Жанр: Любовные романы
Пленница былой любви
...можем приготовить еще ростбиф, — предложила Элис.
Мы купили эту индейку и отправились домой.
Нам долго пришлось ждать оранжевое такси. Многие проезжали, не
останавливаясь. Это был самый оживленный район города, и все такси были
перегружены. Наконец какое-то такси остановилось. Сзади все места были
заняты, поэтому мы сели на переднее сиденье, вначале Элис, а затем я.
Я смотрела в окно на ненавистный мне город. Я никогда не запеку эту
проклятую индейку, — в этом я была уверена. Зато я помогу маме
приготовить праздничный ужин, за который мы вечно будем благодарить небеса.
— Остановитесь здесь! — потребовала Элис. Ее голос вернул меня к
действительности.
— Но это же не здесь... — недоуменно заметила я. Элис вытолкнула
меня из машины, и я сразу же поняла, что произошло.
— Ты не представляешь, что этот таксист со мной делал, — сказала
она.
— Вполне могу себе представить. Я побывала уже в такой ситуации. Мы не
должны говорить нашим мужьям об этом происшествии, потому что они никогда
больше не позволят нам самим ходить по городу.
Элис согласилась со мной.
Мы никогда не слышали, чтобы такое неуважение было оказано иранской женщине.
Может быть, иранская пресса, беспрерывно сообщающая о числе разводов в
Америке, добилась того, что иранцы воспринимают нас сексуальными демонами?
Мы остановили другое такси и на этот раз втиснулись на заднее сиденье.
Дома мы несколько часов с помощью пинцета очищали костистую птицу от
оперения, а затем заморозили ее.
Необходимо было сделать еще несколько вылазок за покупками. Я постоянно
торопила Элис, привозя ее домой еще до полудня. В первый же день я попросила
ее:
— Если Муди спросит, скажи, что после магазинов я зашла к тебе на чашку кофе и ушла около часу.
Элис удивленно посмотрела на меня, но не стала задавать вопросов. Потом,
когда я отправлялась в город, она каждый раз подтверждала, что я у нее.
Я частенько заходила в магазин Хамида и звонила Амалю. Праздник Благодарения
неумолимо приближался, но Амаль по-прежнему был полон оптимизма.
Зато Хамид на эти события смотрел скорее пессимистично. Когда я поделилась с
ним своей удивительной тайной, он сказал:
— Не верю я ему. Вы останетесь в Тегеране до пришествия имама Мехди.
Элис была моим бесценным союзником. Однажды я сказала ей:
— Мне бы очень хотелось поговорить с родителями. Я так тоскую по ним.
Элис знала, что Муди не разрешает мне звонить домой. Ее муж тоже не позволял
ей часто звонить в Калифорнию, но по материальным соображениям. У Элис были
свои деньги, и иногда она сама оплачивала телефонные разговоры.
— Придется мне проводить тебя на площадь Тупчун, — сказала Элис.
— А что там?
— Центральный телеграф. Оттуда можно позвонить за границу, заплатив
наличными.
Замечательная новость! На следующий день мы отправились на площадь Тупчун.
Элис связалась с родными в Калифорнии. Я позвонила родителям в Мичиган.
Папа очень обрадовался, услышав мой голос. Сообщил, что сразу же
почувствовал себя лучше.
— У меня для вас праздничный подарок, — сказала я. — Мы с
Махтаб будем дома на День Благодарения!
— Я прошу вас ничего не говорить, — предупредил Амаль. —
Сидите молча.
Я подчинилась и сидела неподвижно в кабинете Амаля. Он пригласил меня вместе
с ним подойти к двери, открыл ее и сказал несколько слов по-персидски.
В комнату вошел высокий смуглый мужчина, обошел вокруг меня, всматриваясь и
стараясь запомнить мое лицо. Я подумала, что, возможно, мне следовало бы
снять русари, но ничего не стала делать без разрешения Амаля.
Он постоял минуту или две, а затем вышел, так и не проронив ни единого
слова. Амаль никак не прокомментировал визит незнакомца.
— Я послал человека в Бендер-Аббас нанять моторную лодку и сейчас жду
его возвращения, — сказал он. — Договорился я и с перелетом в Бендер-
Аббас. На борту будут и другие беглецы.
