Жанр: Любовные романы
Клодина замужем
... на шаг.
Нет!
— шепчет она задыхаясь и
показывает на дверь.
— Может, у меня, Рези?
— Да, если хотите...
Я улыбаюсь, потом качаю головой:
— Нет, у нас постоянные звонки; Рено ходит туда-сюда, хлопают двери...
Нет!
Она в отчаянии заламывает белые руки.
— Значит, никогда? Думаете, я могу целый месяц жить воспоминаниями о
вчерашнем вечере? Раз вы не можете ежедневно утолять мою жажду видеть
вас, — отвернувшись, продолжает она, — не надо было и...
Надув губки, она опускается в то же кресло, что и вчера... Сегодня на ней
вечернее облегающее платье из светлой шерсти в тон волосам, я ясно угадываю
под ним плавный изгиб бедра, расплывчатый контур ноги, покрытой неосязаемым
пушком серебристых волосков...
— О Рези!
— Что?
— А экипаж?
— Экипаж! Тряска, неожиданности, усталость, вдруг — любопытные
физиономии в окне, лошадь падает, полицейский предупредительно распахивает
дверцу, кучер стеснительно постукивает рукояткой хлыста в окошко:
Мадам!
Дальше проезда нет, прикажете назад?
Нет, Клодина, только не экипаж!
— В таком случае, дорогая, подыщите подходящее гнёздышко сами... до сих
пор вы находили лишь возражения!
Словно спугнутый уж, она вскидывает золотистую головку и поднимает на меня
полные слёз глаза, в которых застыл упрёк.
— Так-то вы меня любите?! Вы бы ради меня пошевелились, если бы любили,
как я вас!
Я пожимаю плечами.
— Зачем самим создавать препятствия? Экипаж вас парализует, в этой
гостиной вас на каждом шагу подстерегают супружеские ловушки... Может, взять
Субботнюю газету
и найти кров на один день?
— Я бы не прочь, — с невинным видом вздыхает она, — но такие
места находятся под наблюдением полиции... кто-то мне об этом говорил.
— Наплевать мне на полицию.
— Вам — да: ваш Рено — покорный муж...
Её голос меняется.
— ...Клодина, — раздумчиво выговаривает она, — Рено, только
Рено может... — Я в изумлении смотрю на неё и не нахожусь что ответить.
Стройная в своём светлом платье, она с серьёзным видом ждёт, подперев
кулачком детский подбородок. — Да! Клодина, наш покой — в его руках...
и в ваших.
Она распахивает объятия, её лицо, непроницаемое и нежное, притягивает меня.
— Наш покой! О дорогая! Можете назвать его нашим счастьем. Но поймите,
что я не могу больше ждать, ведь теперь я знаю, как вы сильны, теперь
страстная и робкая Рези принадлежит вам!..
Я устремляюсь к её рукам, к её губам; я готова мириться с узкой, стесняющей
движения одеждой, я вот-вот испорчу нашу радость своей торопливостью...
Она вырывается из моих объятий:
— Тс-с! Кто-то идёт!...
(Как она боится! Она стала ещё белее и прислушивается, наклонившись вперед;
у неё расширились зрачки!.. О! Хоть бы этому несчастному Ламбруку свалилась
на голову труба и освободила нас от его присутствия!)
— Рези, любовь моя, почему вы решили, что Рено...
— Да, именно Рено! Он умный муж, он вас обожает. Надо ему сказать...
почти всё, и его любящее сердце подскажет нам выход.
— А вы не боитесь его ревности?
— Нет...
Ах, эта её ухмылка!.. Один её двусмысленный жест, изгиб лукавых губ — и
готовое вырваться у меня смелое признание замирает на устах.
