Жанр: Любовные романы
Клодина замужем
...bsp;Иди же ко мне, глупенькая! Как ты меня мучаешь!
Я молча сажусь к нему на колени, ещё окончательно не успокоившись.
— Клодина! Открой мне один секрет.
— Какой?
— Почему, когда приходится признаться твоему старому мужу-папочке в
своих тайных помыслах, ты, дикарка, артачишься, ты стыдлива сверх всякой
меры. Боишься показать всему этому импозантному парижскому свету свой зад?
— Наивный вы человек! Я же знаю, что мой зад — упругий, загорелый,
гладкий, чего же мне стыдиться? Зато я совсем не уверена в своих тайных
мыслях, в том, что они чисты и как будут встречены... А стыдливость свою я
употребляю на то, чтобы скрыть свои слабые и некрасивые места.
Нынче утром я застаю Рено в тихом бешенстве. Молча наблюдаю, как он швыряет
в огонь скомканные бумаги, внезапно набрасывается на целую кучу брошюр,
лежащих у него на столе, и сваливает всю охапку в камин на потрескивающие
угли. Потом метким броском отправляет небольшую пепельницу в корзину для
бумаг. Достаётся и Эрнесту, за то что не сразу прибежал на зов хозяина: в
его адрес летят страшные угрозы. Пожалуй, становится жарко!
Я сажусь, скрестив руки на груди, и жду. Взгляд Рено останавливается на мне,
и он смягчается:
— Это ты, лапочка? Я не видел, как ты вошла. Откуда ты?
— От Рези.
— Как же я не догадался?! Дорогая! Прости, что я так расшумелся: я
недоволен.
— Я и не подозревала, что вы на такое способны!
— Не смейся... Поди ко мне. Успокой меня. Мне стало кое-что известно о
Марселе... Это начинает надоедать... До чего гнусно!
— Да ну?
Я вспоминаю последнее посещение своего пасынка: он в самом деле переходит
всякие границы. Из непонятного бахвальства пересказывает мне то, о чём я его
не спрашиваю, и, между прочим, излагает подробности одной своей встречи на
улице Помп в час, когда из дверей лицея Жансон выходят детишки в синих
беретах... В тот день Рези не дала ему досказать свою одиссею; она появилась
неожиданно и почти час пыталась покорить его своими взглядами и самыми
соблазнительными позами. Наконец устала, сдалась, повернулась ко мне,
махнула рукой, словно хотела сказать:
Уф! С меня довольно!
. Я рассмеялась,
А Марсель (этот свихнувшийся малый далеко не глуп) презрительно усмехнулся.
Впрочем, презрение сменилось нескрываемым любопытством, как только он
увидел, что Рези пустила в ход свой арсенал (всё тот же!) и против меня...
Демонстрируя неуместную скромность. Марсель удалился.
Что же ещё натворил этот мальчишка?
Кладу голову к Рено на колени и жду, когда он заговорит.
— Всё то же, дорогая! Мой очаровательный сынок обстреливает
новогреческой литературой отпрыска добропорядочного семейства... Молчишь,
девочка моя? Увы, пора бы мне к этому привыкнуть!.. Однако эти истории
приводят меня в ужас!
— Почему!
(Я говорю едва слышно, но Рено так и взвивается.)
— Как это — почему?!
— Почему, хочу я знать, дорогой мой, вы кокетливо, почти одобрительно
улыбаетесь при мысли, что Люс была мне больше чем близкой подругой... а
также надеясь — я повторяю: надеясь! — что Рези могла бы стать более
удачливой Люс?
До чего забавное выражение лица у моего мужа в эту минуту! Крайнее
изумление, нечто вроде оскорблённого целомудрия, растерянная добродушная
улыбка волнами набегают на его лицо, словно тень от облаков — на равнину...
Наконец он с торжествующим видом восклицает:
— Это не одно и то же!
— Да, к счастью, не совсем...
— Это совсем не одно и то же! Вы-то можете делать всё, что угодно. Это
прелестно и... это не имеет значения...
— Не имеет значения? Я с вами не соглашусь.
— Не спорьте! Для вас, милых юных красавиц, это... как бы сказать?.,
способ утешиться, отдохнуть, отвлечься от нас, мужчин...
— О!..