Амаль вызывал доверие, но, несмотря на это, я волновалась. Дела продвигались
отчаянно медленно. Для иранцев время не имеет большого значения.
Дни пролетали один за другим. Был уже понедельник, скоро наступит День
Благодарения. Я уже понимала, что мы с Махтаб не сможем добраться на
праздник домой в Мичиган.
— Возможно, удастся в следующий выходной, — сказал Амаль, пытаясь
успокоить меня. — Может быть, в следующий. Не все еще готово.
— А если вообще не получится?
— Не беспокойтесь, я прорабатываю и другие варианты. Один из моих людей
как раз встречается с вождем племени в Захедане, чтобы бежать в Пакистан.
Одновременно я веду переговоры с женатым человеком, имеющим ребенка. Я
попробую убедить его, чтобы он взял вас как своих жену и дочь на самолет в
Токио или в Турцию. А потом я заплачу одному из сотрудников, который отметит
в паспортах возвращение его жены и дочери в Иран.
Последнее вызывало особое беспокойство. Я не была уверена, что смогу выдать
себя за иранку. Фотографии на паспорт женщинам делают в чадре, с закрытым
лицом, но если таможенник или кто-нибудь при таможенном досмотре спросит
меня о чем-нибудь по-персидски, могут возникнуть проблемы.
День Благодарения в Иране был для меня печальным, особенно потому, что я
сама пообещала родителям отпраздновать его вместе с ними. Слава Богу, что я
ни о чем не рассказала Махтаб!
В четверг, в День Благодарения, я проснулась очень угнетенной. И за что я
должна благодарить?
Чтобы хоть как-то поднять настроение, я бросилась в водоворот приготовлений
к праздничному ужину, ломая голову, как костлявую птицу превратить в
аппетитное блюдо.
Мое настроение улучшалось по мере прихода гостей. Я была благодарна судьбе,
что существует совершенно новый круг хороших, дорогих мне людей. Они
собрались в нашем доме, чтобы отметить типично американский праздник: Шамси,
Зари, Элис, Ферест. Как я их любила и как нестерпимо я тосковала по дому!
Моя меланхолия вернулась после того, как было съедено подобие пирога с
тыквой. Муди развалился в кресле, сложил ладони на животе и дремал, явно
удовлетворенный своей судьбой, точно за последние полтора года ничего не
изменилось в его жизни. Как же я ненавидела этого спящего обжору! Как
мучительно мне хотелось быть с мамой, папой, Джо и Джоном!
Во вторник из Америки позвонил мой брат Джим. Он рассказал, что состояние
отца значительно улучшилось после моего звонка.
— Три дня подряд он вставал с постели и ходил по дому, — говорил
Джим. — Он давно уже не вставал и вдруг вышел даже в сад.
— А как сейчас он себя чувствует? — спросила я.
— Поэтому я и звоню. Когда наступил День Благодарения, а ты не приехала
домой, отец пришел в отчаяние. Его самочувствие ухудшается с каждым днем.
Ему нужна надежда. Позвони ему!
— Это непросто, — объяснила я. — Я не могу звонить из дому.
Мне нужно ехать на Центральный телеграф. Это будет нелегко, но я попытаюсь.
— Когда же вы вернетесь? — спросил Джим.
— Я делаю все, что в моих силах, чтобы вернуться к Рождеству. Но не
буду больше папе ничего обещать.
— Не обещай, пока не будешь совершенно уверена, — согласился он со
мной.
Звонок Джима привел меня в подавленное состояние. Я чувствовала себя так,
точно это по моей вине мы не смогли покинуть Иран. Рождество! Прошу тебя,
Господи, сделай так, чтобы этот праздник мы встречали в Америке.
Рождество в Иране не считается праздником, но большая группа армян обычно
отмечала его очень торжественно и весело. Однако на этот раз в начале
декабря иранская пресса опубликовала запрещающее предупреждение армянам.
Счастье и радость, обвестил аятолла, не имеют права пребывать в стране,
находящейся в состоянии войны, в стране, переполненной болью и страданиями.
Муди не задумывался над этим. Он открыто афишировал свою врачебную практику,
перестал интересоваться политикой и намеревался устроить дочери веселый
рождественский праздник.
Чтобы занять чем-то время и отвлечь внимание Муди от моих частых выходов в
город, я занялась покупками.