Подозрительность омрачает мою радость, хотя до сих пор чувственная Рези была
со мной вполне искренна, и я упивалась нежностью её кожи и голоса, я купаюсь
в её волосах, заботу о которых она мне поручает, и не могу оторваться от её
губ... Неужели этого мало? Чего бы мне ни стоило, я попрошу помощи — не
теперь, позднее, я ещё хочу разобраться в своих чувствах! — попрошу
помощи у Рено; я готова ради неё растоптать свою стыдливость и гордость,
лишь бы наша страсть обрела надёжную гавань.
Капризы, раздражение, слёзы, примирения, сумасшедшие минуты, когда мы теряем
голову от одного прикосновения — вот отчёт о прошедшей неделе. Я ещё не
говорила с Рено: мне дорого обходится это молчание! И Рези сердится. А я
даже не призналась своему дорогому папочке, как далеко зашли наши с Рези
ласки... Впрочем, он всё знает в общих чертах и от этого приходит в крайнее
возбуждение. Что за необъяснимая жажда к сводничеству заставляет его
подталкивать меня в объятия Рези, одевать меня для неё? В четыре часа я
отбрасываю книгу, помогавшую мне скоротать время, а Рено (если он рядом)
встаёт суетится:
Ты идёшь туда? — Да
. Он запускает в мои волосы свои
ловкие пальцы, чтобы взбить локоны, склоняется надо мной, щекоча меня усами,
поправляет мне галстук, сплетённый из толстых шелковых нитей, потом
проверяет, свежий ли у меня воротничок. Зайдя ко мне за спину, он следит за
тем, ровно ли сидит на мне меховая чалма, подаёт соболью муфту. Наконец, он
суёт мне в руки букет тёмно-красных роз, какие любит моя подруга!
Признаться, я ни за что бы до этого не додумалась.
На прощанье он нежно меня целует:
— Ступай, девочка моя. Будь умницей. Не теряй гордости, не будь слишком
покорной, сделай так, чтобы ты была желанной...
Желанной...
Я и так желанна, увы! Но отнюдь не благодаря продуманной
тактике.
Когда Рези приходит ко мне, я нервничаю ещё больше. Я принимаю её здесь, в
спальне, — это наша с Рено комната. Стоит повернуть ключ — и мы одни.
Однако я не хочу. Мне, кроме всего прочего, претит мысль, что горничная
моего мужа (молчаливая девушка, чьи движения бесшумны и вялы) вдруг постучит
в запертую дверь:
Тут корсаж госпожи... портниха хотела бы ещё раз обмерить
проймы
. И наверняка под дверью будет подслушивать Эрнест, лакей, похожий на
святошу. Вся эта прислуга — не моя, я прошу их о чём-нибудь крайне редко и
через силу. А больше всего я, надобно признаться, боюсь любопытства Рено...
Вот почему, сидя в спальне, я безучастно наблюдаю за Рези, которая находится
во всеоружии своего очарования и. морща носик, осыпает меня упрёками:
— Вы ничего для нас не подыскали, Клодина?
— Нет.
— Вы не обращались к Рено?
— Нет.
— Это жестоко...
Она едва слышно выдыхает это слово и неожиданно опускает глаза, а я
чувствую, что вот-вот сдамся. Но появляется Рено, деликатно стучится и
слышит в отчет раздражённое
Войдите
.
Мне совсем не нравится, что по отношению к Рено Рези ведёт себя с кокетливой
покорностью; не люблю Я и его манеру вынюхивать у неё то, что мы от него
скрываем, шарить глазами по её волосам и платью, словно надеясь увидеть
следы моих ласк.
Вот и сегодня при мне... Когда она входит, он целует ей обе руки ради
удовольствия сказать потом:
— У вас, теперь, кажется, одни духи с Клодиной: сладковато-тяжёлый
шипр.
— Да нет! — простодушно возражает она.
— Значит, мне показалось.
