Жанр: Любовные романы
Пленница былой любви
... Только сейчас Муди убедился, что политика — это чертовски серьезное дело.
Находясь на расстоянии в полсвета от Ирана, он чувствовал себя достаточно
безопасно, чтобы громко выражать свою поддержку революции и стремлениям
аятоллы Хомейни преобразовать Иран в Исламскую Республику. Бороться
теоретически за сотни километров было несложно.
Но теперь, когда студенты Тегеранского университета встали на военный путь
борьбы с США, для Муди появилась реальная опасность. Это было не лучшее
время для пребывания иранца в Америке, да и для его жены тоже. Один иранский
студент из Техасского университета подвергся нападению. Муди боялся, что та
же участь ждет и его. Опасался он также и возможного ареста и депортации.
Некоторые сотрудники в клинике начали называть его Доктор Хомейни. Однажды
за ужином он сказал, что кто-то на машине пытался его сбить. Несколько раз
нам звонили по телефону с угрозами.
Доберемся до вас, — голос в трубке
звучал с южным акцентом, — убьем
. Не на шутку перепуганный, Муди нанял
частную охрану.
Неужели это безумие никогда не кончится? — задумывалась я. —
Зачем мужчинам нужно впутывать меня в эти их идиотские военные игры? Почему
они не оставят меня в покое и не позволят быть женой и матерью?
Муди балансировал меж двух огней. Его иранские приятели хотели втянуть его в
активную работу, в подготовку демонстрации. Наш дом они превратили в некое
подобие оперативной базе. Зато наши американские знакомые, соседи, а также
коллеги в клинике желали услышать от Муди выражение лояльных чувств по
отношению к стране, которая так много ему дала.
Сначала Муди колебался. И мы часто спорили. Он произносил бесконечные тирады
по поводу американского эмбарго на поставку оружия в Иран, постоянно
повторяя, что Америка лишь пускает пыль в глаза, а на самом деле снабжает
Иран оружием при посредничестве третьих стран, повышая цены.
Затем произошло нечто странное. В свое время Муди познакомился и сблизился с
доктором Моджалили, иранским нейрохирургом. Поскольку тот учился в Иране, у
него не было разрешения заниматься практикой в Штатах, поэтому он работал
лаборантом. Муди уважал его; они оба помогали иранским студентам. И вдруг
день ото дня эта дружба стала угасать. Ни с того ни с сего Муди перестал
здороваться с доктором Моджалили, но не хотел открыть мне причину.
В клинике Муди делал все, чтобы избежать конфликтов, полностью
сконцентрировавшись на работе. И хотя по-прежнему он позволял иранским
студентам собираться в нашем доме, однако теперь старался эти собрания
сохранять в тайне и избегать разговоров на политические темы.
Но осложнений все же избежать не удалось. Ситуация стала крайне напряженной,
когда второй анестезиолог в клинике обвинил Муди в том, что он во время
операции слушал по наушникам радиостанцию. Я могла вполне поверить в это.
Но, с другой стороны, я знала профессионализм Муди. Мы оба могли
рассчитывать на хороший заработок Муди в качестве анестезиолога, но только
при условии, что его клиентура будет непрерывно расширяться.
Спор разделил персонал клиники на два лагеря. Назревал еще больший конфликт.
Бурный год подходил к концу, а Муди все еще никак не мог окончательно
определить свои политические взгляды, позиции и потому оказался выставленным
для атаки с обеих сторон.
На Рождество мы отправились в Мичиган навестить моих родителей. Это была
благословенная пауза после невыносимого напряжения в Корпус Кристи. Вместе с
моими родителями мы весело провели праздники. Они засыпали подарками Джо,
Джона и маленькую Махтаб. В эти спокойные дни я подумала, каким образом
можно было бы избежать хаоса в нашей жизни в Корпус Кристи. Муди нравилось в
Мичигане. Но серьезно ли он относился к возможности приступить к работе
здесь, если представится случай? Открылись ли здесь новые клиники? Я знала,
что если он встретится со старыми коллегами, то сможет поговорить об этом. И
в один из дней я предложила ему:
— Может, ты бы подъехал к старым друзьям в Карсон Сити?
Ему понравилась эта идея: можно было поговорить на профессиональные темы, в
среде, в которой не знали о его симпатиях к иранской революции. Эта встреча
вернула ему интерес к работе и убедила в том, что еще есть места, в которых
его убеждения не являлись главенствующим фактором. Он был воодушевлен: один
из врачей сообщил ему о вакансии анестезиолога.
