Жанр: Любовные романы
Пленница былой любви
...еседе по-персидски. Это
было вполне понятно, ведь у них было столько тем для разговора, но я
опасалась, что Муди может всерьез воспринять приглашение Маммаля. К тому же,
разговаривая только по-персидски, они тем самым полностью игнорировали меня.
Я знала, что английский Маммаля был вполне сносным.
Вскоре я начала считать часы до конца недели, мечтая о спокойном воскресном
вечере, когда Муди и Маммаль уедут в Детройт. Однако в воскресенье Муди
сказал:
— Пусть он побудет здесь с тобой, пока я не договорюсь об операции.
— Это исключено. Он твой племянник и твой гость, — ответила я.
Муди холодно обратил мое внимание на то, что он все-таки должен работать в
клинике, а о Маммале нужно заботиться, тем более что он на диете.
Мне было жаль Маммаля, потому что где-то затерялся его багаж. Моя знакомая
армянка Анна Куредьян, портниха по профессии, помогла мне купить для Маммаля
несколько костюмов. Затем она подогнала их к его маленькой фигуре.
Маммаль принял одежду не поблагодарив, молча положил в своей комнате и
продолжал ходить в грязной рубашке и джинсах.
Когда наконец нашелся его багаж, оказалось, что в нем есть подарки для нас,
но нет никакой одежды, хотя Маммаль должен был провести в Америке несколько
месяцев.
— Может быть, ты хочешь, чтобы я постирала тебе одежду? — спросила
я.
— Нет, — беззаботно ответил он.
Невероятно, но казалось, что приехавший в следующий выходной Муди не
чувствовал неприятного запаха, пока я не обратила его внимание на это.
— Маммаль, дай Бетти постирать твою одежду и прими душ, —
предложил Муди.
Племянник неохотно послушался. Купание было редким событием в его жизни. Он
рассматривал его скорее как неприятную обязанность, чем желание освежиться.
Маммаль был ленивым, требовательным и бессовестным гостем. Он пробыл у меня
две недели, пока я не отвезла его в клинику Карсон Сити на операцию. Я
провела там немного времени, затем навестила родителей, после чего вернулась
в Альпену, вычеркивая Маммаля из своей жизни.
Муди сказал мне потом, что Маммаль был очень оскорблен этим. Оказывается, я
должна была снова освободиться от работы, нанять на ночь няню для детей и
проделать четырехчасовой путь в Карсон Сити, чтобы находиться в клинике во
время операции.
Десять дней Маммаль пробыл в клинике, восстанавливаясь после операции. Затем
Муди привез своего выздоравливающего племянника из Карсон Сити и снова
оставил на мое попечение.
— Я не собираюсь заботиться о нем, — запротестовала я. — А
если с ним что-нибудь случится? Ты — врач, вот ты и занимайся им.
Муди пропустил мимо ушей мои замечания и вернулся в Детройт.
Злясь на себя, что снова приняла роль послушной жены, я продолжала
заботиться о Маммале, приготавливая для него пять диетических блюд ежедневно
в соответствии с рекомендациями врача. Он так же откровенно не переносил
моей кухни, как я не переносила готовить для него. Но у меня не было иного
выхода. Я должна была вооружиться терпением и ждать, пока Маммаль поправится
окончательно и вернется в Иран.
Муди считал, что Махтаб должна почувствовать кровное родство с его
племянником. Он пытался заставить ее проводить больше времени с Маммалем, но
Махтаб реагировала на неряшливого иранца так же, как и я.
— Оставь ее в покое, — вмешивалась я. — Махтаб нельзя
принудить к дружбе. Она вот такая, и ты об этом знаешь. Не обращай на нее
внимания. В свое время она сама поймет.
Муди не слушал меня и несколько раз отчитывал Махтаб за то, что она
испуганно убегала от Маммаля.
На протяжении недели Муди звонил Маммалю из Детройта каждый вечер. Они
часами разговаривали по-персидски, и вскоре я поняла, что он использует
Маммаля для контроля за мной. Однажды вечером Маммаль вдруг подал мне
телефонную трубку, сказав, что Муди хочет со мной поговорить. Муди был
взбешен: почему я позволяю Махтаб смотреть некоторые программы по телевизору
вопреки его запрету?
Наши приятные выходные остались в прошлом. Муди приезжал сейчас в Альпену,
чтобы субботу и воскресенье провести с Маммалем.
