Жанр: Любовные романы
Смертельные друзья
...офицер велел мне откинуться в кресле и
широко открыть рот, ложечкой — вроде тех, каким едят мороженое — соскреб с
неба слюну и скинул в пластмассовую пробирку. Вот и все. Процедура оказалась
быстрой и безболезненной.
Пока он закрывал стерильную пробирку, я успел немного собраться с мыслями.
— Можно мне задать вопрос? Я, видимо, упустил некий существенный момент
в вашей логике. Должен сказать, что я любил Анну Грант. Секс случился у нас
лишь однажды, но, останься она жива, мы, вероятно, были бы вместе. Какого же
черта, по-вашему, было мне ее убивать?
— Кто же говорит, что вы ее убили? — быстро отреагировал
Баррет. — Я этого не говорил.
— Мне показалось, что вы к этому ведете.
— Это вы сказали, мистер Престон.
— Невероятно, — выдохнул я. — Не понимаю, почему вы на мне
зациклились. Есть масса людей, которых вы должны были бы допросить, тех, у
кого были серьезные мотивы для убийства. Микки Райс, Бруно Фулгер. Анна
написала статью о его жене, и он кричал о мести. Еще есть Эрскин Грир,
магнат.
— Откуда вы знаете, что мы никого не допрашиваем, мистер Престон? На
этой стадии расследования мы никого не исключаем из круга подозреваемых.
— Вот как? Не похоже.
— Прежде чем вы уйдете, позвольте задать вам еще один вопрос. Как вам
кажется, в вашем характере нет такой черты, как одержимость? Я не утверждаю,
что она есть. Хочу знать ваше мнение.
— Одержимость? — Я мысленно перебрал все аспекты этого понятия,
прежде чем дать ответ. — Смотря что иметь в виду. Я, к примеру, одержим
в работе. Люблю хорошо делать свое дело. Я одержим в том, что касается наших
журналов, хочу, чтобы они были на уровне. Я хочу, чтобы они были самыми
лучшими. Можно это назвать одержимостью?
— Я имел в виду ваше поведение в быту, в личных отношениях.
— Тогда я так не сказал бы. Себе я одержимым не кажусь. А почему вы
спросили?
— Так, к слову пришлось.
Баррет поднялся и повел меня по длинному коридору к главному входу. Когда мы
подошли к дверям, он проводил меня до ступенек, и мы постояли, окруженные
мягкой ночной теплотой.
— Приятно было побеседовать с вами. Надеюсь, теперь кое-что
прояснилось.
— Надеюсь.
Это были самые отвратительные пятьдесят минут моей жизни.
— Если понадобится, мы сможем с вами связаться по тем телефонам,
которые у нас есть?
— Разумеется.
— И если что-нибудь случится, о чем бы вы хотели нам сообщить, прошу не
церемониться. Сержант Кроу всегда меня найдет. Насколько помнится, —
добавил он, — вы ведь не планируете куда-нибудь уехать в ближайшее
время? Плановый отпуск не намечается?
— Завтра утром я собираюсь в Германию, по работе. На один день.
Он с сомнением посмотрел на меня, и на секунду мне показалось, что он хочет
забрать у меня паспорт. Но он сказал:
— Нет проблем. Только дайте нам знать, если задумаете покинуть страну
на больший срок, ладно?
Потом он пожал мне руку и скрылся за дверью.
13
Новый мюнхенский аэропорт Франца Йозефа Штрауса находится в часе езды от
города, зато для визита к баварскому королю моды Мюллеру его местоположение
крайне удобно. За пятнадцать минут я добрался от европейского терминала до
его штаб-квартиры в парке на берегу искусственного озера.
Мой визит был для него честью, но этой чести он несомненно заслуживал.
Согласно табели о рангах в мире моды, Мюллер не входил в первый эшелон
законодателей как Версаче или Ральф Лоран, но во втором дивизионе он занимал
одно из первых мест. В прошлом году корпорация
Уайсс мэгэзинз
получила от
него как от рекламодателя 473 тысячи 416 фунтов стерлингов, и получила бы
больше, не прояви
Кутюр
в отношении его определенный снобизм.