Муди связался с врачом, тоже анестезиологом, в Альпене и получил приглашение
на предварительное собеседование. Затем события разворачивались молниеносно.
Мы оставили детей у родителей и на машине отправились в неизвестность.
Порошил мелкий снежок. От этого первого зимнего пейзажа захватывало дух
после трех лет, проведенных в жарком Техасе.
Как мы могли отсюда уехать?
— задавал Муди себе вопрос.
Клиника в Альпене представляла собой
страну грез
. В центре находился
ансамбль современных зданий, искусно вкомпонованных в покрытый снегом парк.
Среди сосен спокойно бродили дикие канадские гуси. Вдали волнистые холмы
создавали притягательный пейзаж.
Все складывалось удачно. В Альпене нужен был еще один анестезиолог. В конце
беседы врач с улыбкой протянул Муди руку и спросил:
Когда вы можете
приступить к работе?
.
Прошло еще несколько месяцев, пока нам удалось завершить все дела в Корпус
Кристи. Муди так хотелось побыстрее переехать, что в середине мягкой
техасской зимы он несколько раз включал кондиционер, чтобы затопить камин.
Это напоминало ему Мичиган. С легким сердцем мы закончили все дела,
связанные с переездом. Мы снова становились дружной командой, устремляющейся
к единой цели. Муди сделал выбор: он будет жить и работать в Америке, он
будет (и в сущности, был) американцем.
Мы продали наш дом в Корпус Кристи, сохранив другую недвижимость, в которую
вложили когда-то деньги, чтобы избежать налогов. Весной мы уже были в
Альпене, всего в трех часах езды от дома родителей и за десятки тысяч
километров от Ирана.
Как мучительно далеко была Альпена от этого мрачного дома, где меня сейчас
держали в заключении. Как далеко были мама и папа, Джо и Джон. И моя девочка
тоже была так далеко от меня!
Находилась ли Махтаб сейчас у Маммаля и Насерин? Я надеялась, что нет. Я
тешила себя надеждой, что она у кого-нибудь, кто знает и любит ее, кого она
любит. А может, она у Амми Бозорг? Я вздрогнула от одной мысли об этом. Как
мне жаль было мою бедную дочурку!
Одна в комнате, закрытая на ключ, я сходила с ума при мысли о судьбе Махтаб.
Я серьезно опасалась за состояние своего разума. Заливаясь слезами от горя и
отчаяния, я сделала то, что когда-то советовала плачущей Махтаб: когда
почувствуешь себя одинокой, помолись — и ты уже будешь не одна. Я закрыла
глаза и попробовала молиться.
Всемилостивейший Боже, помоги мне!
— начала
я, но мой измученный разум не слушался меня. Вместо облегчения появилось
чувство вины. Годами я игнорировала религию и обратилась к Богу за помощью
лишь тогда, когда стала заложницей в этой стране. Почему он должен меня
сейчас слушать?
Я попыталась еще раз. Я уже не молилась о том, чтобы мы с Махтаб оказались в
Америке, а лишь о том, чтобы со мною снова была моя девочка.
Боже
милосердный, — взывала я, — помоги мне найти Махтаб. Позаботься о
ней и сделай так, чтобы она не страдала. Окажи ей свою любовь, чтобы она
знала, что ты рядом с ней и что я очень ее люблю. Помоги мне найти ее!
Вдруг как будто кто-то сказал мне, чтобы я открыла глаза. Действительно ли я
слышала какой-то голос? Пораженная, я оглянулась вокруг и заметила лежащую
на полу папку Муди. Обычно он брал ее с собой, но сегодня, вероятно, забыл
или просто оставил дома. Я начала внимательно изучать папку. Я понятия не
имела, что в ней находится, но, может быть, найдется что-нибудь, что мне
поможет.
Здесь должен быть какой-то код. У Муди свой шифр, и я не знаю, как ее
открыть.
Я начну с нуля, нуля, нуля!
— говорила я себе. Итак, у меня
появилась работа.
Усевшись на пол, я установила цифры 0-0-0. Нажала кнопку, замок не открылся.
Я заменила последний 0 на 1 и снова попыталась открыть замок. По-прежнему
безрезультатно. Внимательно прислушиваясь к звукам, доносившимся с улицы, я
методично работала: 0-0-3, 0-0-4, 0-0-5.