— У Махтаб мало игрушек, — сказала я. — Мне бы хотелось,
чтобы у нее было настоящее Рождество. Я куплю ей много подарков.
Он согласился со мной, и я целые дни проводила в походах по магазинам,
иногда в сопровождении Элис, иногда одна. В один из таких дней до полудня мы
пробыли на базаре и домой возвращались автобусом. Элис вышла рядом со своим
домом, а мне нужно было ехать еще несколько остановок. Взглянув на часы, я
убедилась, что успеваю.
И тут полуденную суету иранской улицы разорвал внезапный вой сирен. Сирены в
Тегеране были обычным явлением, настолько привычным, что водители вообще не
обращали на них внимания, но на этот раз они были громче и пронзительнее. К
моему удивлению, водитель автобуса притормозил, чтобы пропустить машину
скорой помощи
. Рядом промчалось несколько полицейских машин, а за ними
огромные, странно выглядевшие платформы.
— Бом! Бом! — восклицали пассажиры.
Это была бригада саперов. Элен уже видела такую платформу и рассказывала мне
о ней. Механические руки укладчика поднимали снаряд и помещали его в
предохранительную емкость сзади платформы.
Я встревожилась: где-то впереди, где находился наш дом, была бомба.
Автобус наконец остановился. Я быстро поймала такси, но спустя минуту мы
оказались в пробке. Водитель изрыгал проклятия, я нервно посматривала на
часы: Приближалось время возвращения Махтаб из школы. Она испугается, не
увидев меня на остановке. И к тому же мчащиеся полицейские машины. Где-то
впереди была бомба!
Наконец мы приехали, и я увидела школьный автобус. Махтаб вышла и растерянно
оглянулась вокруг. На углу все бурлило от полицейских и зевак.
Бросив таксисту несколько риалов, я выскочила из машины и подбежала к
Махтаб.
Держась за руки, мы поспешили домой, но, повернув за угол, наткнулись на
огромную голубую платформу, стоящую не более чем в ста метрах от нашего
дома.
Мы остановились как вкопанные. Как раз в этот момент гигантские руки
автомата поднимали ящик со стоявшего рядом желтого автомобиля. Несмотря на
свои огромные размеры, автомат обходился с бомбой деликатно, осторожно
помещая ее в стальную емкость позади платформы.
Спустя несколько минут платформа с саперами уехала.
Для полицейских это был один из многих подобных случаев. А я в который раз
остро подумала об опасности, какой мы подвергались в Тегеране. Мы должны
выбраться из этого пекла и как можно быстрее, пока все не взлетим в воздух.
В один из дней я просто обезумела, притащив для Махтаб гору игрушек, однако
занесла их я не домой, а к Элис.
— Мне бы хотелось оставить это все у тебя, а потом я заберу по
частям, — попросила я.
— Пожалуйста, — согласилась Элис, не задавая вопросов.
Элис была исключительно интеллигентной женщиной, предупредительной,
внимательной и тактичной. Она знала, что я недовольна своей жизнью в Иране,
да и Муди ей не особенно нравился. Она была совершенно уверена, что я веду
какую-то двойную жизнь, и определенно думала, что у меня роман.
И в каком-то смысле так и было. Между мной и Амалем не было физической
близости. Его большая привязанность к семье не позволила бы мне допустить
эту близость. Он был привлекательным мужчиной. И очень заботился о Махтаб и
обо мне. В этом смысле мы были близки, нас связывала общая цель. Это Амаль,
а не Муди был мужчиной моей жизни. После разочарования, которое постигло нас
в День Благодарения, он заверял, что мы с Махтаб попадем домой на Рождество.
Мне нужно было выбирать: или поверить ему, или сойти с ума. Наполненные
лихорадочными заботами дни пролетали, не принося видимого успеха.
Однажды утром я отправилась в супермаркет. В этот день привозили молоко.
Повернув на главную улицу, я остановилась как вкопанная.
Возле супермаркета, магазина с сабзи и мясного магазина стояли несколько
машин с вооруженными автоматами пасдарами.
Мне не хотелось попадаться им на глаза. Остановив оранжевое такси, я поехала
в другой супермаркет.
На обратном пути я заметила, как пасдары выносят из магазинов продукты и
грузят их на машины.