Проблема Мюллера заключалась в том же, в чем и проблема всех немецких домов
моды: они были немцами. Для редакторов отделов моды
немец
— что-то вроде
каиновой печати. Туалеты должны рождаться в Париже, Милане, Токио, Нью-Йорке
или даже в Бельгии — и тогда все будут ими восхищаться. Если одежда такого
же класса происходит из Мюнхена или Дюссельдорфа, ее встречают с подозрением
и недоверием. Надо было приложить неимоверные усилия, чтобы заставить наших
редакторов серьезно отнестись к немецкой моде; склонить редактора к обзору
дюссельдорфских коллекций было почти подвигом, не говоря уж о том, чтобы
поместить фотографии костюма от Мюллера на страницах журнала. Много крови
было пролито, чтобы пробудить хоть незначительный интерес Леоноры Лоуэлл и
Тасмин Фили к тому, что делается на берегах Рейна.
Хайнер Штюбен,
обергруппенфюрер
компании
Мюллер Ферлаг
, был высоким
пятидесятилетним берлинцем, который большую часть жизни провел в Мюнхене.
Как и другие знакомые мне немцы, внешне он казался аскетичным лютеранином,
который надзирал за штатом с устрашающим педантизмом. Однако после работы
миру являлась его вторая натура. Однажды вечером, после скрупулезного
доклада о маркетинговой стратегии Мюллера, Хайнер повез меня в пивную
неподалеку от ратуши, которая называется
Ратскеллер
, где он очень быстро и
весьма основательно набрался. В полночь мы еще сидели там. Через четыре
часа, проведенных за пивом и красным вином под селедку с луком, Хайнер
принялся рассказывать мне историю своей жизни.
Его отец в возрасте двадцати двух лет погиб в последние дни войны. Его мать
— они поженились меньше года назад — была беременна. Вместе с теткой она
переехала в Нюрнберг и через четыре месяца родила сына. Тетка жаловалась,
что не может содержать всю ораву, и Хайнер с матерью отправились на юг — в
Мюнхен, где она нашла работу горничной в новом фешенебельном отеле. Мать с
сыном жили в тесной комнатке под самой крышей.
Мы жили как наемные
рабочие, — с горечью вспоминал Хайнер. — Как турки
. Вечер наш
закончился уверениями во взаимной дружбе, тостами за Европейское сообщество,
за миссис Тэтчер, за объединенную Германию, Мюллера и
Уайсс мэгэзинз
,
которые все вместе будут править миром. Когда мы уже шли к выходу, Хайнер
неуверенно предложил мне женщину.
Хорошую немецкую фрейлейн, шлюшку из
Мангейма
. На мое счастье, в этот момент подошел его шофер и усадил его в
черную
Ауди
.
На следующее утро Хайнер Штюбен ни словом не обмолвился о том, что было
накануне, и как ни в чем не бывало приступил к делам.
— Ну что, Кит, — сказал Хайнер, встретив меня сегодня, — как дела британской прессы?
Мы поговорили о том, как растет цена на бумагу, о том, что Англия
оправляется после рецессии гораздо быстрее, чем Франция или Германия.
— Первые пострадали, первые пришли в себя, — заключил
Хайнер. — В Германии тоже все наладится. Вместе с бывшей ГДР мы опять
самая большая нация в Европе.
На его столе я заметил отчет о публикациях в наших журналах. Отчет начинался
словами:
Шанель — 63, Армани — 61, Мюллер — 2, Донна Каран — 31
.
Лучшее средство защиты — нападение.
— Я приехал к вам, — начал я, — потому что очень хочу
пригласить вас на денек к нам в Лондон. Наши редакторы мечтают познакомиться
с вами лично. Дело в том, что ваша компания слишком удалена от нас, и потому
нам сложнее иметь с вами дело, поэтому такие слабые контакты. Надо срочно
исправлять ситуацию.
Хайнер Штюбен встревожился. Я выбил у него почву из-под ног, лишил главного
аргумента.
— Я хочу сказать, — не давал я ему опомниться, — что по
сравнению с другими фирмами — такими, как
Келвин Кляйн
или
Кристиан
Лакруа
, ваши представители гораздо реже встречаются с нашими сотрудниками.
А это работает не на пользу вашей компании.
— Да, вы правы, — кивнул Хайнер. — Эта ситуация должна быть
исправлена. Кит, спасибо, что вы приехали и довели до нас эту информацию.
Теперь визит в Лондон будет первым пунктом в моем деловом расписании.
Одному богу известно, что мне придется наплести на Парк-плейс; бизнес-ленч с
Хайнером Штюбеном не вызовет у наших ни малейшего энтузиазма. Но об этом я
буду думать завтра.