Так я дошла до 1-0-0, но все впустую. Это стало казаться мне бессмысленным.
В папке, вероятно, не было ничего полезного для меня. У меня еще было 900
цифр и никакого другого занятия.
Установила уже 1-1-4. Ничего.
1-1-5. Ничего. Зачем все это?
1-1-6. Никакого результата. А что если Муди вернулся потихоньку, вошел в дом
и сейчас поймает меня с поличным?! Я установила цифры 1-1-7, автоматически
нажала замок. Послышался щелчок!
Открыв папку, я не могла от радости перевести дыхание. Внутри был клавишный
телефон. Маммаль купил его, будучи в Германии.
Подойдя к розетке, я остановилась, вспомнив, что Эссей была дома этажом
ниже. Я слышала, как она ходила, как плакал ребенок. Кроме того, я знала,
что когда кто-нибудь набирает номер наверху, внизу аппарат позванивает.
Эссей сразу догадается. Могу ли я рисковать? Нет! Она уже не раз
демонстрировала свою лояльность по отношению к Муди.
Время шло. Минуло двадцать минут, а может, и полчаса. Я стояла в коридоре с
телефоном в руке, готовая подключить его и взвешивая в душе степень риска.
Вдруг я услышала, как дверь комнаты Эссей открылась, а потом закрылась.
Вскоре и на улицу дверь закрылась. Я подбежала к окну: Эссей с детьми
переходила улицу. Вот он, ответ на мои молитвы.
Я тотчас же включила телефон, позвонила в посольство Хелен и, рыдая, описала
подробности моей отчаянной ситуации.
— Я думала, что вы в доме Элен и начали действовать, — сказала
она.
— Ничего подобного. Он запер меня здесь и забрал Махтаб. Я даже не
знаю, где она и не случилось ли с ней чего-нибудь.
— Как мне помочь вам? — спросила Хелен.
— Пожалуйста, ничего не делайте, пока я не разыщу Махтаб, —
поторопилась я предупредить ее. — Я не хочу рисковать. Может, я еще
увижу ее.
Поговорите с господином Винкопом, — предложила она и переключила
телефон.
Я повторила свою настоятельную просьбу.
— Но это неразумно, — сказал господин Вин-коп. — Мы должны
попытаться освободить вас. Нужно сообщить полиции, что вас держат взаперти.
— Нет! — крикнула я в трубку. — Ничего пока не делайте! Не
старайтесь помочь мне. Как только смогу, я сама свяжусь с вами. Я не знаю,
когда это будет: может быть, завтра, а может быть, через полгода, но сами не
предпринимайте попытки связаться со мной.
Я положила трубку и подумала, могу ли я рискнуть и позвонить еще Элен на
работу, но в этот момент услышала звук поворачивающегося в замке ключа:
Эссей с детьми возвращалась домой. Я быстро отсоединила телефон и положила
его в папку на прежнее место.
Меня беспокоили снимки, которые я сделала, когда Муди забирал у меня Махтаб.
Пленка была уже отснята. Если бы он проявил ее, то обнаружил, что я сделала,
и тогда пришел в бешенство. Я искала в папке другую пленку, чтобы заменить,
но ничего не нашла.
Я не хотела рисковать из-за снимка, на котором видны были только плечи
Махтаб, когда Муди вез ее в коляске. Я открыла кассету и засветила пленку в
надежде, что уничтожила важные для Муди снимки.
Два дня спустя Эссей вышла из дому с Мариам и Мехди. Через окно я увидела,
что она с детьми и чемоданом, закутанная в чадру, садится в такси. Это
выглядело так, как будто она собиралась навестить родственников. Реза ушел
по своим делам. Сейчас я была одна.
Случалось, что Муди вечером не возвращался. Я не знала, радоваться этому или
нет. Я ненавидела этого человека и боялась его, но он был единственной
ниточкой, соединяющей меня с Махтаб. В те вечера, когда он приходил,
обвешанный покупками, он по-прежнему был жестким и молчаливым, а мои вопросы
о Махтаб оставлял почти без внимания, кратко отвечая:
— Все хорошо.
— Как у нее дела в школе?
— Она не ходит в школу, — ответил он резко. — Ей не разрешают
ходить в школу из-за того, что ты сделала. Это твоя вина. С тобой одни
только неприятности.
И новое высказывание в мой адрес:
— Ты плохая жена. Я собираюсь найти другую, чтобы наконец иметь сына.