Они разговаривали главным образом о проблемах в их семье, рассуждали об
аятолле Хомейни, возмущались Западом, особенно американскими обычаями и
моралью.
Что мне было делать? На моих глазах мой муж, живущий в Америке уже более
двадцати лет, шаг за шагом все больше становился иранцем. Пока Маммаль был с
нами, моя любовь к мужу подверглась тяжелому испытанию. Я вышла замуж за Муди-
американца; а Муди-иранец был нежеланным иностранцем. И более того, они
с Маммалем строили планы, как бы увезти Махтаб и меня в Иран навестить
родственников в Тегеране.
Они постоянно закрывались и вели долгие, оживленные и непонятные для меня
дискуссии. Даже говоря по-персидски, они приглушали голоса, как только я
входила в комнату.
— Как скоро он уедет? — спросила я однажды.
— Когда разрешат врачи, — ответил Муди.
Два события ускорили катастрофу. Во-первых, банк нашел покупателя на
арендованный нами дом, поэтому мы вынуждены были выселиться. Во-вторых,
почти в то же время я потеряла работу. В этой ситуации Муди заявил, что
пришло время, чтобы мы снова стали семьей в полном смысле этого слова.
Мне не хотелось уезжать в Детройт. Я не была уверена, что готова отказаться
от своей независимости. Я знала, что Маммаль скоро покинет Америку, и
надеялась, что мы сумеем вернуться к прежнему образу жизни, красивому и
удобному. Но требования Муди становились все более настойчивыми. И хотя мы
об этом не говорили, я чувствовала, что выходом из ситуации был только
развод. Итак, я согласилась переехать в Детройт.
Самое худшее, думала я, уже позади. Я верила в это, я молилась об этом. Я
должна и, конечно, попытаюсь восстановить нашу семью.
Несмотря на это, я предприняла некоторые предосторожности. Неуверенная в
будущем, я боялась забеременеть. За неделю до переезда я пошла к врачу и
попросила поставить мне противозачаточную спираль.
Муди жил все время в маленькой квартирке, и поэтому мы отправились на поиски
жилья. Я считала, что мы должны купить дом, но Муди настаивал на временной
аренде какой-нибудь квартиры. А затем без спешки мы поищем красивый район с
землей и построим дом нашей мечты. Все произошло так быстро, что я не успела
опомниться. Муди уже полностью подчинил меня себе. Пока я поняла суть
происходящего, мы уже сняли дом и переехали в него все: я, Муди, Джо, Джон,
Махтаб и... Маммаль.
Я записала Махтаб в школу, находящуюся недалеко от Бирмингема.
Муди купил мне новую машину. Почти ежедневно я возила Маммаля на экскурсии
или за покупками, на которые Муди давал ему деньги без ограничения. Маммаль
вел себя по-прежнему снисходительно-вызывающе. А я не могла дождаться дня,
когда он уедет в Иран.
Маммаль оставался у нас до половины июля и с каждым днем все настойчивее
настаивал, чтобы Муди, Махтаб и я навестили родственников в Тегеране. К
моему глубокому удивлению, Муди согласился, сказав, что мы приедем в августе
на две недели. Джо и Джон поживут это время у своего отца.
Так вот что означали эти тайные перешептывания Муди с Маммалем до поздней
ночи! Несколько дней перед отъездом Маммаля Муди проводил с ним каждую
свободную минуту. Неужели они что-то затевают?
Однажды я открыто заявила Муди о своих недобрых предчувствиях.
— Каковы ваши планы? — спросила я. — Собираетесь забрать
Махтаб и вывезти ее в Тегеран?
— Не смеши, — ответил он. — Если сошла с ума, то обратись к
психиатру.
— Я не настолько выжила из ума, чтобы ехать в Иран, а ты поезжай. Мы с детьми останемся здесь.
— Ты с Махтаб поедешь со мной. У тебя нет выхода, — ответил он.
У меня, конечно, был выход. Этот выход, хотя и неприятный, был у меня в
резерве. Но я все-таки по-прежнему питала надежду, что мне удастся сохранить
нашу семью, если только уедет Маммаль. Мне хотелось оградить детей и себя от
обид, какие несет с собой развод, но в то же время я не желала ехать в Иран.
Муди несколько смягчился, пытаясь меня убедить.
— Почему ты не хочешь ехать? — спросил он.
