Жанр: Любовные романы
Пленница былой любви
...совую демонстрацию. Сотни учеников соседней школы
маршировали возле дома Амми Бозорг, скандируя хором жестокий призыв:
Марг
бар Амрика!
и добавляя еще одного врага:
Марг бар Израиль!
.
В спальне Махтаб затыкала себе уши, но не могла не слышать этих воплей.
Хуже всего оказалось то, что этот пример, продемонстрировавший роль школы в
жизни иранских детей, вдохновил Муди. Он решил сделать из Махтаб покорную
иранскую девочку. Спустя несколько дней он заявил:
— Завтра Махтаб пойдет в школу.
— Нет, ты не сделаешь этого! — воскликнула я. Махтаб судорожно
ухватилась за меня. Я знала, что она боится расстаться со мной. Обе мы
понимали, что слово
школа
означает стабилизацию существующего положения.
Но Муди был неумолим. Мы еще спорили с ним какое-то время, но
безрезультатно. В итоге я сказала, что, прежде чем отправить Махтаб туда, я
хочу сама увидеть эту школу. Муди согласился.
Во второй половине дня мы пошли в школу. Меня удивил вид чистого
современного здания в красивом ухоженном парке с бассейном и ванными
комнатами в американском стиле. Муди объяснил, что это частная школа с
нулевыми классами. Начиная с первого класса дети должны обучаться в
государственной школе. Муди хотел, чтобы Махтаб училась здесь до тех пор,
пока ей не придется перейти в государственную школу, где более жесткие
требования.
Я решила, что Махтаб пойдет в школу уже в Америке, но, разумеется,
умалчивала об этом, а Муди разговаривал с директором и переводил мои
вопросы.
— Знает ли кто-нибудь здесь английский? — спросила я. —
Махтаб плохо говорит по-персидски.
— Да, но сейчас этой учительницы нет, — прозвучал ответ.
Муди сказал, что ему бы хотелось прислать Махтаб в школу уже завтра, но
оказалось, что ждать приема придется полгода.
Махтаб вздохнула с облегчением, так как пока проблема разрешилась сама
собой. Однако когда мы возвращались домой, к Амми Бозорг, мой мозг
лихорадочно работал. Еще и еще раз я продумывала ситуацию. Если бы Муди
осуществил свой план, это было бы для меня началом поражения. Ведь это
означает конкретный шаг в направлении устройства нашей жизни в Иране. А с
другой стороны, может быть, это оказалось бы шагом в направлении свободы?
Может, хорошо было бы делать вид, что все нормально? Муди был болезненно
бдительным, следил за каждым моим шагом. В этой ситуации у меня не было
возможности что-нибудь предпринять для того, чтобы выбраться из Ирана. Я
начала понимать, что нет иного способа склонить Муди смягчить режим, как
сделать вид, что я готова остаться здесь.
Целыми днями и вечерами, съежившись в спальне, которая стала для меня
камерой, я пыталась составить план действий. Прежде всего я должна
позаботиться о своем здоровье. Сломленная болезнью и депрессией, плохо
питаясь и не высыпаясь, я находила облегчение только с помощью лекарств
Муди. Надо это прекращать.
Мне нужно было убедить его каким-то образом уехать из дома Амми Бозорг. Все
семейство исполняло по отношению ко мне роль тюремщиков. Мы уже прожили
здесь полтора месяца. И Амми Бозорг, и Баба Наджи относились ко мне все с
большим презрением. Баба Наджи требовал, чтобы я принимала участие в
ежедневных молитвах. Из-за этого произошел конфликт с Муди, который объяснил
ему, что я изучаю Коран и знакомлюсь с наукой ислама самостоятельно. Муди не
хотел заставлять меня молиться.
Он определенно не хотел, чтобы его семья постоянно жила так. Уже шесть
недель мы не спали вместе. Махтаб не могла скрыть отвращения к отцу. В своем
помраченном разуме он сумел вообразить себе, что мы когда-нибудь сможем в
Иране нормально жить. И был лишь один способ усыпить его бдительность: я
должна убедить его, что разделяю его мнение и примирилась с решением
остаться в этой стране.
Когда я анализировала задачу, поставленную перед собой, меня охватывало
отчаяние. Путь к свободе требовал, чтобы я превратилась в первоклассную
актрису. Я должна была сыграть так, чтобы Муди поверил, что я по-прежнему
люблю его, хотя в душе я молилась о его смерти.