Я мгновенно вспомнила о противозачаточной спирали. Что будет, если Муди
узнает о ней? Что будет, если Муди изобьет меня так, что потребуется помощь
и какой-нибудь иранский врач обнаружит спираль? Если меня не убьет Муди, это
определенно сделают иранские власти.
— Я отведу тебя к Хомейни и скажу, что ты не любишь его, — кричал
он. — Я поведу тебя к властям и скажу, что ты агент CIA.
По правде говоря, можно было сомневаться в реальности этих угроз, но я уже
слышала подобные истории о людях, осужденных по причинам и без причины,
увезенных в тюрьму и пропавших без вести. Я знала, что моя судьба зависит
исключительно от каприза Муди и его аятоллы.
Как только я замечала безумный блеск в его глазах, я заставляла себя держать
язык за зубами, надеясь, что он не увидит ненависти в моих глазах.
Всю свою ярость он обрушил на то, что я не мусульманка:
— Ты будешь гореть в адском огне! — орал он. — А я вознесусь
на небо.
— Я не знаю, что будет, — ответила я спокойно, пытаясь его
смягчить. — Я не судья. Только Бог может судить меня.
В те ночи, когда Муди оставался дома, мы спали в одной постели, но он
ложился подальше от меня. Отчаянно борясь за свободу, я несколько раз
пододвигалась к нему и клала голову ему на плечо, хотя меня тошнило от
отвращения. Но муж тут же поворачивался спиной ко мне.
Утром он оставлял меня одну, забирая папку, а вместе с ней и телефон.
Я сходила с ума от страха и тоски. Тело мое по-прежнему болело после той
страшной драки с Муди. Охваченная депрессией и отчаянием, я часами лежала в
постели. Лежала без сна, но у меня не было ни сил, ни желания встать. Дни
проходили как в тумане. Я давно уже не знала, да и не заботилась о том,
чтобы узнать, какой день, месяц, взошло ли солнце. Я жаждала лишь одного:
увидеть мою дочурку.
В один из таких мучительных дней все мои мысли сконцентрировались на одной
детали. Введя пальцы внутрь своего тела, я стала искать конец медной
проволочки, утопленной в противозачаточную спираль. Найдя его, я с минуту
колебалась. Что будет, если у меня откроется кровотечение? Ведь я была
узницей в доме без телефона. А если я умру?
В эти минуты мне было все равно, выживу я или нет. Я рванула проволочку и
взвыла от боли, но спираль осталась на месте. Я пыталась еще несколько раз,
прилагая усилия и корчась от боли. Все безрезультатно. В конце концов я
взяла пинцет из маникюрного набора и зацепила за конец проволочки. Медленно
вытягивая, крича от невыносимой боли, я все-таки довела эту операцию до
конца. У меня в руке оказался кусочек пластмассы с медной проволочкой,
который мог вынести мне смертный приговор. Превозмогая страшную боль, я
подождала несколько минут, чтобы убедиться, что нет кровотечения.
Что теперь сделать со спиралью? Я не посмела выбросить ее в мусорное ведро,
потому что Муди мог найти ее там.
Металл был мягкий. Может, мне удастся порезать ее? Из коробки для швейных
принадлежностей я вынула ножницы и принялась за работу, разрезая все на
мелкие кусочки.
Взяв нож, я отвернула болты окна, открыла его и убедилась, что меня никто не
видит. Затем я выбросила куски спирали на улицу Тегерана.
5 апреля был день рождения папы. Ему исполнялось шестьдесят пять лет,
если он еще был жив. День рождения Джона выпадал на 7 апреля. Ему
исполнялось четырнадцать лет. Знал ли он, что я еще жива?
Я не могла послать им подарки. Я не могла испечь для них торт. Не могла
позвонить, чтобы поздравить их. Я даже не могла послать им открытки.
Иногда я стояла ночью на балконе, смотрела на луну и думала о том, что хотя
мир огромен, но ведь одна и та же луна светит для Джо, Джона, для мамы, папы
и для меня тоже. И ту же луну видит Махтаб...
Однажды, выглянув в окно, я остолбенела: на противоположной стороне улицы
стояла госпожа Алави и смотрела на меня. Какое-то время мне казалось, что
этот силуэт лишь мираж, предмет моего больного воображения.
— Что вы здесь делаете? — взволнованно спросила я.