— Потому что знаю: если я поеду с тобой, а ты решишь остаться там, то я
не смогу вернуться домой.
— Значит, в этом причина, — нежно сказал он. — Я никогда бы
ничего подобного не сделал, потому что люблю тебя.
Потом неожиданно он попросил:
— Принеси мне Коран.
Я достала с полки святую книгу ислама и подала мужу. Он положил ладонь на
обложку и произнес:
— Клянусь на Коране, что никогда не заставлю тебя остаться в Иране.
Клянусь на Коране, что никогда не заставлю тебя остаться в каком-либо месте
вопреки твоей воле.
Маммаль присоединился к этим клятвам.
— Ничего такого не может случиться, — заверил он. — Наша
семья никогда бы этого не позволила. Обещаю, что, если нечто подобное
произойдет, наша семья защитит тебя.
В тот момент я почувствовала облегчение.
— Хорошо, поедем, — согласилась я.
Муди купил билеты. Первое августа приближалось быстрее, чем я этого желала.
Несмотря на торжественную и в то же время драматическую присягу моего мужа
на Коране, меня охватывала все возрастающая тревога. И сам Муди все больше
возбуждался, часами поглощая любую информацию из Ирана. С нежностью он
рассказывал о своих родственниках, особенно об Амми Бозорг. Начал молиться.
В очередной раз с ним происходила метаморфоза.
Я тайно встретилась с адвокатом.
— Я должна или ехать, или разводиться, — объясняла я. — Я не
хочу ехать в Иран. Боюсь, что он не позволит мне вернуться.
Мы начали обсуждать различные возможности и обнаружили одну опасность. При
разводе Муди вычеркнет меня из своей жизни. Но иначе обстояло дело с Махтаб.
Если он заберет ее в Иран, я потеряю дочь навсегда.
— У него останется право навещать ее? Нельзя ли убедить судью в
опасности со стороны Муди и склонить к тому, чтобы он не позволил
встречаться Муди с Махтаб? — спрашивала я.
Адвокат объяснил мне, что американский закон не допускает наказания до
совершения преступления.
— Он еще не нарушил закон и нет такой статьи, по которой вы могли бы
запретить ему навещать дочь. Мне не очень нравится, что вы едете в
Иран, — продолжал он, — но я не вижу в этом ничего страшного. К
тому же, возможно, Муди нужна эта поездка. Навестив родственников, он
получит приток энергии и тогда вернется, чтобы начать жизнь сначала. Мне
кажется, поездка пойдет ему на пользу.
Разговор с адвокатом привел меня в еще большее замешательство. В глубине
души я знала, что, если я подам на развод, Муди заберет Махтаб, обрекая ее
на жалкое существование в своей стране. У меня не было выбора. Я могла лишь
рассчитывать на то, что он не сможет прижиться в Иране. В то время я могла
только предполагать, какую печальную жизнь мы будем вести в Тегеране, и все-
таки решила рискнуть в надежде, что двух недель Муди будет достаточно.
Единственной причиной, по которой я взяла Махтаб в Иран, была альтернатива:
на меня падет проклятие, если я это сделаю, но я потеряю Махтаб, если не
сделаю этого.
Этот день наступил. Мы с Махтаб взяли немного вещей, оставляя место в багаже
для подарков родственникам в Иране. У Муди было несколько чемоданов, в том
числе с лекарствами, которые, как он говорил, он хочет подарить Обществу
врачей в Тегеране.
Таким образом, 1 августа 1984 года мы вылетели в Нью-Йорк, а оттуда в
Лондон. Там, в промежутке между рейсами, я купила Махтаб несколько кукол. И,
может быть, это было предчувствие, во мне медленно нарастал страх.
Пока мы ожидали в аэропорту перед вылетом на Кипр, а затем в Тегеран, Муди
разговорился с иранским врачом, возвращавшимся домой после короткого
пребывания в США.
— Трудно ли выехать из страны? — обеспокоенно спросила я.
— Нет, — утверждал он.
Иранский врач пообещал помочь на таможне, сказав, что все товары из США облагаются высокой пошлиной.
— Если вы скажете, что собираетесь остаться и работать в Иране,
возможно, с вас не возьмут пошлину, — посоветовал он.
Мне это не понравилось.
— Но ведь мы...
— Знаю, — прервал он.
— ...не собираемся оставаться в Иране, — продолжала я. — Мы
едем только на две недели.