— ...или по крайней мере компенсировать убытки, логическая возможность
найти более безупречного партнёра, равного вам по красоте, в котором вы
узнаёте собственную чувственность, свои слабости... Если бы я осмелился (но
я не посмею!), я бы сказал, что некоторым женщинам просто необходима
женщина, чтобы не потерять вкус к мужчине.
(Нет, не понимаю! До чего больно любить друг друга так, как любим мы, и
чувствовать, что у нас совсем мало общего!.. Когда я слышу нечто подобное от
своего мужа, мне это представляется парадоксом, который ему льстит и за
которым в то же время скрывается его нездоровое, как мне иногда кажется,
любопытство.)
Рези стала моей тенью. В любое время она рядом,
опутывая
меня своими
гармоничными жестами, линия которых уходит в бесконечность. Рези оглушает
меня своими словами, взглядами, своей бурной мыслью, и я жду, что мысль эта
вот-вот брызнет искрами из её тонких пальцев... Я теряю покой, чувствуя, что
она сильнее меня, что её воля упрямо пульсирует в каждой жилке, а потом
цепенеет.
Бывает так, что в раздражении, взвинченная её неотвязной нежностью, её
дразнящей красотой, которую она бесстыдно выставляет передо мной напоказ, я
готова спросить напрямик:
Чего вы добиваетесь?
А вдруг она возьмёт да и
ответит?.. И я предпочитаю трусливо отмалчиваться, лишь бы иметь
возможность, не совершая греха, быть с ней рядом: за три месяца я сильно к
ней привязалась.
Если не считать настойчивого взгляда её серых глаз и наивного, по-детски
непосредственного восклицания:
Боже! До чего я вас люблю!
, которое
вырывалось у неё довольно часто, я пожаловаться ни на что не могу.
Что же ей во мне приглянулось? Я верю в искренность ежели не её нежности, то
во всяком случае её желания и боюсь — да-да, уже боюсь! — что только
это желание и движет ею.
Вчера меня мучила мигрень, я чувствовала себя подавленно в надвигавшихся
сумерках и позволила Рези положить руки мне на глаза. Прикрыв веки, я
представляла себе, как она у меня за спиной склонилась в изящной позе,
стройная в своём облегающем платье серо-стального цвета, и эта сталь
отражается в её глазах.
На нас обеих обрушивается опасное молчание. Однако она не позволила себе ни
смелого жеста, ни поцелуя. Лишь произнесла спустя несколько минут:
О
дорогая моя, дорогая...
и снова умолкла.
Когда часы пробили семь раз, я стряхнула с себя оцепенение и побежала к
выключателю зажечь свет. Улыбка Рези, показавшейся мне бледной и беззащитной
в ярком свете, натолкнулась на моё строгое, неулыбчивое, отчуждённое лицо.
Подавив улыбку, она стала искать перчатки, потом изящным жестом поправила
неизменную шляпу, жарко выдохнула рядом с моим ухом
прощайте
и
до
завтра
, и я осталась наедине с зеркалом, вслушиваясь в её легкие
удаляющиеся шаги.
Не обманывай себя, Клодина! Твоя задумчивая поза перед этим зеркалом, твой
виноватый вид выражают беспокойство, не так ли? Ты чувствуешь себя неуютно,
глядя на жаждущие ласк лицо и глаза табачного цвета, которые так нравятся
твоей подруге!
— Девочка моя дорогая, о чём ты задумалась? (Его дорогая девочка сидит,
поджав ноги, на огромной кровати, с которой она ещё не вставала.
Завернувшись в широкую розовую сорочку, она в задумчивости чистит ногти на
правой ноге при помощи крохотных щипцов с ручками слоновой кости. И молчит
как рыба.)
— Девочка моя дорогая, о чём ты задумалась?
Я поднимаю взлохмаченную голову и смотрю на Рено — он уже одет и завязывает
галстук, — словно вижу его впервые в жизни.
— Вот именно, о чём ты думаешь? С тех пор как ты проснулась, ты не
сказала мне ни слова. Ты покорно приняла все мои ласки, не обратив на меня
ни малейшего внимания!
Я хочу возразить и поднимаю руку.
— ...я, очевидно, преувеличиваю, но ты действительно была очень
рассеяна, Клодина...
— Вы меня удивляете!
— А как я сам удивлён!... Ты меня приучила к большей сознательности в
этих играх...
— Это не игры.
— Можешь называть их хоть кошмарами, моё замечание остаётся в силе. Где
ты мысленно бродишь нынче утром, пташка моя?