На утро впервые за время пребывания здесь я уложила волосы и подкрасилась.
Выбрала красивое платье, голубое пакистанское с длинными рукавами и оборкой
внизу. Муди тотчас же заметил во мне перемену и согласился поговорить. Мы
нашли уединенное место на площадке за домом возле бассейна.
— Я чувствую себя плохо, — начала я, — я все больше слабею,
не могу даже написать свое имя.
Муди согласился с выражением искреннего сочувствия.
— Я не хочу больше принимать лекарства, — сказала я.
Муди не возражал. Как остеопат, он был противником злоупотребления
лекарствами. Ободренная его ответом, я продолжала:
— Я смирилась, наконец, с мыслью, что мы будет жить в Тегеране. Я хочу,
чтобы все уладилось, хочу обустроить нашу жизнь здесь.
Муди проявил осторожность, но я продолжала атаковать.
— Я хочу, чтобы мы здесь устроились, но мне требуется твоя помощь. Я не
справлюсь с этим сама. В этом доме такое невозможно.
— Ты должна, — ответил он, несколько повышая голос — Амми Бозорг —
моя сестра. Ее следует уважать.
— Я не могу находиться с ней рядом. Я ненавижу ее. Она грязная,
нечистоплотная. Когда не войдешь на кухню, всегда кто-нибудь ест из
кастрюли, а остатки пищи попадают обратно. Чай подают в грязных чашках. В
рисе черви, весь дом провонял. Ты хочешь, чтобы и мы так жили? Или ты забыл,
как мы жили прежде?
Хотя я тщательно все спланировала, все-таки где-то ошиблась и тем самым
вызвала его гнев.
— Мы должны жить здесь, — буркнул он.
Все утро мы отчаянно спорили. Я пыталась обратить его внимание на грязь в
доме Амми Бозорг, но он спокойно защищал сестру.
Видя, что мой план рушится, я сделала усилие, чтобы овладеть ситуацией и
перехватить инициативу, играя роль послушной жены. Краем платья я вытерла
слезы.
— Я прошу тебя. Мне так хочется, чтобы ты и Махтаб были счастливы.
Сделай что-нибудь, прошу тебя, помоги мне. Если мы должны жить здесь, в
Тегеране, забери меня из этого дома.
— Нам некуда переехать, — грустно сказал он. Я была готова к
этому.
— Спроси у Резы, не можем ли мы поселиться у них.
— Ты же не любишь Резу.
— И все-таки он нравится мне. Эссей тоже.
— Ну ладно, но я не уверен, что из этого что-нибудь выйдет.
— Но ведь он же столько раз просил нас, чтобы мы навестили его.
— Это только та'ароф, а на самом деле он не думал так.
Та'ароф — это иранский обычай, принятый в разговоре. Он заключается в том,
что собеседник делает вежливое, тактичное, но трактующееся несерьезно
предложение или столь же двусмысленно произносит что-либо приятное.
— Хорошо, — сказала я, — дай ему понять, что ты принял его
слова всерьез.
На протяжении нескольких дней я надоедала Муди. У него была возможность
убедиться, что я старалась быть более ласковой ко всем членам семьи.
Отказавшись от лекарств Муди, я воспрянула духом и начала закалять волю.
Наконец Муди сообщил мне, что Реза сегодня вечером собирается навестить нас,
и позволил мне поговорить с ним о переезде.
— Конечно, можете переехать, — ответил Реза, — но только не
сегодня. Мы уходим.
Та'ароф.
— А завтра? — настаивала я.
— Наверняка. Я закажу машину, и мы приедем за вами.
Та'ароф.
Муди позволил мне взять лишь немногие вещи из нашего скромного гардероба.
Оставляя здесь основную часть, Муди пытался дать понять сестре, что наше
пребывание в доме Резы и Эссей не будет долгим. Но на протяжении всего дня
он избегал грозных взглядов Амми Бозорг.
На следующий день Реза все же не приехал за нами. Было уже десять вечера, и
я попросила Муди, чтобы он позволил мне позвонить. Он стоял возле меня,
когда я набирала номер.
— Мы ждем тебя, — обратилась я к Резе, — когда ты приедешь?
— Ой, мы были очень заняты. Приедем завтра.
Та'ароф.
— Я не могу ждать до утра. Не могли бы вы приехать еще сегодня?
Реза наконец понял, что его обещание принималось всерьез.