Рено переводит на меня понимающий одобрительный взгляд. Всё у меня внутри
восстаёт... Может, повиснуть от отчаяния у него на усах, пока он не
закричит, не ударит меня?.. Нет. Я ещё держусь, креплюсь изо всех сил, глядя
на этого вежливого мужа, позволяющего жене резвиться, предаваясь невинным
детским забавам. Кстати, он готов уйти, проявляя оскорбительную сдержанность
кабинетного червя. Я пытаюсь его удержать:
— Останьтесь, Рено...
— Ни за что! Рези выцарапает мне глаза.
— С какой стати?
— Я слишком хорошо знаю, душенька, чего стоит свидание с тобой...
Мою радость отравляет страх: а что, если непостоянная и лживая Рези отдаст
предпочтение Рено! Как нарочно, сегодня он чертовски хорош в длинной
визитке; у него изящные ноги, широкие плечи... И Рези тут как тут, причина
всех моих хлопот — в манто из выдры, на золотых волосах — весенняя шляпа,
украшенная сиренью и зелёными листьями... Я чувствую, как меня подхватывает
уже знакомая волна жестокости, заставлявшая меня когда-то бросаться на Люс с
кулаками, царапаться... Каким сладким бальзамом показались бы мне сейчас
слёзы Рези, пролейся они на мою истерзанную душу!
Она замолкает, смотрит, и её взгляд красноречивее всяких слов... Я не могу
устоять и сдаюсь.
— Рено, дорогой, вы куда-нибудь собираетесь перед ужином?
— Нет, девочка моя, а почему ты спрашиваешь?
— Я бы хотела поговорить... попросить об одной услуге.
Рези вскакивает с кресла, торопливо поправляет со счастливым видом шляпу...
она поняла:
— Я ухожу... Да, вот именно, никак не могу остаться... А завтра мы
побудем вместе подольше, да, Клодина? Ах, Рено, как, должно быть, вам
завидуют, что у вас такая прелестная девочка!
Она исчезает под шелест собственных юбок, оставив Рено в замешательстве.
— Она что, с ума сошла? Что это с вами обеими?
(Боже мой! Заговорю ли я когда-нибудь? До чего тяжело!..)
— Рено... я... вас...
— Что такое, девочка моя? Какая ты бледненькая!
Он сажает меня к себе на колени. Может быть, так будет легче...
— Дело вот в чём... У Рези весьма назойливый муж...
— Это верно, особенно для неё.
— И для меня тоже.
— Вот так так! Хотел бы я на это посмотреть!.. Неужели он себе
позволяет что-нибудь такое?..
— Нет. Не двигайтесь, обнимите меня снова, вот так... Просто этот
несчастный Ламбрук всё время торчит у нас за спиной.
— Ах, вот как?.. (О чёрт! Я ведь знаю, что Рено далеко не глуп. Он же
всё понимает с полуслова.) Ах ты, влюблённая крошка! Значит, кто-то мучает
тебя с твоей Рези? Что нужно сделать? Ты же знаешь: твой старый муж тебя
любит и не станет лишать радости... Твоя светловолосая подруга прелестна,
она так тебя любит!
— Да? Вы так думаете?
— Уверен! Вы прекрасно друг друга дополняете. Твоей янтарной красоте не
страшен её блеск... Но не всплеск — получился александрийский стих!
У него задрожали руки... я знаю, о чём он думает... Тем не менее я ищу
спасения в его голосе: в нём звучит нежность, неподдельная нежность...
— Чего ты хочешь, пташка моя любимая? Чтобы я завтра освободил на
полдня эту квартиру?
— Нет!..
Помолчав в смущении, я прибавляю:
— ...Вот если бы мы могли... где-нибудь ещё...