— ...Я бы хотела съездить в деревню, — немного подумав, отвечаю я.
— Ах, Клодина! — Рено удручён. — Взгляни-ка! — Он
приподымает занавеску. По крышам струится вода, водосточные жёлобы полны до
краёв. — Тебе по душе такое утро? А представь себе, как грязная вода
течёт по земле, мокрый подол юбки липнет к ногам, только вообрази, как
холодные капли затекают в уши...
— Об этом я и думаю. Вы так и не поняли прелести деревенского дождя,
когда сабо с чавканьем отрываются от мокрой земли, оставляя размытый след, а
на каждой ворсинке капюшона висит по капельке; капюшон заострён кверху и
похож на крышу небольшого домика, а в каждом таком домике можно укрыться от
дождя, и потому очень весело... Разумеется, холод пробирает до костей, но
ногам тепло от горячих каштанов, которыми полны карманы, а руки прячутся в
варежках...
— Молчи! У меня скулы сводит, как представлю себе, что шерстяные
варежки касаются кончиков ногтей! Если ты соскучилась по своему Монтиньи,
если действительно так этого хочешь, если это твоя
последняя воля
(он
вздыхает)... мы поедем.
Нет, не поедем. Правда, я искренне прониклась этой идеей, проговорив её
вслух. Однако сегодня утром я думала не о родных краях, не ностальгия
заставила меня молчать. Тут другое...
Дело в том... в том... что начались
военные действия
, а эта готовая на
любое предательство влюблённая Рези видит, что я в нерешительности, что у
меня нет плана операции.
Я была у неё в пять часов, потому что теперь она слишком много для меня
значит; и как бы я к этому ни относилась — с восторгом или с
бешенством, — я не в силах ничего изменить.
Когда мы одни, мне чудится, будто она поджаривается в преисподней. В
отблесках от очага кажется, что она охвачена пламенем и светится насквозь;
шапка лёгких волос превращается в красноватый нимб, а очертания силуэта
размыты в медно-красных сумерках, словно она только что вышла из
расплавленного металла. Она улыбается, не вставая, и протягивает мне руки.
Рези такая ласковая, что я теряюсь и целую её всего разочек.
— Совсем одна, Рези?
— Нет, я была с вами.
— Со мной... и с кем?
— С вами... и со мной. Мне этого довольно. Но не вам, увы!
— Ошибаетесь, дорогая.
Она качает головой, и это покачивание передаётся всему её телу, приходят в
движение даже поджатые под низким пуфом ноги. Нежное задумчивое лицо
выхвачено из темноты пляшущими языками пламени, только тонут в сумерках
уголки её губ; Рези пристально меня разглядывает.
Вот на чём мы остановились! И это всё, что я обнаружила? Разве я не могла,
перед тем как она меня захватит и насытится мною, объясниться с нею чётко и
Ясно? Рези — не Люс, девочка для битья, которой надолго хватает одной ласки.
Я, я во всём виновата...
Она печально рассматривает меня снизу и вполголоса говорит:
— О Клодина! Зачем вы так недоверчивы? Когда я сажусь слишком близко, я
непременно чувствую, как вы напрягаете ногу, безучастную, словно ножка
кресла: она отодвигается от вас, будто чужая, и мешает мне приблизиться к
вам.
Мешает мне!
Вы хотите меня обидеть, Клодина, если думаете о
физической обороне! Разве хоть раз мои губы коснулись вашего лица насильно,
в чём принято потом винить спешку или темноту? Вы держались со мной как с...
больной, как с... профессионалкой, за которой надо присматривать, перед
которой необходимо сдерживать и свои чувства...
Она умолкает и ждёт. Я ничего не говорю. Она продолжает несколько мягче:
— Дорогая! Дорогая моя! Неужели это вы, умная и чуткая Клодина,
загоняете нежность в смешные рамки условности?
— Смешные?
— Да, иначе не скажешь.
Ты моя подруга, значит, будешь меня целовать
лишь вот здесь и там. Ты моя любовница, значит, и остальное — твоё
.
— Рези...
Она заставляет меня замолчать.
— О, не беспокойтесь. Это лишь грубое обобщение. Между нами нет ничего
похожего. Просто я хочу, чтобы вы, дорогая, перестали меня обижать и
держаться со мной настороже: я этого не заслуживаю. Будьте ко мне
справедливы (она умолкает, приблизившись ко мне так осторожно, что я этого и
не заметила); что в моей нежности вызывает ваше недоверие?