— Надолго в Мюнхен? — осведомился он. — Хочу пригласить вас пообедать в
Ратскеллер
.
— Увы, всего на день. Причем прямо сейчас собираюсь отправиться в
Штарнбергер посмотреть на замок Фулгерштайн.
— Обитель Бруно Фулгера? Зачем вам это? Ведь посторонних туда не
пускают.
— Знаю. Но можно ведь посмотреть издалека, с озера. Говорят, очень
впечатляющее зрелище.
— О да, впечатляющее. Фулгерштайн — жемчужина Баварии. И дом
счастливого семейства.
— Но ведь Бруно недавно разошелся с женой, разве нет?
Хайнер пожал плечами.
— Я не в курсе. Бруно Фулгер мой ровесник, может, на год моложе. Но мы
с ним в разных весовых категориях.
— А из какой он семьи?
— Его отец, Дитрих Фулгер, был большим патриотом, — бесцветным
голосом начал Хайнер. — А дед был близок к кайзеру. Потом, после
образования республики, Дитрих стал другом Конрада Аденауэра. Когда
раздавали концессии для восстановления промышленности в Рурской области,
Дитриху Фулгеру обломилось немало — в сталелитейной и угольной отраслях. Он
вложил миллионы дойчмарок в модернизацию старых предприятий, которые быстро
стали очень прибыльными. Когда он умер, где-то в шестидесятых, оставил сыну
больше миллиарда марок.
— А как насчет самого Бруно? Он тоже крепко вовлечен в сталелитейную
промышленность?
— Мне кажется, не особенно. Он контролирует другие отрасли в Мюнхене.
Страхование, фармацевтика. И он обожает охоту.
— На кабана?
— И на волков. Каждую зиму охотится на волков на территории бывшей ГДР.
Это занятие очень популярно в Германии. Все промышленники обязательно должны
охотиться.
Ник Груэн предложил встретиться в ресторане. Где еще и встречаться с Ником,
как не в ресторане! Много лет его уже никто не видел в стенах обычных домов.
О нем ходит множество слухов; кто говорит, что он живет с гаитянкой, кто — с
каким-то мальчиком. Лично мне на это наплевать. Ник предпочитает держать
своих друзей на расстоянии от собственной личной жизни.
— Лондон все такой же адский город? — спросил Ник, разливая саке.
Мы сидели в японском ресторане где-то на Кленцештрассе, где, как Ник
говорил, он обычно обедает.
Прости, что не приглашаю тебя на традиционное
пиво с колбасой, — сказал он мне по телефону, — но я рекламирую
местный образ жизни только в рабочее время.
Он выглядел так, будто не прошло десяти лет: высокий, загорелый, поджарый. Я
знал Ника довольно давно, но большая часть его жизни всегда оставалась для
меня в тени. Я не знаю, как он проводит время, чем любит заниматься и вообще
занимается ли чем-нибудь на досуге. То есть в жизни. С Ником разговоры
всегда выливаются в беседы о чем-то смысложизненном, как будто обычных
житейских мелочей для него не существует.
— Здорово, что ты нашел время со мной встретиться, — сказал
я. — Я-то думал, ты совсем увяз в возрождающемся коммунистическом
движении.
— Его опасность пока сильно преувеличена, — ответил он. —
Коммунисты набили брюхо, чего, собственно, и следовало ожидать. Отдали в
пятидесятых бывшим сотрудникам штази автомобильную промышленность, и что,
думаешь, они сделали? Выкачали половину капитала, а остальное пустили на
ветер.
— И что же происходит сейчас?
— Да то же самое. Центральные банки влили в них четыре миллиарда, и они
ухнули, как в черную дыру, теперь мы пытаемся найти концы. Вот в Потсдаме
есть бутылочный завод, хорошо бы его приватизировать. Но, учитывая
сказанное, никто на него и глядеть не хочет.
— Я хотел спросить тебя насчет одного человечка, — сказал
я. — Бруно Фулгер — ты с ним не пересекался?
— Напрямую нет. Можно всю жизнь прожить в Мюнхене и слыхом о нем не
слыхать. А откуда такой интерес?
— Мы опубликовали интервью с его женой, и ему сильно не понравилось.
Похоже, хочет судиться.
— Если собирается, вы так просто не отделаетесь, — сказал
Ник. — Он заправский сутяжник. Я называю его серийным истцом.