— Да нет ничего проще! (Он резко поднялся, поставил меня на ноги и
теперь молодцевато вышагивает по комнате.) Где-нибудь ещё... Вот,
например... Нет, не то... А, я знаю, как тебе помочь! (Он снова подходит ко
мне, обнимает за плечи и тянется к моим губам. Но я в таком смущении, что
отвожу взгляд...) Прелестная моя девочка! Будет тебе твоя Рези, а Рези
получит Клодину, ни о чём не беспокойся. Придётся только подождать день-
другой — целую вечность, правда? Поцелуй своего папочку, он заткнёт уши и
закроет глаза на ваши проказы!..
Радость, обладание Рези во всём её блеске и благоухании, облегчение после
моего признания Рено — всё это не снимает с меня тяжести другого рода... О
дорогой Рено, как бы я хотела получить от вас сухой категоричный отказ!..
Я надеялась, что эта ночь ожидания пройдёт хорошо, сердце будет радостно
биться в предвкушении встречи, образ Рези мелькнёт сквозь сладкую дрёму
будто в тумане... Однако само это ожидание напоминает мне о том, как я с
нетерпением ожидала в комнатушке на улице Жакоб другую гостью, более юную и
пылкую... Нет, ошибаюсь, эта бессонная ночь похожа скорее на ту, когда я два
года назад ждала встречи с Рено... Понравлюсь ли я Рези? Ну уж в страстности
мне не откажешь!.. Измотанная бессонницей, я легонько толкаю худой иззябшей
ногой чутко спящего Рено, устраиваюсь на его руке, прижавшись к нему всем
своим дрожащим телом, и наконец забываюсь сном.
Одно сновидение сменяет другое, они перетекают друг в друга, смешиваются и
не поддаются анализу; время от времени мелькает юный гибкий силуэт, похожий
чем-то на лунный лик, то ныряющий в облака, то снова выплывающий на
небосклон... Когда я окликаю:
Рези!
, она оглядывается и становится похожа
на смуглую малышку Элен: тот же выпуклый нежный лоб, те же бархатистые веки,
та же пухлая короткая губка... Зачем мне приснилась эта мельком виденная и
почти забытая девочка?
Рено даром времени не терял. Вчера он вернулся к ужину оживлённый, шумный и
заботливый.
— Дай знать Рези! — целуя меня, говорит он. — Пусть эта юная
колдунья помоется перед завтрашним шабашом!
— Завтра? И где же?
— Встречаемся здесь: я отвезу вас на место. Не годится, чтобы видели,
как вы входите вдвоём; кроме того, я помогу вам устроиться.
Такая комбинация несколько охлаждает мой пыл: я бы предпочла получить ключ,
адрес комнаты, свободу...
Рези приходит раньше времени, вид у неё озабоченный; я, пытаясь изобразить
на лице улыбку, говорю:
— Не угодно ли отправиться со мной? Рено нашёл нам... как бы это
сказать... холостяцкую квартирку.
В её глазах прыгают зайчики.
— А-а!.. Так он знает, что я знаю, что...
— Вот чёрт! Разве было возможно действовать иначе? Вы же сами мне
советовали — да как настойчиво. Рези, за что я вам теперь очень
благодарна! — обратиться за помощью к Рено...
— Да, да... (Её серые глаза смотрят ласково и вместе с тем лукаво;
вдруг в них вспыхивает беспокойство, она ловит мой взгляд, то и дело
приглаживая золотистый пушок непокорных волос на затылке...) Боюсь, вы
сегодня любите меня недостаточно для... этого, Клодина!
Она сказала это, вплотную приблизившись ко мне, я почувствовала на себе её
дыхание, и этого оказалось довольно: я крепко сжимаю челюсти, так что у меня
краснеют уши...
— Я всегда люблю вас... даже слишком сильно... безумно. Рези... Да, я
бы хотела, чтобы никто на свете не имел права разрешать или запрещать нам
встречаться, когда мы забываем обо всём и чувствуем себя в полном
одиночестве. Но если я могу за надёжно запертой дверью на мгновение
поверить, что вы принадлежите мне, в первую очередь мне, или даже только
мне... я ни о чём не буду жалеть.