— Я давно наблюдаю за этим домом, ожидая часами, — ответила
она. — Я знаю, что с вами случилось.
Как ей удалось узнать, где я живу? В посольстве? В школе? Это неважно.
Испуганно, не веря своим глазам, я смотрела на эту женщину, готовую
рисковать своей жизнью ради того, чтобы Махтаб и меня вырвать из этой
страны. И сейчас, как никогда, я отчетливо осознала, что Махтаб нет со мной.
— Что я должна сделать? — спросила Алави.
— Ничего, — ответила я, охваченная отчаянием.
— Мне нужно с вами поговорить, — сказала она очень тихо, потому
что понимала, что разговор по-английски с женщиной в окне может показаться
подозрительным.
— Подождите, пожалуйста, — ответила я.
В один миг я отодвинула раму, потом просунула голову между прутьями.
— Я наблюдаю за этим домом много дней, — повторила Алави.
Она рассказала, что какое-то время ее сопровождал брат, сидевший в машине.
Однако это вызвало подозрения, и у них спросили, что они тут делают. Брат
Алави ответил, что он наблюдает за девушкой, живущей в одном из домов, так
как хочет на ней жениться. Этого объяснения оказалось достаточно, но сам
инцидент встревожил мужчину. Так или иначе сейчас она была одна.
— Все уже готово для переезда в Захедан, — сообщила она.
— Я не могу ехать. Со мной нет Махтаб.
— Я найду ее. Возможно ли это?!
— Я прошу вас не делать ничего, что вызвало бы подозрения.
Она утвердительно кивнула и исчезла так же внезапно, как и появилась. Я
вернула на место оконную раму, спрятала нож и погрузилась в раздумья, моля
Бога, чтобы все это не оказалось только сном.
Наверное, Богу было угодно, чтобы земной шар оборачивался медленнее. Мне
казалось, что сутки растянулись до бесконечности. Это были самые длинные дни
в моей жизни. Основным моим занятием стал поиск способов как-нибудь убить
время.
Я придумала хитрую стратегию общения с Махтаб. Из того, что я нашла дома,
или из продуктов, которые приносил Муди, я старалась приготовить любимые
блюда Махтаб. Больше всего ей нравился болгарский плов.
Из остатков шерстяных ниток мне удалось связать крючком маленькие башмачки
для куклы Махтаб. Потом я вспомнила, что у нее есть несколько блузочек с
воротниками под шею типа
гольф
, которые она носила, жалуясь, что воротники
ей жмут. Я обрезала воротники, а из полосок ткани сшила платьица для куклы.
Найдя белые блузки с длинными рукавами, из которых Махтаб выросла, я
обрезала рукава и получила необходимый материал, чтобы удлинить блузки.
Теперь моя девочка сможет их надевать.
Муди взял эти подарки с собой, но так и не сказал мне о ребенке ни слова.
Лишь возвращая обратно башмачки куклы, он проронил:
— Махтаб сказала, что не хочет надевать кукле эти башмачки, потому что
дети испачкают их.
Я старалась не показать Муди, какую радость доставили мне эти слова.
Сообразительная маленькая Махтаб поняла мой план. Таким образом она
передавала мне:
Мамочка, я жива
. Значит, она была с другими детьми. И это,
слава Богу, исключало дом Амми Бозорг.
Но где же она?
От тоски и растерянности я начала просматривать изданные на английском языке
книги Муди. Большинство из них были об исламе, но мне это не мешало. Я
перечитала их от корки до корки. Среди них я нашла словарь Вебстера и тоже
прочла его. Я весьма сожалела, что здесь нет Библии.
Бог был моим единственным собеседником во время этих полных отчаяния дней и
ночей. Постепенно в моем возбужденном разуме начал формироваться
определенный план. Беспомощная в этой западне, не имея ни малейшей
возможности хоть как-то защищаться, я хваталась за все, что могло приблизить
меня к Махтаб. Поэтому я обратилась к религии, которую исповедовал Муди.
Я подробно изучила справочник обычаев и ритуалов мусульманских молитв и
начала практиковаться. Перед молитвой я мыла руки, ладони, лицо и стопы.
Потом надевала белую молитвенную чадру. Во время молитвы верующий на коленях
склоняется в смирении перед волей Аллаха, и его голова не должна касаться
ничего, что сделано рукой человека. Вне дома это просто. В жилых помещениях
верующий должен пользоваться молитвенным камнем. Я нашла их в доме несколько
штук. Это были обычные кусочки затвердевшей глины диаметром около трех
сантиметров. Молитвенным камнем мог быть любой кусочек земли, но эти были
слеплены из земли в Мекке.