— Откуда эта страсть?
— Классический случай комплекса вины. Из-за войны и прочего. Тут даже
нельзя самого Бруно винить, говорят, его отец был полным говнюком, но Бруно
ничего не сделал, чтобы искупить грешки папаши.
— Какие грешки?
— Сотрудничество с нацистами. Об этом сейчас не принято много говорить,
но Дитрих Фулгер был одним из первых немецких аристократов, кто бросился в
объятия Адольфа Гитлера, когда тот пришел к власти. Был настоящим донором
режима. Если попадешь когда-нибудь в Орлиное гнездо в Берхтесгардене, обрати
внимание на одну красноречивую фотографию на стенке, сделанную в
гитлеровском замке Бергхоф
. Фюрер, Геббельс, Гесс — все пьют чай, а рядом
с ними Дитрих Фулгер. Странно, что Бруно еще не спрятал подальше этот
снимок.
— Впечатляет. Ты прав, здесь у вас стараются об этих вещах не говорить.
Я утром встречался с одним немецким клиентом, и он упомянул только о связах
Дитриха Фулгера с Аденауэром.
— Это тоже правда. Но Фулгеры были самыми правоверными нацистами в
рейхе. Теперь все об этом забыли: ужасно боятся Бруно.
— Почему? Чем он их всех держит?
— А чем угодно. Мюнхен — растущий рыночный город, берлинцы называют его
Миллионендорф
— большая деревня. И Фулгер тут многим заправляет. За
исключением концерна БМВ
, он держит лапу почти на каждой важной отрасли. И
с полицией в ладах, каждое Рождество выписывает солидный чек в фонд вдов и
сирот полицейских. Если ему кто не понравился, это тут же скажется, у него
мерзкий характер, и он к тому же упрям, как осел. Прет — не остановишь.
— Я хочу съездить бросить взгляд на его замок. Со стороны. Внутрь-то
меня никто не пустит.
— Не надейся, — сказал Ник. — Это крепость. Он не хочет
рисковать, пуская посторонних в замок, чтобы, не дай бог, кто не увидел
картины.
— Какие картины?
— Коро. Сезанн. Куча импрессионистов. Он не признается, что владеет
ими, но я точно знаю, что они у него есть. Кое-кто из доверенных лиц имел
возможность убедиться. Все конфисковано у евреев во время войны. Не
напрямую, конечно, он их заполучил. Дитрих покупал у гестаповцев. Но что в
лоб, что по лбу.
— И никто никогда не потребовал их вернуть?
— Вот потому замок и на замке. Никто не знает, что они там. Когда война
кончалась, Дитрих все их упаковал и отправил в швейцарский банк. Бруно
забрал их в конце семидесятых. Так, во всяком случае, говорят.
Ник добавил мне саке.
— Те, кто вообще осмеливается открыть рот.
— В связи с этим я хочу задать тебе еще один вопрос. Способен ли Бруно
на насилие? Не обязательно сам лично, но чужими руками?
Ник ответил не сразу.
— Да, — ответил он. — Могу сказать без обиняков. Да.
— Откуда такая уверенность?
— Трудно сказать. Прямых улик у меня нет. Была одна история с
итальянским бизнесменом, который заплел амуры с его женой. Какой-то супер-пупер-
текстильщик. Встретился с Анастасией на озере Камо, и он пригласил ее к себе
на яхту. Беда в том, что она не сказала об этом Бруно. Ни до, ни после. И
когда он об этом прознал, ему моча в голову стукнула... Через пару недель
итальянца сбила машина. Насмерть. Машина влетела на тротуар. В Милане. Никто
не связал эти факты, вернее, никто не озвучил эту связь. Но народ понял,
откуда ноги растут.
— И как отнеслась к этому Анастасия?
— Очевидно, плохо. Но у нее руки были связаны. Поскольку она настаивала
на том, что у нее с итальянцем ничего не было, она и вякнуть не могла, когда
его
выключили
, как говорят в американских фильмах.
— Стало быть, она сделала вид, будто ничего не случилось?
— Если не считать того, что спустила несколько миллионов дойчмарок на
новые туалеты, чтобы вернуть расположение Бруно. Ну тут я не спец. Это твоя
тема.
Официантка — полунемка, полуяпонка — принесла в голубых фарфоровых чашах
кусочки арбуза. У нее были восточные глаза и черные волосы, но широкие
тевтонские плечи. Из-под кимоно выглядывали кожаные брюки.
