приходится
переживать, но я не могу пойти на конфликт с семьей.
Я задавала себе вопрос: неужели Амми Бозорг действительно хочет, чтобы я какое-
то время жила в изоляции и презрении? Что в самом деле происходит в этом
сумасшедшем доме?
Муди выглядел довольным жизнью за счет щедрых родственников. Что-то
бормотал, что ищет работу, но вся его инициатива сводилась к тому, чтобы
послать одного из племянников поинтересоваться статусом его медицинского
диплома. Он был уверен, что как практиковавший в Штатах врач, немедленно
вольется в местные медицинские круги. Он хотел работать здесь по своей
специальности.
Для заурядного иранца время не имеет значения, и Муди быстро вернулся к
прежнему образу жизни. Дни проходили за слушанием радио, чтением газет и за
бесконечными пустыми разговорами с Амми Бозорг. Несколько раз он брал меня с
Махтаб на короткую прогулку, но по-прежнему злился на меня. Иногда он с
племянниками уходил к своим близким. Однажды принял участие в
антиамериканской демонстрации и вернулся возбужденный и агрессивный.
Проходили дни, нескончаемые, знойные, мучительные и страшные. Меня
охватывала все более глубокая меланхолия, точно я умирала. Я почти не ела,
беспокойно спала, хотя Муди закармливал меня снотворным.
Однажды, а было это вечером, я случайно оказалась возле телефона, когда
позвонили. Инстинктивно я подняла трубку и неожиданно услышала голос мамы.
Она сообщала, что уже много раз пыталась связаться со мной, и, не тратя
времени на лишние разговоры, быстро продиктовала мне номер телефона и адрес
Отделения США при посольстве Швейцарии в Тегеране. С бьющимся сердцем я
старалась запомнить номер. Через минуту Муди вырвал у меня трубку и прервал
разговор.
— Ты не должна с ними разговаривать, если меня нет рядом! —
произнес он приговор.
В ту ночь я придумала простой шифр для телефона и адреса посольства и
записала в свой блокнот, который вместе с деньгами спрятала под матрасом. На
всякий случай я повторяла про себя цифры всю ночь. Наконец я могу искать
помощь, ведь я гражданка Америки. Наверняка, посольство вытащит меня с
дочерью отсюда, если только мне удастся связаться с ним.
Оказия представилась на следующий день. Муди ушел, не сказав куда. Амми
Бозорг и остальные впали в ежедневное оцепенение вроде сиесты. Сердце
выскакивало из груди, когда я прокралась на кухню, подняла трубку и набрала
нужный номер. Секунды казались мне часами, пока я ждала связи. Один сигнал,
второй, третий... Я молилась, чтобы кто-нибудь ответил. И в тот момент,
когда подняли трубку, в комнату вошла Ферест, дочь Амми Бозорг. Я старалась
сохранить спокойствие. Ферест никогда не обращалась ко мне по-английски, и я
была уверена, что она не поймет разговора.
— Алло, — произнесла я сдавленным голосом.
— Прошу вас, говорите громче, — ответил женский голос.
— Я не могу. Умоляю вас о помощи. Я в заключении.
— Говорите громче. Я ничего не слышу.
Пытаясь справиться со слезами и охватившим меня отчаянием, я ответила
немного громче:
— Помогите! Меня держат под замком!
— Говорите громче, — сказала женщина и положила трубку.
Спустя десять минут после возвращения домой Муди ворвался в нашу комнату,
вытащил меня из постели и начал трясти за плечи.
— С кем ты разговаривала?!
Я была захвачена врасплох. Я знала, что весь дом ополчился против меня, но
не думала, что Ферест донесет моему мужу сразу же в момент его возвращения.
Я на ходу пыталась придумать какое-нибудь объяснение.
— Ни с кем, — ответила я едва слышно. Это была полуправда.
— Ну да. Ты сегодня разговаривала с кем-то по телефону.
— Нет. Я пыталась позвонить Эссей, но мне не удалось. Я ошиблась.
Пальцы Муди впились в мои плечи. Рядом с нами Махтаб зашлась в крике.
— Ты лжешь! — заорал Муди.
Он грубо толкнул меня на кровать и издевался еще какое-то время. Выходя из
комнаты, бросил через плечо категоричный приказ:
— Никогда больше не прикоснешься к телефону!
Поскольку я не могла предвидеть, как Муди будет в будущем вести себя по
отношению ко мне, мне трудно было составить какой-нибудь план действий.
Когда он угрожал мне, я утверждалась в мысли, что надо любым путем наладить
связь с посольством. Когда он был заботливым, у меня появлялась надежда, что
он одумается и увезет нас домой. Он вел себя таким образом, что принятие каких-
нибудь решений становилось невозможным. Каждую ночь я пыталась найти
облегчение с помощью порошков.
Однажды в конце августа (мы были в Иране уже почти месяц) он спросил меня:
— Хочешь ли ты отметить в пятницу день рождения Махтаб?
Я поразилась. Махтаб исполнялось пять лет во вторник, четвертого сентября, а
не в пятницу.
— Мне бы хотелось, чтобы это было в день ее рождения.
Муди был взволнован. Он объяснил мне, что прием по случаю дня рождения в
Иране — это большое дружеское мероприятие, которое всегда устраивается в
пятницу, когда люди не работают.