Надев чадру, положив перед собой открытую книгу на пол и головой касаясь
камня, я регулярно произносила молитвы.
Однажды утром, когда Муди встал с кровати, я привела его в замешательство,
занимаясь ритуальным омовением. Озадаченный, он смотрел, как я надеваю,
чадру и занимаю положенное мне место в холле. Я точно знала, где оно: не
рядом с ним, а позади него. Мы вместе обратились лицом к Мекке, произнося
торжественные молитвы.
Я стремилась достичь двух целей. Прежде всего, удовлетворить Муди, даже если
бы он заметил, что скрывается за моей религиозной преданностью. Он должен
понять, что я хочу заслужить его расположение, чтобы вернуть Махтаб. Но
разве не этого ему хотелось? Забрать у меня Махтаб было единственным и
окончательным средством, которое должно было заставить меня покориться и
согласиться с его взглядами на нашу будущую жизнь. И сейчас он мог
убедиться, что его стратегия принесла желаемые результаты.
Но даже это было для меня второстепенным. В моих мусульманских молитвах я
была более искренней, чем Муди мог бы предположить. В сущности, я только
лихорадочно искала помощи. Если Аллах является таким же высшим созданием,
как и мой Бог, я буду выполнять его требования так рьяно, как только смогу.
Я хотела удовлетворить Аллаха еще больше, чем угодить Муди.
После окончания молитв Муди сказал:
— Ты не должна молиться по-английски.
Теперь у меня было новое занятие: я учила арабские слова, стараясь при этом
убедить саму себя, что таким образом я не стану послушной иранской женой.
Однажды пришла Элен. Она позвонила в дверь, и мы разговаривали через окно.
— Я знаю, что Муди запретил нам приходить, но я все-таки хотела
убедиться, жива ли ты еще, — сказала она. — Что-нибудь изменилось?
— Нет.
— Ты знаешь, где Махтаб?
— Нет. А ты?
— Не знаю, — ответила она, а потом предложила: — Может быть, помог
бы ага Хаким? Муди уважает его. Я могла бы поговорить с ага Хакимом.
— Нет, — поспешно запротестовала я. — Если Муди узнает, что я
разговаривала с кем-нибудь, это только ухудшит мое положение. Мне хочется
только увидеть Махтаб.
Она согласно кивнула головой, покрытой чадрой, но осталась недовольна.
— Ты можешь кое-что сделать для меня, — предложила я ей. —
Принеси мне, пожалуйста, Новый Завет.
— Хорошо, но как я тебе его передам?
— Я спущу тебе на веревке корзинку или еще что-нибудь.
— Порядок.
Элен ушла, но так и не вернулась с Новым Заветом. Возможно, из чувства вины
за этот тайный визит.
В один из солнечных дней я стояла на балконе, пытаясь осознать, в полном я
еще рассудке или уже нет. Как долго все это длится? Я пыталась вспомнить тот
день скандала с Муди. Это было месяц назад. А может быть, два? Я не в
состоянии была вычислить. Я решила считать пятницы, потому что только эти
дни чем-то отличались. Напрягая память, я вспомнила только одну пятницу со
времени нашего конфликта. Неужели прошла лишь неделя? Неужели все еще
апрель?
На противоположной стороне двора я увидела соседку, наблюдающую за мной
через открытое окно. Я никогда прежде не видела ее.
— Откуда ты? — неожиданно спросила она на ломаном английском
языке.
Я растерялась и даже испугалась, а потом с недоверием спросила:
— Почему вы спрашиваете?
— Потому что знаю, что ты иностранка. Отчаяние развязало мне язык, и я
разразилась потоком слов. Я не задумывалась над тем, кто она: друг или враг.
— Меня держат под замком в этом доме, — торопливо говорила
я. — У меня забрали дочку, а меня закрыли в этом доме. Прошу вас,
помогите мне.
— Я сочувствую тебе, — ответила она. — Я сделаю все, что
смогу.
Но что же она может сделать? Замужняя женщина в Иране, по существу, была
немногим свободнее меня. Потом, однако, мне пришла в голову мысль.
— Я бы хотела послать письмо своим близким, &
...Закладка в соц.сетях