Она с мечтательным видом слушает мой голос, даже, может быть, не понимая
моих слов. Мы одновременно вздрагиваем, когда входит Рено, и Рези на какое-
то время лишается уверенности. Он понимающе улыбается, отчего её смущение
понемногу проходит, и с заговорщицким видом достаёт из жилетного кармана
ключик:
— Тс-с! Кому же его доверить?
— Мне! — протягивая руку, властно говорю я.
— Мне! — ласковым голосом умоляет Рези.
— Не-зна-ю-как-мне-быть! — скандирует Рено. — Придётся вам
тянуть жребий, девочки.
Из-за этой дурацкой шутки в стиле Можи и пронзительного смеха Рези в ответ
на слова Рено я едва не взрываюсь от бешенства. Рено предчувствовал такой
исход! Он встаёт.
— Идёмте, девочки, автомобиль внизу.
Сидя против нас на жёстком откидном сидении, он с трудом скрывает, как
возбуждён нашей проказой. Нос у него белеет, а усы вздрагивают, когда он
скользит взглядом по Рези. А та неуверенно пытается поддерживать разговор,
умолкает, вопросительно заглядывает в моё печальное надменное лицо: я теряю
терпение...
Да, я сгораю от нетерпения! Мне страстно хочется вкусить того, чему
предшествовали всю эту сумасшедшую неделю настойчивые мольбы моей подруги;
но особенно тяжело мне дождаться, когда кончится это шокирующее путешествие
втроём...
Как?! Мы останавливаемся на улице Гёте? Так близко? А мне показалось, что мы
ехали целых полчаса... Лестница, ведущая в дом под номером пятьдесят
девять, — весьма внушительная. В глубине двора — конюшни. Три этажа.
Рено бесшумно распахивает дверь: все стены, включая переднюю, обтянуты
шёлком, отчего в квартире царит гнетущий полумрак.
Пока я с некоторым предубеждением осматриваю небольшую гостиную,
дальновидная Рези (я умышленно не называю её опытной Рези) подбегает к окну
и исследует улицу, не поднимая занавесок из белого тюля. Видно,
удовлетворившись осмотром, она вместе со мной бродит по крошечной гостиной,
которую маньяк-любитель эпохи Людовика XIII испанского периода украсил
шедеврами из резного и золочёного дерева, тяжёлыми рамами с грубым
орнаментом, христами, агонизирующими на ярком бархате, отталкивающими
молитвенниками, а также огромной витриной в виде носилок, массивной и
красивой, на боковых стенках которой выступают вырезанные и позолоченные
дары осени: яблоки, виноград, сливы... Эта кощунственная простота мне по
душе, я расслабляюсь. За приподнятой портьерой видны угол светлой спальни в
английском стиле, медная шишка кровати, кресло, обитое весёленькой тканью в
цветочек...
Словом, впечатление очень приятное.
— Рено! Это прелестно! — заявляет Рези. — У кого мы в гостях?
— Вы у себя дома, красавицы! Вот электричество. Здесь — чай и лимон,
сандвичи, там чёрный виноград, ну и, разумеется, к вашим услугам моё сердце,
оно принадлежит вам обеим.
До чего он непринуждён, как безупречно исполняет свою сомнительную роль! Я
наблюдаю за тем, как он с женской предупредительностью и ласковостью
расставляет блюдца, как улыбается своими иссиня-чёрными глазами, как
протягивает Рези виноградную гроздь и та кокетливо надкусывает ягоду...
Впрочем, почему я удивляюсь на него, если моё поведение кажется ему вполне
естественным?