Я продолжала сопротивляться. Если я не могу противостоять Муди в борьбе за
свои права, то буду бороться за каждую минуту счастья для Махтаб. Меня не
интересовали обычаи Ирана. К моему великому удивлению и неудовольствию семьи
Муди согласился устроить прием во вторник.
— Я хочу купить ей куклу, — сказала я, подчеркивая свое
преимущество.
Муди и на это согласился. Мы обошли множество магазинов, отказываясь от
иранских кукол, в основном некрасивых, пока не нашли японскую куклу, одетую
в бело-красную пижаму. Во рту у нее была пустышка, и, когда ее вынимали,
кукла смеялась или плакала. Стоимость ее была по иранскому курсу около
тридцати долларов.
— Это очень дорого, — запротестовал Муди, — мы не можем
столько денег заплатить за куклу.
— И все же мы купим, — решительно заявила я, — у нее здесь
нет ни одной куклы.
Мы купили куклу.
Я надеялась, что этот прием доставит радость Махтаб, что это будет первое
светлое событие на протяжении месяца. Она ждала его с нарастающим
напряжением. Так приятно было видеть ее улыбку, слышать веселое щебетание.
Однако за два дня до этого торжества произошло несчастье. Играя на кухне,
Махтаб упала с табурета. Табурет проломился под ее тяжестью, и острый край
одной из деревянных ножек впился ей в плечо. Я прибежала на ее крик и
ужаснулась при виде крови, струящейся из глубокой раны.
Муди быстро наложил бандажную повязку, а Маджид выкатил в это время машину,
чтобы отвезти нас в больницу. Прижимая к себе рыдающего ребенка, я слышала,
как Муди утешал меня. Больница располагалась в нескольких кварталах от
нашего дома. Но нас не приняли.
— У нас нет скорой помощи, — сказал сотрудник приемного покоя,
безразличный к мучениям Махтаб.
Преодолевая уличные пробки, Маджид отвез нас туда, где оказывали скорую
помощь. Мы вошли внутрь. Страшная грязь и невообразимый беспорядок поразили
нас, но выбора не было.
Муди отвел доктора в сторону и сказал ему, что он сам доктор из Америки и
что его дочери нужно наложить швы. Тот пригласил нас в процедурный кабинет и
в порядке профессиональной этики обязался выполнить все бесплатно. Махтаб
судорожно держалась за меня, пока доктор изучал рану и готовил инструменты.
— У них есть здесь какие-нибудь обезболивающие средства? —
спросила я с недоверием.
— Нет, — ответил Муди. Я вся сжалась.
— Махтаб, ты должна быть мужественной, — сказала я.
Она расплакалась при виде иглы. Муди рявкнул на нее, чтобы она замолчала.
Мускулистым плечом он удерживал ее на столе. Она изо всех сил сжимала мою
руку. Попавшая в капкан отцовских рук, отчаянно всхлипывая, Махтаб
продолжала бороться. Я отвернулась, когда игла впивалась в ее тельце. Каждый
крик, раздававшийся в маленьком процедурном кабинете, разрывал мое сердце.
Мной овладевала ненависть. Ненависть к Муди, который привез нас в это пекло.
Процедура длилась несколько минут. Никто не страдает больше матери, которая
беспомощно смотрит на мучения собственного ребенка. Я бы хотела перенести
эти страдания вместо Махтаб, но не могла. Мне было плохо, я вся покрылась
потом, но ведь это Махтаб переносила физическую боль. Я ничем не могла
помочь, кроме как держать ее за руку.
Наложив швы, иранский доктор выписал рецепт на противостолбнячный укол,
вручил Муди.
Мы уехали. Махтаб всхлипывала на моей груди, а Муди объяснил, что нас ждет:
нам следовало найти аптеку, в которой продавали противостолбнячную
сыворотку, а потом поехать в другую клинику, где сделают эти уколы.
Я не могла понять, почему Муди хотел работать по специальности здесь, а не в
Штатах. Он раскритиковал своего иранского коллегу, сказав что имея
инструменты, он зашил бы рану Махтаб намного аккуратнее.
Когда мы вернулись в дом Амми Бозорг, силы Махтаб были на исходе и она сразу
же погрузилась в беспокойный сон. Мне было ее так жаль. Я решила следующие
два дня, считая ее день рождения, во что бы то ни стало улыбаться.
Ранним утром, в день пятилетия Махтаб, мы с Муди отправились в кондитерский
магазин, заказали огромный торт в форме гитары. По цвету и консистенции он
напоминал американское желтое тесто, но был совершенно безвкусным.
— Почему бы тебе самой его не украсить? — предложил Муди.
У меня к этому был особый талант.
— Не могу, нечем.
Обескураженный Муди похвалился кондитеру:
— Она умеет декорировать торты!
Тот неожиданно спросил по-английски:
— Вы бы хотели здесь работать?
— Нет, — испугалась я.
Я не хотела в Иране даже слышать об этом.
Мы вернулись домой и стали готовиться к приему. Должно было прийти более
сотни родственников, хотя некоторым для этого пришлось освобождаться от
работы. Амми Бозорг вертелась на кухне, стряпая что-то вроде салата из
курицы. Из горошка она выложила на салате имя Махтаб по-персидски. Дочери
Амми Бозорг укладывали на блюдах кебаб, куски холодной бар
...Закладка в соц.сетях