— Разумеется, — ответил он.
Потом они с Муди разговаривали только по-персидски.
Во время посадки в самолет меня била нервная дрожь, вызванная чувством
опасности. У меня было желание кричать, вернуться, бежать обратно по
эскалатору, но мое тело не хотело слушаться сердца. Вместе с Махтаб,
доверчиво державшей меня за руку, мы вошли на борт самолета, нашли места и
пристегнули ремни.
Стоянка на Кипре была очень короткой, и стюардесса объявила, что пассажиры
до Тегерана должны оставаться на местах.
Прошло несколько минут, и мы снова оказались на стартовой полосе, набирая
скорость. Нос самолета поднялся, колеса оторвались от земли, нас окутал
мощный гул двигателей.
Махтаб дремала возле меня, измученная длительным путешествием. Муди читал
иранскую книгу.
Я сидела оцепеневшая и потрясенная, зная конечный пункт, но еще не ведая,
какая судьба мне уготована.
Утро 29 января 1986 года было холодным и хмурым, соответствующим моему
настроению. В зеркале я увидела покрасневшее и опухшее лицо — результат
ночных слез. Муди отправил Махтаб в школу и сказал, что мы поедем в
паспортный стол, чтобы отдать мой паспорт. Он будет там находиться до
момента, когда в пятницу я войду на борт самолета.
— Я должна идти с Шамси и ханум Хаким в магазин, — напомнила я.
Он не мог пренебречь обязанностями по отношению к жене
человека в тюрбане
.
— Вначале поедем в агентство авиалиний, — решительно заявил он.
Это заняло у нас достаточно много времени, так как нужная нам контора
находилась в противоположном конце Тегерана. Пока мы тряслись в такси по
разбитым улицам, меня занимала одна лишь мысль: позволит ли Муди нам, трем
женщинам, пойти без него? Удастся ли мне позвонить?
Муди все-таки сопровождал меня до дома Шамси.
— Что случилось? — спросила она, увидев меня. Я не ответила.
— Скажи мне, что произошло, — настаивала она.
Нас стесняло присутствие Муди.
— Дело в том, что я не хочу ехать в Америку, — разрыдалась
я. — А Муди требует, чтобы я поехала и занялась делами: нужно все
продать. Я не хочу ехать!..
Шамси обратилась к Муди:
— Ты не можешь заставлять ее заниматься делами в такое время. Позволь
ей поехать на несколько дней, чтобы она только увиделась с отцом.
— И не подумаю, — буркнул он. — Ее отец вообще не болен. Все
продумано и спланировано.
— Но это же чудовищно! — кричала я. — Отец действительно
болен, ты ведь знаешь это не хуже меня.
В присутствии Шамси и Зари мы кричали друг на друга, переполненные
ненавистью.
— Ты попалась в собственные сети! — рычал в приступе бешенства
Муди. — Это было вранье, чтобы забрать тебя в Америку. Вот ты и
поедешь. Поедешь и пришлешь сюда все деньги.
— Никогда! — крикнула я.
Муди схватил меня за плечо и потащил к двери.
— Пойдем! — потребовал он.
— Уважаемый! — вмешалась Шамси. — Возьми себя в руки. Об этом
следует поговорить спокойно.
— Пошли! — повторил он.
Грубо вытолкнутая за дверь, я повернулась с мольбой к Шамси и Зари:
— Умоляю, помогите мне! Защитите меня!
Муди с грохотом закрыл дверь.
Судорожно сжимая мое плечо, он толкал меня по многолюдной улице в сторону
дома Хакимов. Так мы шли не менее пятнадцати минут. Всю дорогу он оскорблял
и проклинал меня. Но глубоко ранили меня лишь слова:
Никогда больше не
увидишь Махтаб!
.
Когда мы приближались к дому Хакимов, он приказал:
— Приведи себя в порядок. Не лей слез перед ханум Хаким. Она не должна
ни о чем догадаться.
Муди поблагодарил ханум Хаким за чай.
— Пойдемте в магазин, — сказал он.
Втроем мы отправились в магазин. Муди ни на минуту не отпускал мое плечо. Мы
купили запас чечевицы и вернулись домой.
Во второй половине дня Муди работал в кабинете. Он не сказал мне ни слова,
караулил молча. Это должно было продолжаться еще два дня, пока я не сяду в
самолет.