— Ваши мысли, — тихо отвечаю я.
(Она совсем рядом, достаточно близко, чтобы я почувствовала на своей щеке
тепло, которое передалось ей от огня.)
— Сжальтесь же надо мной, — шепчет она, — ради силы любви, которую так трудно скрыть.
Она кажется покорной, почти смирившейся. Я сдерживаю дыхание, чтобы она не
догадалась, в каком я смятении; я вдыхаю аромат ирисов и ещё более тонкий
запах её разгорячённого тела, когда она поднимает руку и поправляет на
затылке золотой шнурок... Как удержаться и не упасть в обморок?.. Гордость
мне не позволяет прибегнуть к какому-нибудь отвлекающему манёвру, ведь это
было бы шито белыми нитками. Рези вздыхает, раскидывает в стороны руки,
словно Рейнская дева при пробуждении... Совершенно неожиданно появляется её
муж — как всегда без приглашения.
— Как? До сих пор сидите без света, дорогая Рези? — удивляется он,
обменявшись с нами рукопожатиями.
— О, не звоните! — прошу я, не дожидаясь ответа Рези. — Я
очень люблю сумерки — то время суток, когда, как говорится, бывает трудно
отличить собаку от волка...
— Пожалуй сейчас ближе к волку, а? — слащаво возражает этот
невыносимый человек, который, как оказывается, прекрасно говорит по-
французски.
Рези молча следит за ним злобным взглядом. Он расхаживает по комнате,
заглядывает в зияющую темноту салона и продолжает прогулку. Его ровные шаги
всё ближе, вот он подошёл к камину, и огонь высвечивает снизу его жёсткие
черты лица и непроницаемые глаза. В десяти сантиметрах от меня он по-
военному разворачивается и снова удаляется.
Я продолжаю сидеть, чувствуя себя всё более неуверенно.
Глаза Рези загораются дьявольским огнём. Она рассчитывает свой прыжок...
Бесшумно поднявшись одним рывком и очутившись рядом со мной, она обхватывает
меня за шею и подчиняет себе невыразимо нежным поцелуем. Я вижу над собой
широко раскрытые глаза, она прислушивается к удаляющимся шагам супруга и
свободной рукой машет им в такт; при этом губы её подрагивают, будто
отсчитывают удары моего сердца: раз, два, три, четыре, пять... Но вот
связующая нас нить прерывается, объятия ослабевают: Ламбрук идёт в нашу
сторону; Рези снова сидит у моих ног и задумчиво смотрит на огонь.
От возмущения, изумления, тревоги перед настоящей опасностью, которую она
только что избежала, я не удержалась и негромко вскрикнула.
— Что вы сказали, мадам?
— Прогоните меня, сударь! Уже поздно. Рено, вероятно, разыскивает меня
в морге.
— Позвольте предположить, что поиски он начнёт отсюда, да простится мне
подобная самонадеянность.
(Дождётся он у меня, этот господин!)
— Рези... прощайте...
— До завтра, дорогая?
— До завтра.
Вот о чём думает Клодина, полируя нынче утром ногти на правой ноге.
Презренная Рези! Её ловкость, её наплевательское отношение к моей
сдержанности, её незабываемый рискованный поцелуй — все эти события
вчерашнего дня заставляют меня глубоко задуматься. А Рено полагает, что мне
грустно. Он не знает и так никогда и не узнает, что для меня желание, живое
и болезненное сожаление, сластолюбие непременно несут на себе отпечаток
печали?
Лживая Рези! Врунья! Всего за несколько минут до поцелуя она смиренно и
искренне уверяла меня, рассказывала, как для неё обидна моя несправедливая
подозрительность. Лгунья!
В глубине души я её оправдываю именно благодаря внезапности, с которой она
раскинула мне сети. Эта Рези, жаловавшаяся на то, что я не замечаю если не
её желания, то по крайней мере сдержанности, не побоялась тут же разоблачить
себя, рискуя вызвать мой гнев и грубую ревность этого колосса, у которого
ничего за душой.
Что она больше любит: опасность или меня?
Возможно, меня? Я снова и снова вижу это нечеловеческое напряжение мышц,
этот жест алкоголички, с которым она ринулась к моим губам... Нет, не пойду
к ней сегодня!
— Вы куда-нибудь идёте, Рено? Возьмёте меня с собой?