Уже дома я спросила мою соседку Малиху, не знает ли она, что случилось в
магазинах, но она лишь пожала плечами. Несколько минут спустя появился
мусорщик, источник сведений обо всем происходящем в округе. Его и спросила
Малиха. Он знал лишь то, что пасдары конфисковали запасы в магазинах.
Любопытство, а также забота о моих знакомых — хозяевах магазинов, заставили
меня выйти из дома. Проверив, правильно ли я одета, я решила пойти в
супермаркет, точно ничего не случилось. Ага Реза стоял на тротуаре и
удрученно смотрел на происходящее.
— Я бы хотела купить молока, — сказала я по-персидски.
— Нет, — ответил он тихо, демонстрируя стоическое спокойствие. И,
вздохнув, добавил: — Закончилось.
Затем я пошла в овощной магазин, где еще большая группа пасдаров развязывала
упаковки с зеленью, а свежие фрукты и овощи грузила на машину. Из магазина
по соседству выносили мясо.
Когда Муди вернулся домой с работы и я рассказала ему, что случилось с
нашими тремя приятелями, он прокомментировал так:
— Наверное, торговали на черном рынке.
Муди проявил довольно странный подход к морали. С одной стороны его
устраивало, что на черном рынке можно купить дефицитные товары, но он
занимал позицию властей, которые карали владельцев магазинов, нарушающих
распоряжения.
Махтаб была огорчена случившимся. В ту ночь она молилась:
Боже, прошу тебя,
сделай так, чтобы эти люди могли снова открыть свои магазины. Они такие
добрые. Будь и ты добр к ним
.
Проходили недели. Ежедневные разговоры по телефону и визиты к Амалю при
каждом удобном случае ничего не изменили.
Иногда я задумывалась, может, все это лишь та'ароф.
— Мы обязательно отправим вас домой на Новый год, если не на
Рождество, — заверял меня Амаль. — Прошу вас, потерпите,
пожалуйста!
Потерпите, пожалуйста! Сколько раз я уже слышала это! Все мое естество восставало против этой фразы.
Разрабатывался еще один план побега. Амаль связался с офицером пограничной
службы, и тот согласился легализовать мой американский паспорт, выданный
посольством Швейцарии. Он взял бы нас на борт следующего до Токио самолета.
Он вылетал каждый вторник утром, то есть тогда, когда Муди был в клинике.
Амаль старался предвидеть любые неожиданности. План казался продуманным,
однако я считала его достаточно рискованным.
— А что с Бендер-Аббасом? — спросила я.
— Над этим мы также работаем, — ответил он. — Потерпите,
пожалуйста.
Я чувствовала себя глубоко разочарованной и не скрывала своих слез.
— Мне иногда кажется, что я останусь тут навсегда, — сказала я.
— Вы обязательно уедете, — заверил Амаль. — Я, кстати, тоже.
Его слова родили во мне новую надежду.
Незначительные на первый взгляд факты из жизни в этой безумной стране не переставали меня потрясать.
Однажды в полдень Махтаб смотрела по телевизору детскую программу. После нее
выходил медицинский журнал, который заинтересовал нас. Речь шла о рождении
детей. Увиденное не поддавалось логическому объяснению. Роженица была
мусульманкой, принимал роды мужчина. Камера показывала обнаженное тело
женщины, но ее голова, лицо и шея были плотно закрыты чадрой.
— Ты оставишь для Деда Мороза печенье и молоко? — спросила я
Махтаб.
— А он придет в наш дом? В прошлом году ведь не пришел.
Мы с Махтаб много раз говорили об этом, и в конце концов мне удалось ее
убедить, что Иран находится очень далеко от Северного полюса, поэтому Деду
Морозу тяжело всякий раз добраться сюда.
Может быть, в этом году он постарается приехать сюда.
— Не знаю, приедет он или нет, но ты должна оставить что-нибудь на
всякий случай.
Девочка пошла на кухню приготовить угощение для Деда Мороза. Потом она
отправилась в свою комнату и возвратилась с иконкой, которую ей подарила
Элис.
— Может быть, Дед Мороз захочет увидеть, как выглядит его жена, —
сказала она, положив образок на поднос рядом с печеньем.
Возбужденная атмосферой Сочельника, Махтаб долго не хотела ложиться спать.
Когда наконец я укрыла ее одеялом, она сказала:
— Прошу тебя, разбуди меня, когда услышишь, как приближается Дед Мороз.