— Кстати, — спросил Ник, — а кто был автор этой опасной
статьи об Анастасии Фулгер?
— Анна Грант. Она работала у нас на контракте.
— Я знаю Анну, — сказал Ник. — Давно, правда, не видел. Она
потрясающе трахалась.
— А ты откуда знаешь? — холодно осведомился я.
— Да кто этого не знает? Она работала в койке, как паровоз. Первый раз
мы трахнулись в ванной на какой-то вечеринке. Пришлось устроиться по
диагонали, между унитазом и ванной.
Мне ужасно не понравились его слова.
— И долго это продолжалось?
— Тот конкретный трах или вообще? К сожалению, и то и другое было
скоротечным. Она переметнулась к какой-то никому не известной рок-звезде, с
которым познакомилась на интервью. Такая вот штучка.
Во мне опять закипел гнев. Со вчерашнего дня он накапливался во мне и грозил
вот-вот вырваться наружу. Я не мог слышать этой грязи об Анне, это было
невыносимо. Я стиснул колени.
— Хватит, Ник, не гони. Я знаю Анну, она совсем не такая.
Ник вопросительно посмотрел на меня.
— Да ты сам в это не веришь.
Я пристально смотрел на него.
— Она невероятная баба, говорю тебе! Как вирус.
— Я сказал, не гони, Ник. О'кей?
Он все еще делал вид, что крайне изумлен.
— Она просто как заводная. Никакого удержу нет.
Я вскочил, опрокинув стул и швырнул на стол деньги.
— Прости, Ник, но я не могу больше с тобой разговаривать в таком тоне.
Пока, увидимся в Лондоне.
И я выскочил на улицу.
Все еще кипя от злости, я сел в арендованную машину и направился в сторону
автобана, ведущего к Штарнбергеру. Мне предстояло проехать километров
тридцать, и через сорок минут я уже припарковывал свой
Фольксваген
на
стоянке у озера.
Выпад Ника против Анны был типичным для Груэна, как всегда безапелляционным,
женоненавистническим и сильно преувеличенным. Я пытался убедить самого себя,
что это всего лишь обычный мужской взгляд на женщину, но мне это плохо
удавалось. Передо мной стояла картина Анны в объятиях Ника в чужой ванной
комнате. Однако же я не питал иллюзий в отношении Анны, все-таки ей был уже
тридцать один, и, понятно, она не была невинной девственницей. Конечно, она
была, что называется, женщиной с прошлым. Но все эти доводы били мимо цели.
Насколько я знал, Бруно Фулгер находился сейчас в Сент-Морице, и все же я
ощущал некоторое беспокойство. Так или иначе, Бруно числился у меня в
главных подозреваемых, заказчиком убийства Анны, и являться в его родовое
гнездо было небезопасно.
Я прошел вдоль берега к тому месту, с которого, как мне говорили,
открывается прекрасный вид на замок. Стоял чудный летний день, от воды дул
легкий бриз, я вдыхал чистейший воздух, о котором забыл в Лондоне. Я начал
успокаиваться. После перелета и почти часа за рулем приятно чувствовать под
ногами твердую землю. На озере было полно серфингистов и водных лыжников, а
по берегу мюнхенцы катались на велосипедах. Жаль, что я не взял с собой
ролики.
Первое, что бросилось мне в глаза, — возвышающиеся над верхушками елей
белые башни, устремленные ввысь наподобие космических ракет. А дойдя до
площадки, на которой стояли скамейки и столики специально для отдыхающих, я
увидел на той стороне озера весь замок как на ладони. Он был похож на
иллюстрацию к сказке братьев Гримм — средневековое сооружение с подвесными
мостами, готическими башнями и бойницами. Еще он напоминал замок колдуньи из
диснеевской
Белоснежки
. Я купил в киоске путеводитель, в котором прочел
следующее:
Замок Фулгерштайн, заново выстроенный в 1870 году на руинах
крепости двенадцатого века, предназначался своим создателем, Генрихом
Фулгером, стать достойным соперником своих соседей — замка Людвига
Баварского Нойшванштайн и замка отца Людвига, Максимилиана Второго,
Хохеншвангау. Фулгерштайн, который строился в течение восемнадцати лет,
имеет многочисленные обшитые деревянными панелями комнаты (двадцать резчиков
по дереву более десяти лет трудились над отделкой спальни Генриха), часть
библиотеки Бисмарка и подлинные рукописи сочинений Рихарда Вагнера.