— Хорошо, приедем.
Когда он появился в дверях, я была уже готова к выходу, но он пытался тянуть
время. Переодевшись в пижаму, он выпил чай, съел фрукты и завел долгую
беседу с Амми Бозорг. Прощальный ритуал с поцелуями, объятиями и разговорами
продолжался целый час.
Было уже далеко за полночь, когда мы покинули дом. Спустя несколько минут мы
подъехали к двухэтажному дому в боковой улочке, хозяевами которого были Реза
и его брат Маммаль. Реза с Эссей, трехлетней Мариам и четырехмесячным Мехди
жили на первом этаже. Маммаль, его жена Насерин и сын Амир занимали второй
этаж.
Когда мы приехали, Эссей поспешно наводила порядок. Я поняла, почему Реза
так тянул время. Они не ожидали гостей, основываясь на принципе та'ароф.
Несмотря на это, Эссей встретила нас доброжелательно.
Было так поздно, что я сразу же пошла в спальню и переоделась в ночную
рубашку. Деньги и записную книжку с адресами я спрятала под матрас. Уложив
Махтаб спать, я стала внедрять в жизнь очередной пункт своего плана.
Пригласив Муди в спальню, я нежно коснулась его плеча.
— Я люблю тебя и благодарна, что ты перевез нас сюда.
Он деликатно обнял меня, ожидая дальнейших признаний. Я прижалась к нему и открыла лицо для поцелуя.
В последующие минуты я делала все, что только было в моих силах, чтобы меня
не вытошнило, но все-таки мне как-то удалось симулировать наслаждение.
Я
ненавижу его, ненавижу, ненавижу
, — повторяла я про себя на протяжении
всего этого омерзительного акта.
Но, когда все закончилось, я прошептала:
— Люблю тебя.
Та'ароф!!!
На следующее утро Муди встал пораньше, чтобы принять душ в соответствии с
мусульманским законом, предписывающим перед молитвой смыть с себя нечистоту
полового сношения. Шум льющейся воды был для Резы, Эссей, Маммаля и Насерин
сигналом, что между нами все хорошо. Это, разумеется, было далеко от правды.
Сожительство с Муди я расценивала только как одно из многих отвратительных
испытаний, которые мне придется пережить на пути к свободе.
В первое утро нашего пребывания в доме Резы Махтаб играла с трехлетней
Мариам. У девочки было огромное количество игрушек, присланных ей
проживающими в Англии родственниками. Во дворе за домом у нее были даже
качели.
Двор представлял собой островок частной собственности в самом центре
многолюдного, шумного города. Дом был окружен трехметровой кирпичной стеной.
Во дворе росли кедр, гранатовое дерево и несколько кустов роз. По стене
вился виноград.
Сам дом был расположен в квартале, застроенном типовыми мрачными зданиями,
связанными общими стенами. Все дома были с одинаковыми дворами. За дворами
поднимался следующий ряд таких же домов.
Эссей была значительно лучшей хозяйкой, чем Амми Бозорг, но только в
сравнении с последней. Хотя весь вчерашний вечер она убиралась, ее дом не
был образцом чистоты. Вокруг копошились тараканы. Надевая обувь перед
выходом из дома, приходилось вытряхивать из нее насекомых. Везде царил
беспорядок, а в довершение стоял запах мочи, потому что Эссей укладывала
маленького Мехди без пеленок прямо на ковер. Она быстро убирала за ним, но
моча впитывалась в персидские ковры еще быстрее.
Возможно, этот запах был настолько неприятен Муди (хотя он не признавался в
этом), что в то первое утро он взял Мариам, Махтаб и меня на прогулку в
ближайший парк. Муди был встревожен и явно нервничал, когда мы вышли на
узкий тротуар, отделяющий дом от улицы. Он оглядывался вокруг, желая
убедиться, что никто за нами не наблюдает.
Я старалась не обращать на него внимания.
Стоял ясный, солнечный день. Сентябрь подходил к концу. В воздухе пахло
осенью. Парк оказался приятным местом отдыха. Он занимал обширную
территорию, заросшую травой, с прекрасными клумбами цветов и хорошо
ухоженными деревьями. Здесь было несколько декоративных фонтанов, но, к
сожалению, они не действовали. Электроэнергии не хватало для квартир, и
власти не могли расходовать ее на подачу неиспользуемой воды.