Мне бы хотелось с ним поговорить.
— А что бы ты ему сказала?
— Я хочу, чтобы он поздравил от меня бабулю и дедулю и сказал им, что я
хорошо себя чувствую, тогда и у них будут веселые праздники.
Что-то сжало мне горло. Дед Мороз может принести ей кучу подарков, но он не
может дать ей того, чего она больше всего желает. Если бы он мог завернуть
ее в красивую бумагу и по мановению волшебной палочки перебросить на спине
северного оленя через горы за границы Ирана, а потом через океан на крышу
одного небольшого дома в Банистере, в штате Мичиган!
А время шло, приближалось очередное Рождество в Иране. И снова вдали от Джо,
Джона, мамы и папы.
В тот день Муди допоздна принимал пациентов, для которых этот праздник
ничего не значил. Когда он закончил, я спросила:
— Может быть, Махтаб завтра не пойдет в школу?
— Исключено, — сухо ответил он. — Она не может пропускать
уроки только потому, что завтра Рождество.
Я не спорила с ним. В его голосе я услышала властный тон и снова заметила
перемену в его поведении. В одно мгновение вернулся тот хорошо знакомый
психически не уравновешенный Муди. У меня не было желания пререкаться.
— Махтаб, давай проверим, был ли Дед Мороз здесь ночью!
Я разбудила ее пораньше, чтобы у нее было время распаковать подарки до ухода
в школу. В мгновение ока она выпрыгнула из кроватки и сбежала вниз по
лестнице. Махтаб пришла в восторг от того, что Дед Мороз съел печенье и
выпил молоко. Потом она увидела праздничные подарки. Муди присоединился к
нам. Настроение его было лучше, чем вчера вечером.
В Америке ему нравилось отмечать Рождество, а это утро несло с собой теплые
воспоминания. Он широко улыбался, глядя, как Махтаб погружается в гору
подарков.
— Я не могу поверить, что Дед Мороз приехал издалека ко мне в
Иран! — радовалась она.
Муди сделал несколько фотоснимков, а потом неожиданно предложил:
— Ты можешь не ходить сегодня в школу. Или, если хочешь, пойдешь
немного позже.
— Нет, я не могу пропустить уроки, — ответила она с чувством
долга, привитым мусульманскими учителями.
В тот вечер мы сидели с приятелями за праздничным ужином. Но всем нам было
грустно, и все мы искренне сочувствовали несчастной Ферест. Она не
переставая плакала. Наконец ее мужу было предъявлено обвинение, и он
предстал перед судом.
Даже после всего, что я слышала об этой безумной стране, я с трудом могла
поверить в слова рыдающей Ферест:
— Его признали инакомыслящим,
врагом нового правительства
! Его
осудили на шесть лет тюремного заключения!
Муди сочувствовал Ферест, потому что любил ее так же, как и я, но позже
сказал:
— Здесь, наверное, что-то другое.
В душе я не соглашалась с ним, но знала, как жадно ему хочется верить в
иранскую справедливость. Несомненно, он противник правления аятоллы.
Наверное, ему самому было страшно. Ведь Муди сам грубо нарушал закон, открыв
частную врачебную практику без разрешения. Если можно было посадить человека
на шесть лет только за мысли, то какое же наказание ждет за явное нарушение
закона?!
Следующий день прошел, к счастью, в непрестанных хлопотах, поэтому у меня не
было времени жалеть себя. На нашу голову неожиданно свалилась толпа
родственников Муди со всевозможными подарками — едой, одеждой, домашней
утварью, игрушками для Махтаб и огромными букетами цветов. По сравнению с
прошлым годом это был поворот на сто восемьдесят градусов. Все семейство
явно пыталось продемонстрировать, что приняло меня.
Единственным членом семьи, который не пришел, был Баба Наджи. Его отсутствие
старалась компенсировать своим энтузиазмом его жена.
— Азизам! Азизам! — восклицала она уже от самого входа.
Так теперь она обращалась ко мне: дорогая!
Амми Бозорг была обвешана подарками. Тут были кухонная утварь, цветы и носки
для Махтаб, упакованный в полиэтилен очень дорогой шафран из святого города
Мешхед, килограмм барбариса, новое русари и очень дорогие носки для меня.