— Если хочешь, прелесть моя. Так, стало быть, Рези занята?
— Бог с ней, с Рези. Я хочу выйти с вами.
— Поссорились? Так скоро?
Я не отвечаю и жестом даю понять, что ему лучше убраться с глаз моих долой.
Он не настаивает.
Предупредительный, словно любящая женщина, он за полчаса управляется со
своими делами и заезжает за мной хоть и не в новой, но ещё крепкой
двухместной карете и везёт меня к Пепет выпить чаю, отведать пудинга,
сандвичей с салатом-латуком и сельдью... Нам хорошо, мы говорим глупости,
как и положено расшалившимся молодожёнам... как вдруг пропадают разом и мой
аппетит, и моя весёлость. Взглянув на надкушенный сандвич, я нечаянно
вспомнила одно незначительное и уже далёкое происшествие...
Однажды у Рези дома (не больше двух месяцев назад) я то ли в рассеянности,
то ли оттого, что была сыта, оставила надкушенный гренок... и оставленный
моими зубами след был похож на полумесяц... Мы болтали, и я не заметила, как
Рези стащила у меня с тарелки этот начатый тост... Вдруг я увидела, как она
вгрызается в мой полумесяц, а она заметила, что я на неё смотрю. Она
покраснела, но решила, по-видимому, что всё объяснят такие слова:
Знаете, я
такая лакомка!
Это — незначительное происшествие, почему же оно всплывает в
памяти и смущает меня теперь? А если она сейчас по-настоящему страдает из-за
того, что меня нет?..
— Клодина! Эй, Клодина!
— Что такое?
— Ты не заболела, дорогая? Успокойся, пташка моя, в первые же пригожие
дни мы помчимся в Монтиньи, к твоему благородному отцу, к Фаншетте и Мели...
Я не хочу, чтобы ты хмурилась, девочка моя любимая...
Я улыбаюсь дорогому Рено через силу, что отнюдь не рассеивает его тревоги, и
мы возвращаемся пешком; после дождя сыро, лошади и прохожие оскальзываются
на мокрой мостовой.
Дома меня дожидается изящный голубой конверт.
Клодина, прошу Вас, забудьте, забудьте! Вернитесь, и я всё вам
объясню, если только возможно это объяснить... Это была игра, шутка,
безумное желание обмануть того, кто расхаживал так близко от нас и чьи
неслышные шаги приводили меня в отчаяние... Как?! Неужели я правильно поняла? Так это было сделано, чтобы обмануть того,
кто расхаживал, как она пишет? А я, дурочка, чуть было не поддалась на её
уловку!
Шутка
? Я ей покажу, можно ли безнаказанно подшучивать, как она!
Ненависть ворочается во мне, как котёнок, сосущий молоко; я вынашиваю
коварные планы мести... Не хочу знать, чем продиктована моя ненависть:
разочарованием или ревностью... Входит Рено и застаёт меня с распечатанным
голубым конвертом в руке.
— Ага! Капитуляция? Отлично! Запомни, Клодина: надо стремиться к тому,
чтобы капитулировала всегда другая сторона!
— Ну у вас и нюх!
По моему тону он понимает, что надвигается буря, и проявляет беспокойство.
— Что случилось? Нельзя рассказать? Я не требую подробностей...
— Бог с вами! Вы бредите! Мы повздорили, только и всего.
— Хочешь, я к ней схожу и всё улажу?
Любимый мой! Как он мил, ничего не подозревает... Моё напряжение спадает, я
со счастливыми слезами бросаюсь к нему на шею.
— Нет, нет, я пойду завтра, успокойтесь!
Шутка
!
Угасающий здравый смысл пытается удерживать мою руку, когда я собираюсь
позвонить к Рези. Однако я отлично знаю свой здравый смысл: он приходит мне
на помощь ровно за минуту до того, как я совершаю ошибку, чтобы я сполна
насладилась собственной прозорливостью, и сказала себе:
Это ошибка
.
Получив подобное предупреждение, я устремляюсь ей навстречу в полном
рассудке, сознавая весь груз ложащейся на меня ответственности.
— Мадам у себя?
— Мадам немного нездорова, но для вас она дома. (Нездорова? Не
настолько, чтобы я сдержалась и не сказала всё, что хочу ей сказать. Тем
хуже, чёрт возьми, если мои слова причинят ей страдание.
Игра
? Вот мы
сейчас и поиграем...)