Махтаб и Мариам весело качались на качелях, спускались с горки. Но это
продолжалось недолго, потому что Муди нетерпеливо заявил, что мы должны
возвращаться домой.
— Почему? — спросила я. — Здесь гораздо приятнее.
— Нужно идти, — сказал он бесцеремонно. Помня о своем плане, я
спокойно согласилась.
Мне хотелось исключить самые незначительные конфликты.
Со временем я привыкла к атмосфере этого жилища и к шуму соседей. Целый день
через открытые окна врывались голоса кочующих продавцов.
Ашхали, ашхали, ашхали!
— кричал мусорщик, приближающийся со скрипящей
тележкой. Хозяйки выбегали из домов и оставляли мусор на тротуаре. Иногда
растянутые котами и крысами зловонные остатки он просто сметал во влажные
водостоки, которые, видимо, никто никогда не чистил.
Намаки!
— выкрикивал продавец соли, подталкивая тележку, на которой
возвышалась горка мокрой слежавшейся соли. По его сигналу женщины выносили
остатки сухого хлеба, который меняли на соль. Торговец, в свою очередь,
продавал этот хлеб на корм скоту.
Сабзи!
— на высокой ноте зазывал другой торговец, медленно продвигаясь на
полугрузовой машине, предлагая шпинат, петрушку, базилик и прочую сезонную
зелень, которую он взвешивал на весах. Иногда он объявлял о своем прибытии с
помощью мегафона. Если он появлялся неожиданно, Эссей, прежде чем выбежать
на улицу, поспешно надевала чадру.
Приход овчара оповещался испуганным блеянием бегущей отары из
десяти—двенадцати овец, курдюки которых свисали, как коровье вымя.
Изредка приезжал на велосипеде мужчина в истрепанной одежде, который точил
ножи.
Эссей объяснила мне, что все эти люди были очень бедными и жили, вероятно, в
жалких мазанках.
Если на улице появлялись женщины, то это были преимущественно истощенные
нищенки, которые звонили в дверь и просили немного еды или несколько риалов.
Держа порванную чадру у самого лица так, что виден был только один глаз, они
умоляли о помощи. Эссей всегда находила что-нибудь для них, но Насерин умела
отказать даже в самой отчаянной просьбе.
В общей сложности это была странная мозаика отверженных людей — мужчин и
женщин, борющихся за выживание.
Мы подружились с Эссей так, как могут сделать это люди, оказавшиеся в таких
необычных условиях. По крайней мере, мы могли разговаривать друг с другом.
Для меня было большим облегчением оказаться в доме, где все говорили по-
английски. В отличие от Амми Бозорг, Эссей была благодарна, когда я
предлагала свою помощь по хозяйству.
В доме у нее был беспорядок, но кухня — радовала глаз. Помогая ей готовить,
я сразу же отметила, что холодильник был заполнен наилучшим образом: мясо и
овощи, очищенные, порезанные, готовые к употреблению, были старательно
упакованы в пластмассовые коробки. Эссей планировала меню на месяц вперед и
вывешивала его на кухне. Блюда были продуманы и приготовлены в соответствии
с требованиями гигиены. Много времени мы проводили за очисткой риса.
Как это было странно, что возможность выбрать насекомых из крупы пробуждала
во мне такую энергию! На протяжении двух месяцев я поняла, как была
избалована, как терзалась из-за каких-то пустяков. Здесь все было иначе. Я
объяснила себе, что нельзя допустить, чтобы мелочи повседневной жизни
одержали верх над важнейшими делами. Если в рисе были черви, следовало его
перебрать. Если ребенок испачкал ковер, следует ковер почистить. Если муж
пожелал раньше уйти из парка, следует пойти с ним.
Зухра привезла Амми Бозорг к нам в гости. У нее был для нас подарок —
подушка, и это сразу же испортило Муди настроение. Он объяснил, что такой
подарок вручается тому, кто уезжает. Намек был явным. Амми Бозорг не считала
наше пребывание у Резы и Эссей временным. Она была оскорблена тем, что мы
пренебрегли ее гостеприимством.
Не было времени рассуждать по этому поводу. Зухра поблагодарила за чай, который хотела подать Эссей.
— Нам нужно уходить. Я везу маму в хамам, — сказала она.
— Самое время, — проворчал Муди. — Мы здесь уже полтора
месяца, а она впервые собирается вымыться.
В тот же вечер позвонила Зухра.
— Да'иджан, прошу тебя, приезжай. Мама заболела.