Муди в этот раз не подарили ничего.
Амми Бозорг, как всегда, болтала без умолку, а я стала главным объектом ее
внимания. Каждую фразу она начинала со слова
азизам
и рассыпалась в
похвалах в мой адрес. Она говорила, что я очень добрая, что все меня любят,
что слышала обо мне столько хорошего от людей, что я так много работаю и что
я такая замечательная жена, мать и сестра.
У меня просто раскалывалась голова от расточаемых в мой адрес комплиментов,
и я отправилась на кухню, обеспокоенная тем, как накормить эту орду
неожиданных гостей. В доме были только остатки праздничного ужина.
Приготовила все, что сумела.
Амми Бозорг посоветовала, чтобы каждый гость попробовал все понемногу,
потому что эти необычные американские блюда приготовлены ее сестрой и очень
вкусные.
Вечером, когда некоторые гости уже ушли, прибыли ага и ханум Хакимы. Как
человек в тюрбане
, ага Хаким взял инициативу в свои руки и направил
разговор в религиозное русло.
Муди явно был доволен, что наш дом в праздничные дни был в центре внимания.
Поэтому, даже не спрашивая его согласия, я пригласила приятелей на встречу
Нового года. К моему удивлению, Муди разозлился.
— Никаких напитков! — распорядился он.
— Ну, конечно. Откуда же здесь их взять?
— Они могут принести с собой.
— Я скажу, чтобы ничего не приносили. В моем доме не будет алкоголя. Я
знаю, что это небезопасно.
Это удовлетворило его, но были и другие претензии.
— Никаких танцев и поцелуев! Я не разрешаю тебе никого целовать или
желать счастливого Нового года, — заявил он.
— Я не собираюсь делать это. Я просто хочу провести время с приятелями.
Он буркнул что-то, понимая, что уже поздно отменить приглашения. Весь день
он работал, не вышел даже тогда, когда собрались гости: Элис и Шамси с
мужьями, а также Зари и Ферест. Мы ожидали его более часа: пили чай и ели
фрукты. Раздался телефонный звонок. Мужа Шамси, доктора Наджафи, вызывали по
экстренному случаю, но он отказался.
— Пусть найдут кого-нибудь другого, — сказал он.
Ему не хотелось покидать нашу компанию. Когда Муди наконец появился, то
сообщил:
— Звонили из клиники. Там чрезвычайный случай. Я должен ехать.
Всем стало ясно, что он избегает нашей компании. Как и доктор Наджафи, он
мог попросить, чтобы его заменили кем-нибудь другим.
Спустя несколько минут у входной двери остановилась машина
скорой помощи
.
Вернулся Муди в половине одиннадцатого вечера, мы сидели за ужином.
— Поужинай с нами, — попросила я.
Но в эту минуту снова зазвонил телефон.
— Это пациентка. У нее боли в позвоночнике. Сейчас ее привезут
сюда, — сообщил Муди.
— О нет, — возразила я. — Скажи, чтобы отложили визит до
утра.
— Ты не должен принимать пациентов в такое позднее время, —
поддержала меня Шамси. — Нужно, чтобы ты установил часы работы.
— Исключено. Я обязан принять ее сейчас. И он исчез в кабинете.
— Портит нам вечер, — проворчала Элис.
— Это часто случается. Я не сержусь на него за это, — сказала я.
Я видела, что всем жаль меня, но, по правде говоря, я намного лучше
чувствовала себя в обществе друзей, когда рядом не было Муди.
Ужин удался, но гости стали собираться по домам. Новый год не признавался в
Иране; завтра обычный рабочий день. Муди наконец вышел из кабинета.
— Вы не можете уйти сейчас, — сказал он с притворной
грустью. — Я только закончил работу.
— Утром очень рано вставать, — ответил доктор Наджафи.
Минуту спустя после того, как за нашими гостями закрылась дверь, Муди
неожиданно обнял меня и неловко поцеловал.
— А это по какому поводу? — пораженная, спросила я.
— Ну, счастливого Нового года!
Нечего сказать, счастливый этот Новый год, — подумала я, — 1986-
й! Прошел еще один год, а я по-прежнему здесь. Сколько еще лет пройдет?..
Закончились праздничные дни, и я ощутила пустоту. Как я хотела п
...Закладка в соц.сетях