...Я прижимаю её к груди, она льнёт ко мне всем телом. Я ощущаю
прикосновение её прохладных коленей, она щекочет меня своими крашеными
коготками. Её скомканная рубашка напоминает скорее муслиновую тряпку. Я
бережно поддерживаю её голову (она покоится у меня на локте), её лица не
видно: его захлестнула волна роскошных волос. День клонится к вечеру, тень
опускается на светлую обивку, непривычную для моих глаз и потому мешающую
мне забыться. Рези говорит, почти касаясь моих губ, и время от времени у
меня перед глазами поблёскивают, словно уклейка, её белоснежные зубы. Рези
говорит оживлённо, она подняла руку и рисует в воздухе указательным пальцем
то, о чём говорит. Я слежу за тем, как её белая рука описывает в наступающих
сумерках круги, и этим жестом Рези словно подчиняет себе мою сломленную
волю: меня охватывает приятная истома...
Я бы хотела, чтобы Рези испытывала такую же грусть, как и я, с тоской и
страхом провожала каждую проведённую нами минуту или хотя бы оставила меня
наедине с моим воспоминанием... Сию минуту Рези поражает изысканной
прелестью. А совсем недавно она была умопомрачительно красива...
Вздрогнув от первого моего прикосновения, она повернула ко мне
необыкновенное лицо; у неё отсутствующий взгляд, брови опущены, рот
соблазнительно приоткрыт, она будто напряжённо чего-то ждёт... Вдруг она
швыряет к моим ногам свои сокровища, я обо всём забываю под её
требовательное воркование, её захлёстывает порыв безудержной страсти, за
которым следует немного детское
спасибо
, громкие ахи и вздохи, будто
девочка, умирающая от жажды, пила, не отрываясь, до полного изнеможения...
Теперь она говорит, и её дорогой голос нарушает очарование настоящей минуты.
По правде говоря, она
выбалтывает
свою радость, совсем как Рено... Неужели
они оба не могут смаковать её молча? Я вдруг становлюсь мрачной под стать
этой странной комнате... Какой из меня отвратительный партнёр в первые после
близости минуты!
Я оживаю и крепко обнимаю Рези; её теплое тело будто нарочно создано для
меня: оно изгибается, когда изгибаюсь я, оно так подвижно в своей неуловимой
стройности, что я нигде не встречаю сопротивления...
— Ах, Клодина, вы так крепко обнимаете!.. Да, уверяю вас, что его
супружеская холодность, его оскорбительная ревность могут всё простить...
(Она имеет в виду моего мужа? Я не вслушивалась... И зачем ей прощение? Это
слово здесь неуместно. Поцелуем я сдерживаю поток её нежных слов... на
несколько секунд.)...Вы, вы, Клодина... Клянусь, что я никогда так
мучительно не ждала встречи ни с кем, кроме вас. Столько времени потеряно,
любовь моя! Вспомните: скоро весна, и каждый день приближает нас к летнему
отдыху, а значит — к разлуке...
— Я тебе запрещаю уезжать!
— Да, запрети мне что-нибудь! — умоляет она с неизбывной
нежностью, обняв меня за шею. — Ругай меня, не бросай меня, я никого не
хочу видеть кроме тебя... и Рено.
— Ага! Рено снискал милость?
— Да, потому что он добр, у него нежная душа, он понимает и
поддерживает нас... Клодина, я не испытываю стыда в присутствии Рено, это
странно, правда? (И впрямь странно, я даже завидую Рези. А вот мне стыдно!
Нет это не совсем подходящее слово, скорее... я немного шокирована. Вот
именно: мой муж меня шокирует.)
— ...И потом, дорогая, это не имеет значения, — приподнимаясь на
локте, заключает она, — ведь мы втроём переживаем несколько необычных
страниц в жизни каждого из нас!
Несколько необычных страниц!
Ну и болтушка! А если я с силой прижмусь к её
губам, она догадается, почему мне хочется сделать ей больно? Я хотела бы
прокусить её острый язычок; я хотела бы любить молчаливую Рези, безупречную
в своём молчании, оживляемом лишь взглядами и жестами...