Реза сразу же пошел к своей сестре Ферри, которая жила в нескольких
кварталах отсюда, одолжить машину. Муди гордился тем, что появится в родном
доме как врач.
Однако вернувшись поздно ночью домой, Муди стал жаловаться на сестру. Амми
Бозорг, утомленная ванной, сразу легла в постель, заявив, что у нее болят
кости. Она велела Зухре смешать хну с водой и смазать ей лоб и руки. Муди
застал ее закутанной в несколько слоев одежды и накрытой одеялами, чтобы
выпарить из себя демона. Он сделал ей обезболивающий укол.
— Она вовсе не больна, — проворчал он, — хотела только баню
представить как величайшее зло.
Реза по отношению ко мне был необыкновенно предупредителен. Когда я
выставила его из нашего дома в Корпус Кристи, он посылал в мой адрес разные
проклятия. Однако он явно забыл о наших давних конфликтах, а кроме того,
хотя был сторонником иранской революции, все-таки сохранил приятные
воспоминания об Америке.
В один из вечеров, желая придать нашей жизни какой-нибудь американский
акцент, он пригласил нас на пиццу. Мы с Махтаб были взволнованы и голодны,
но, когда перед нами поставили эту пиццу, у нас пропал аппетит. Основой ее
был лаваш — сухой тонкий блин, очень популярный в Иране. На него вылили пару
ложечек томата и бросили несколько кусочков колбасы из баранины. Сыра не
было вообще. И все же мы съели, сколько смогли, и я была благодарна Резе за
этот жест.
Племянник Муди наслаждался своей щедростью и гордился глубоким знанием
западной культуры. После ужина он внес предложение, которое отвечало моим
планам:
— Я хочу, чтобы ты научила Эссей готовить по-американски.
Но чтобы приготовить жаркое или пюре из картофеля, нужно было прежде всего
совершить далекие прогулки по магазинам в поисках редких компонентов. Я
сразу же согласилась выполнить это задание. Муди не стал возражать, но все
последующие дни во время длительных походов на иранские базары он
сопровождал нас, как сторожевой пес. Я старалась быть бдительной и училась
ориентироваться в городе. Я поняла, как пользоваться такси оранжевого цвета
вместо дорогих, которые можно вызвать только по телефону. Водителем такси
оранжевого цвета может быть каждый владелец автомобиля, который хочет
подзаработать несколько десятков риалов и снует по главным улицам с дюжиной
пассажиров. Эти такси курсируют достаточно регулярно, как автобусы.
Присутствие Муди во время наших поездок за покупками было для меня
нежелательно. Я надеялась, что его бдительность в конце концов ослабеет и он
позволит нам с Эссей совершать их самостоятельно. А может быть, он разрешит
даже выходить нам с Махтаб. Это предоставило бы мне шанс вновь связаться с
посольством, чтобы узнать, есть ли у Хелен какие-нибудь письма для меня и
удалось ли Департаменту штата что-нибудь для нас сделать.
Муди по натуре был ленивым. Я знала, что если мне удастся убедить его, что я
привыкаю к жизни в Тегеране, он придет к выводу, что сопровождение нас в
подобных походах слишком обременительно для него. Но для этого надо было
время, а уже в конце второй недели нашего пребывания у Резы я поняла, что
его у меня как раз-то и нет. Каждый день появлялось все больше сигналов о
том, что хозяева тяготятся нами. Мариам была эгоистичным ребенком и не
хотела делиться с Махтаб своими игрушками. Эссей старалась быть
гостеприимной, но я видела, что наше присутствие нежелательно. Реза тоже
пытался быть добросердечным, но, когда он возвращался после долгого рабочего
дня, я замечала на его лице недовольство из-за безделья Муди. Роли
поменялись. В Америке Реза жил за счет Муди. Здесь же ему было не по душе
помогать дорогому дядюшке. Приглашение в дом было лишь жестом вежливости.
Муди бесило, что у Резы такая короткая память, но предпочитал уступить,
вместо того чтобы воспользоваться своим авторитетом в семейной иерархии.
— Нам не следует здесь оставаться, — сказал он мне. — Мы
переехали лишь на короткое время, чтобы ты почувствовала себя лучше. Не надо
ранить чувства моей сестры. Мы должны вернуться.