Коллекция картин включает работы Дюрера и Грюневальда. Замок находится во
владении потомков его создателя и с 1962 года является резиденцией господина
Бруно Фулгера. Частное владение. Проход на территорию замка посторонним
лицам запрещен
.
Я опять вернулся к киоску и купил бутылку единственного безалкогольного
напитка, который там продавался, вишневый сок, довольно невкусный.
Ожидая сдачи, я скользнул взглядом по открыткам, разложенным на прилавке.
Главным образом это были виды замка, но среди них и семейные снимки: Бруно и
Анастасия позировали со счастливыми улыбками на площадке мраморной лестницы.
Фотография была, видимо, десятилетней давности. Другая, недавняя, изображала
Бруно в лодке на ловле рыбы вместе с дочерью Наташей, девочкой с косичками.
— Желаете открытки? — спросил меня киоскер, выглядывающий из
окошечка, как кукушка из деревянных часов.
— Нет, пожалуй. Просто смотрю. Это Бруно Фулгер?
Киоскер покосился на открытку и подтвердил:
— Ja, это Фулгер.
— А это Анастасия Фулгер?
Он нахмурился:
— Ja, это фрау Фулгер.
— Очень красивая.
— Может, и красивая, — прошипел он в ответ. — Но она — плохая
жена.
— Почему?
Он посмотрел на меня с подозрением.
— А вы что — из желтой прессы?
— Да нет, просто турист. Путешествую по Баварии.
Мне кажется, мой ответ его не убедил.
— Фрау Фулгер сказала плохие вещи против своего мужа. Я сам читал. Они
были напечатаны в английском журнале и перепечатаны во всех немецких
газетах.
— И что же, господин Фулгер разгневался на жену?
— Конечно. Выгнал ее из замка. Безвозвратно. — Киоскер улыбнулся в
знак одобрения. — У Фулгеров так заведено. Ей следовало бы знать.
Я с отвращением допил свой сок и вернулся к машине. Прежде чем ехать в
Мюнхен, я решил проехать вокруг озера к главным воротам Фулгерштайна. Я
нашел их без труда. По обеим сторонам стояли две сторожки под соломенными
крышами, похожие на домик Ганзеля и Гретель в лесу. Я притормозил, чтобы
получше рассмотреть фасад, и вдруг из одной сторожки вынырнул вооруженный
охранник с рацией и жестами приказал мне проезжать.
Я уж было повиновался, но тут охранника отвлек нетерпеливый гудок с
подъездной аллеи за воротами. Длинный черный
Мерседес
дожидался, когда их
откроют.
Охранник заторопился, и до меня донеслись проклятия шофера в его адрес.
Через мгновение
Мерседес
свернул в сторону автобана. За рулем сидел шофер
в фуражке с алым фулгеровским плюмажем. А на заднем сиденье с
Интернэшнл
геральд трибюн
в руках расположился сам Бруно Фулгер.
Дорога шла вдоль стены, окружавшей замок, километра три, и потом
разветвлялась, ведя к боковым воротам. Эти выглядели скромнее первых, за
ними виднелся хозяйственный двор. Я разглядел типичный баварский бревенчатый
сарай и амбар. За ними шла дорога к центральной части имения.
Я импульсивно свернул в открытые ворота и проехал через хозяйственный двор.
Вокруг никого не было видно. Через минуту я уже ехал по дороге, с обеих
сторон обсаженной высокими соснами.
Въехав на холм, я остановился, чтобы обдумать, что делать дальше. С одной
стороны дороги расстилалось кукурузное поле. С другой — парк. Слева,
примерно в трех четвертях мили, в долине лежал замок Фулгерштайн.
Я не стал размышлять. С того самого момента, как я покинул Мюнхен, а может
быть, и раньше, когда я брал напрокат машину, я инстинктивно предвидел то,
что должно случиться. Бруно в
Мерседесе
разбудил во мне утихшую было
ярость. Увидев его, живого и невредимого, абсолютно уверенного в своей
безнаказанности, я понял, что у него были все основания так считать. Если бы
он плохо организовал убийство Анны, он бы не сидел сейчас в своей шикарной
машине. Но он все сделал очень продуманно. А я, хоть и
...Закладка в соц.сетях