Вернувшись из школы и убедившись, что отец занят, Махтаб нашла меня на кухне
и неожиданно произнесла:
— Мамочка, возьми меня сегодня в Америку!
Впервые за многие месяцы она сказала мне об этом.
Я обняла ее и крепко прижала. Мы обе плакали, и наши слезы смешивались на
щеках.
— Махтаб, мы не можем поехать сегодня. Но я не уеду без тебя в
Америку, — успокаивала я ее.
Каким чудом я могла выполнить это обещание? Был ли способен Муди, несмотря
на мое сопротивление, несмотря на все мои мольбы и крики, втолкнуть меня в
самолет? Конечно же, да. Я была убеждена, что никто и не попытается помешать
ему. Он мог даже дать мне какое-нибудь средство, лишающее меня сознания. Он
мог сделать все.
К вечеру пришла Ферест проститься со мной. Она знала, что я в отчаянии, и,
как могла, старалась утешить меня. Моя игра была закончена. Больше я уже не
могла делать вид, что я счастливая мусульманская жена. Зачем?..
Неожиданно появился Муди и попросил чаю. Он спросил Ферест о ее муже, вызвав
у нее снова слезы. У всех у нас были свои проблемы.
О Боже, прошу тебя, — молилась я, — сделай так, чтобы мы с Махтаб
смогли убежать от Муди. Прошу, прошу, прошу!
Не знаю, услышала ли я или просто почувствовала приближающуюся
скорую
помощь
. Я видела свет фар, который, попадая через окно, отражался на
противоположной стене. А может, это мне приснилось? Сигнала не было слышно.
Машина подъехала прямо к дому. Это было чудо.
Скорая помощь
! Муди должен ехать в клинику!
Наши взгляды встретились. Я прочитала в его глазах ненависть, разочарование,
озадаченность. Как же оставить меня без охраны? Как я могу поступить? Куда
могу сбежать? Он стоял в нерешительности, раздираемый глубоким недоверием ко
мне и чувством долга врача. Он не мог отказать в помощи, но также не мог
оставить меня одну.
Ферест почувствовала драматизм ситуации.
— Я останусь с ней до твоего возвращения, — успокоила она его.
Не проронив ни слова, Муди схватил медицинскую сумку и вскочил в ожидавшую
его машину.
Он уехал. Я не имела понятия, когда он вернется: через пять часов, а может,
через полчаса — все это было делом случая.
Мой мозг проснулся от летаргического сна.
Вот он, тот шанс, о котором я
молилась, — произнесла я про себя. — Делай что-нибудь! Сейчас же!
Ферест была моей хорошей приятельницей. Она любила меня и вполне заслуживала
доверия. Я могла бы рассказать ей о своей жизни, но ради ее же безопасности
не должна была этого делать. Она ничего не знала об Амале. Не знала она и
тайных сторон моей жизни. Ее муж сидел в тюрьме за
инакомыслие к властям
,
и уже одно это создавало для нее опасность. Я не имела права впутывать ее в
свои дела.
Размышляя, я потеряла несколько минут имеющегося в моем распоряжении
времени, а потом сказала, стараясь придать голосу безразличный тон:
— Мне нужно пойти купить цветы: вечером мы идем в гости.
Нас пригласила соседка Малиха. Она устраивала еще один прощальный прием.
Причина звучала правдоподобно: приносить цветы считалось правилом хорошего
тона.
— Хорошо, я подброшу тебя, — сказала Ферест. Что ж, это будет
значительно быстрее. Я помогла Махтаб одеться, и мы сели в машину Ферест.
Она остановилась за несколько домов от цветочного магазина, а я сказала:
— Оставь нас здесь. Мне хочется немного пройтись. Мы с Махтаб вернемся
домой пешком.
Конечно, это прозвучало глупо: кому захочется гулять по снегу и льду.
— Позволь, я тебя подвезу, — не уступала Ферест.
— Нет, спасибо. Мне действительно хочется пройтись, подышать свежим
воздухом.
Я наклонилась, чтобы обнять ее.
— Оставь нас здесь, — повторила я. — Возвращайся домой.
Спасибо тебе за все.
Она произнесла традиционное
о'кей
, а в глазах у нее стояли слезы.
Холодный ветер хлестал по щекам. Махтаб шла молча рядом.
Дважды мы пересаживались из одного такси в другое, чтобы замести следы, пока
не остановились на заснеженной улице возле телефона-автомата. Дрожащими
пальцами я набрала номер частного бюро Амаля. Он сразу же поднял трубку.