Мной овладела паника. Я умоляла Муди, чтобы он не возвращал меня в тот
страшный, омерзительный дом Амми Бозорг, но он был непреклонен. Новость
потрясла также и Махтаб. Хотя она постоянно ссорилась с Мариам, этот дом был
для нее намного милее, и ей хотелось остаться здесь. Вечером мы снова
молились вместе в ванной, чтобы Бог вступился за нас.
И так случилось. Не знаю, может быть, Муди, видя нашу подавленность,
поговорил с Маммалем и Насерин. Во всяком случае они спустились к нам, чтобы
предложить новое решение. Я была удивлена, что Насерин хорошо говорит по-
английски: до сего времени она скрывала это от меня.
— Маммаль целый день на работе, а я во второй половине дня хожу на
занятия, — сказала Насерин, — и нам нужно присмотреть за ребенком.
Махтаб даже запрыгала от радости. Амир, годовалый сын Насерин, милый,
спокойный ребенок, и Махтаб любила с ним играть.
В Америке я возненавидела Маммаля еще больше, чем Резу. Насерин относилась
ко мне с презрением, но возможность перейти к ним наверх была значительно
привлекательнее, чем возвращение к Амми Бозорг. Кроме того, их предложение
не было та'ароф. Они действительно хотели, чтобы мы поселились у них, они
нуждались в нас. Муди согласился, но еще раз предупредил меня, что это
временно.
У нас с собой было совсем немного вещей, так что сложить их и перенести не представляло трудностей.
Когда мы носили наши вещи наверх, то увидели, что Насерин держит над головой
малыша кадильницу с тлеющими черными зернами. Таким образом она оберегала
его от дурного глаза, прежде чем положить спать. Я подумала, что сказка и
стакан теплого молока были бы эффективнее, но попридержала язык за зубами.
Маммаль и Насерин великодушно уступили нам свою спальню, потому что на полу
во второй комнате им было так же удобно, как и на супружеском ложе. Они
вообще пренебрегали мебелью. В столовой у них был большой стол с дюжиной
стульев, в гостиной — современный удобный гарнитур с бархатной обивкой
зеленого цвета. Однако двери этих комнат были постоянно закрыты, а хозяева
предпочитали есть и разговаривать, сидя на полу в холле, всю обстановку
которого составляли персидские ковры, телефон и немецкий цветной телевизор.
У Насерин в доме было чище, чем у Эссей, но вскоре я пришла к выводу, что
она ужасная хозяйка на кухне. Она не имела понятия о гигиене, питании,
вкусно приготовленных блюдах и не заботилась об этом. Если ей случалось
добыть курицу, она заворачивала ее вместе с перьями и внутренностями в
газету и бросала в морозильник. Мясо размораживалось и замораживалось четыре-
пять раз, пока не расходовалось все. Рис был таким грязным, какого я еще в
жизни не видела: в нем встречались не только черные жучки, но и белые черви.
Однако Насерин не утруждала себя тем, чтобы помыть рис перед варкой.
К счастью, приготовление пищи вскоре стало моей обязанностью. По требованию
Маммаля я готовила иранскую пищу, но, по крайней мере, могла быть уверена,
что она будет качественной.
Когда Насерин была на лекциях, я занималась домом: пылесосила, подметала и
мыла полы. Маммаль был членом контрольного совета иранской фармацевтической
фирмы, что давало ему доступ к некоторым дефицитным предметам. В комнате,
где Насерин хранила различные запасы, было полно таких замечательных вещей,
как резиновые перчатки, бутылки редкого шампуня, коробки стирального
порошка, который почти невозможно было купить.
Насерин удивилась, узнав, что стены тоже можно мыть и что в ее доме они
первоначально были белые, а не серые. Ее устраивал наш переезд, у нее
появилось больше времени не только для учебы, но и на дополнительные молитвы
и чтение Корана. Она была набожнее Эссей и даже в домашнем уединении носила
чадру.
Махтаб охотно играла с Амиром, я готовила и убирала, а Муди убивал время в
безделье. В определенном смысле мы все были удовлетворены. Муди перестал
говорить о возвращении к Амми Бозорг.
Иранцы находят всевозможные способы усложнять себе жизнь. К примеру, однажды
Муди взял меня в город, чтобы купить сахару, и на эту простую покупку ушел
целый день. Местные жители употребляют к чаю разные виды этого продукта,
исходя из личных вкусов. Амми Бозорг предпочитала гранулированный, который
могла рассыпать
...Закладка в соц.сетях