Я забываюсь в поцелуе — чувствую только, что подрагивают ноздри у моей
подруги да часто вздымается грудь... Становится совсем темно; я поддерживаю
голову Рези обеими руками, словно драгоценный груз, взлохмачиваю волосы,
такие нежные, что даже на ощупь могу определить их оттенок...
— Клодина! Я уверена, что сейчас семь часов! — Она вскакивает,
бежит к выключателю, и нас заливает свет.
Я чувствую себя одиноко, мне холодно, я сворачиваюсь клубком на нагретом
месте, надеясь подольше сохранить тепло Рези и впитать в себя её горьковатый
аромат. Мне ведь спешить не надо. Мой муж преспокойно дожидается меня дома!
Она ослеплена и какое-то время крутится на месте, не в силах найти
разбросанное бельё. Вот она наклоняется за обронённым черепаховым гребнем,
снова поднимается, и её сорочка соскальзывает наземь. Она не смущаясь
закалывает волосы торопливо, но как всегда очень грациозно, и это меня
забавляет и в то же время чарует. Подмышки и низ её живота утопают в золотой
пене такого нежного оттенка, что при свете кажется: моя Рези обнажена, будто
статуя. Но у какой статуи может быть такой упругий задок, такой смелый изгиб
рядом с хрупкой талией?
Серьёзная, тщательно причёсанная, как подобает приличной даме, Рези
прикалывает к волосам свою весеннюю шляпку и замирает на мгновение перед
зеркалом, причём единственная её одежда — эта сиреневая шапочка. Увы, мой
смех подхлестывает её! Вот уже сорочка, корсет, полупрозрачные трусики,
нижняя юбка цвета утренней зари обрушиваются на неё, словно по мановению
волшебной палочки. Ещё минута, и Рези-светская дама закутана в меха, её руки
затянуты в шведскую лайку цвета слоновой кости; она стоит передо мной,
гордясь своей необычной ловкостью.
— Блондиночка моя! Уже темно, и все ваши бело-золотые прелести не могут
соперничать с солнцем... Помогите-ка мне встать: я не в силах оторваться от
этих простыней, они меня удерживают...
Я встаю и потягиваюсь, раскинув влажноватые руки — чтобы размять затёкшую
спину; я разглядываю себя в большое, удобно расположенное зеркало; мне
нравится моё мускулистое тело, его мальчишеская угловатость, более чёткие
формы, нежели у Рези...
Она тычется головой мне под мышку, и я отворачиваюсь от зеркала, чтобы не
видеть вызывающую картину: нагая женщина рядом с одетой.
Я торопливо одевалась с помощью подруги, от неё веет любовью, она утопает в
мехах...
— Рези, дорогая, не пытайтесь научить меня своей стремительности! Рядом
с вашими волшебными ручками я всегда буду выглядеть так, словно одеваюсь
ногами!.. Как? Мы даже не отведали...
— У нас не было времени, — замечает Рези и посылает мне улыбку.
— Хотя бы винограду, а? Жарко...
— Ну хорошо, пусть будет виноград... Бери...
Она надкусила ягоду, я слизываю сок у неё с губ...
Меня шатает от желания и изнеможения. Она вырывается из моих объятий.
Погасив свет и приотворив дверь на холодную, гулкую, ярко освещённую
лестницу, Рези в последний раз тянет ко мне горячие губы, пахнущие мускатным
виноградом... и вот уже мы на улице среди суетливых прохожих; из-за
неурочного одевания я ощущаю озноб, лёгкое недомогание, как бывает, когда
приходится вставать среди ночи...
— Девочка моя дорогая! Иди-ка, я тебя повеселю! Рено входит в
туалетную, где я затеяла утреннюю пытку своим коротким волосам. Он уже сидит
в плетёном кресле и улыбается.
— Вот, полюбуйся. Преданный человек, изъявивший желание за шестьдесят
сантимов в час следить за порядком в моей квартире н
...Закладка в соц.сетях