— Это самый последний шанс. Я должна бежать немедленно, —
проговорила я прерывающимся голосом.
— Мне еще нужно время. Не все окончательно организовано.
— Я не могу ждать. Если я сейчас не выеду, то потеряю Махтаб.
— Хорошо, приезжайте.
Он дал мне адрес квартиры недалеко от бюро и попросил проверить, не следят
ли за нами.
Я положила трубку и поделилась с Махтаб хорошей новостью:
— Махтаб, мы возвращаемся в Америку. К моему изумлению, она заплакала.
— В чем дело? Ведь ты сегодня просила меня об этом.
— Да, — всхлипывала Махтаб, — но я должна вернуться и забрать
кролика.
Я старалась справиться со своими нервами.
— Послушай, кролика мы купили в Америке, правда?
Она согласно кивнула головой.
— В Америке купим нового. Ты хочешь ехать со мной или вернуться домой к
папе?
Махтаб вытерла слезы. В глазах моей шестилетней дочурки я заметила решимость
и в этот момент поняла, что Муди не сумел воспитать в ней покорность. Она не
стала послушным иранским ребенком. Она была моей рассудительной американской
девочкой.
— Я хочу ехать в Америку, — уверенно заявила она.
— Тогда пошли быстро. Нам нужно поймать такси.
— Бетти? — спросила молодая женщина через приоткрытую дверь.
— Да.
Она впустила меня в квартиру. Более часа ушло у нас, чтобы, несколько раз
сменяя такси, пробраться через беснующуюся в Тегеране снежную бурю.
— Амаль предупредил, чтобы я принесла вам еду, если проголодаетесь, — сообщила незнакомка.
Ни я, ни Махтаб не хотели есть. Мы думали сейчас совершенно о другом. Но я
понимала, что на пути к свободе нам потребуется много сил. Поэтому я
сказала:
— Да, принесите, пожалуйста.
Женщина надела черный платок, скрывая под ним молодое лицо.
Может быть, она
студентка, — подумала я. — Что она знает о нас? Что ее связывает с
Амалем?
— Я скоро вернусь, — пообещала она.
Она оставила нас одних. Я подбежала к окну и задернула шторы.
Квартира была маленькой и несколько запущенной. В гостиной стояла старая
софа с торчащими пружинами. В спальне не было кровати, на полу лежали
свернутые матрасы.
Страх заразителен. Мой отразился в глазах Махтаб. Вернулся ли Муди уже
домой? Сообщил ли полиции?
Во взгляде Махтаб я заметила и нечто большее. Возбуждение? Радость? Надежду?
Наконец мы что-то совершили! Ведь у нас позади уже были долгие отупляющие
месяцы бездействия.
Голова раскалывалась. Что будет, если мы не успеем быстро выбраться из
Тегерана? Может, завязнем тут на многие дни и ночи? Столько людей говорили
мне, что побег можно совершить, лишь когда все спланировано до минуты. Мы
пренебрегли этим.
Я подняла трубку и в соответствии с инструкцией позвонила Амалю.
— Алло! — услышала я знакомый голос.
— Мы на месте, — сказала я.
— Бетти! — воскликнул он. — Я так рад, что вам удалось
добраться. Не волнуйтесь, все будет хорошо. Мы займемся вами. Я уже связался
со своими людьми. Еще не все окончательно готово, но у меня уже есть одна
идея.
— Поторопитесь, пожалуйста.
— Конечно, будьте спокойны, все получится. Потом он добавил:
— Девушка принесет еду и должна уйти. Утром я принесу завтрак.
Оставайтесь в квартире. Не подходите к окну. Если вам что-нибудь
понадобится, позвоните мне, пожалуйста. Если потребуется, можете звонить и
ночью.
— Понимаю.
— Я кое-что вспомнил. Запишите, пожалуйста. Положив трубку, я достала
из сумки ручку и листок бумаги.
— Чтобы вывезти вас из Тегерана, мы должны отвлечь вашего мужа.
Позвоните ему.
— Меньше всего на свете мне хочется разговаривать с ним, —
упиралась я.
— Я знаю, но так нужно.
Он сказал мне, о чем я должна говорить. Я все записала.
Вскоре после разговора с Амалем вернулась девушка с пиццей местного
производства: на сухо
...Закладка в соц.сетях