Она с головы до ног закутана в белый крепдешин, вокруг глаз залегли
сиреневые тени, которые только подчёркивают синеву её зрачков. Её
грациозность, взгляд, которым она меня окидывает, застают меня врасплох, и я
останавливаюсь:
— Рези! Вам в самом деле плохо?
— Нет, раз я вижу вас.
Я трусливо пожимаю плечами. Эх, была не была! Я насмешливо улыбаюсь, и из-за
моей улыбки она вдруг выходит из себя:
— Как вы можете смеяться? Уходите, если хотите повеселиться!
Её неожиданно резкий тон сбивает меня с толку, но я пытаюсь исправить
положение:
— Я полагала, что у вас, дорогая, больше вкуса. А вы в своих
играх
и
шутках
зашли слишком далеко.
— Так вы поверили? Всё это неправда. Я написала так из трусости, лишь
бы снова с вами увидеться: я не могу без вас жить, но... (она раскисает,
готовая вот-вот заплакать)...это не повод для смеха, Клодина!
Она в страхе ждет, что я скажу, и боится моего молчания. Она не знает, что
всё во мне трепещет, словно продуваемое ветром гнездо, что меня захлёстывает
радость... Мне радостно сознавать себя любимой и слышать её признания; я
ревниво оберегаю потерянное было и вновь обретённое счастье; я торжествую,
понимая, что я для неё — не просто забавная игрушка... Своим женским
достоинством я нанесла ей сокрушительный удар и одержала полную победу, я
это чувствую. Но раз Рези меня любит, я могу дать ей ещё пострадать...
— Дорогая Рези...
— Ах, Клодина!..
(Она думает, что прощение близко, и, трепеща от радости, протягивает мне
руку; от её волос и глаз исходит одинаковое сияние. Увы! Красота моей
подруги, пленительные леса родных мест, страсть Рено, — словом, всё,
что я так люблю, пробуждает во мне одинаковое волнение, одинаковую жажду
обладания... Неужто у меня на всё про всё — единственное чувство?..)
— Дорогая Рези... Правильно ли я понимаю причину вашей горячности: вы
впервые встретили сопротивление? Глядя на вас, я отлично понимаю: до
сегодняшнего дня все ваши подруги были вами очарованы и покорены...
Она пытается возразить и вскидывает руку над белым платьем — облегающим,
узким и длинным, теряющимся в сумерках, словно шлейф Мелюзины, в котором та
прячет хвост, — потом отказывается от этой мысли. Она стоит, опустив
руки, и я вижу, как в одно мгновение она собирается с силами: в её глазах
вспыхивает злой огонёк. Она бросает мне вызов:
— До сегодняшнего дня? Неужели вы полагаете, что, прожив восемь лет с
этой пустышкой, зовущейся моим мужем, я не перепробовала всего на свете?
Чтобы разжечь в собственном сердце любовь, я повсюду искала самое
прекрасное, самое нежное, что только есть на свете: влюблённую женщину.
Возможно, вы превыше всего цените новизну, нечаянность самой первой ошибки?
О Клодина! Есть нечто лучшее, когда можно искать и выбирать... И я
выбрала, — заканчивает она обиженно, — а вы меня лишь терпели...
Я сдерживаюсь из последних сил, чтобы не броситься к ней; кроме того, на
расстоянии я лучше её вижу и не могу ею не любоваться. Своей поруганной
страсти на подмогу она бросается вооружившись до зубов: тут и несравненная
грациозность, и нежнейший голос; она мне призналась:
Ты не первая
, потому
что в данном случае откровенность эффективнее лжи; могу поклясться: её
искренность — результат тонкого расчёта... но она меня любит!
Я мечтаю о ней прямо в её присутствии и никак не могу на неё наглядеться.
Привычное покачивание головой — вот она, всегдашняя Рези, полуобнажённая, за
туалетом... Я вздрагиваю; было бы разумно больше не видеть её во время
одевания...
Она устаёт от моего молчания и всматривается в темноту, пытаясь поймать мой
взгляд.
— Рези... — с трудом выговариваю я, — вы не возражаете,
если... мы сегодня от всего этого отдохнём, подождём до завтра, а там будет
видно!.. Дело не в том, что вы меня рассердили. Рези. Я могла бы прийти ещё
вчера и посмеялась бы или поругалась, если бы любила вас меньше... (Она
держится начеку и при последних словах подаётся вперёд, дёрнув гладким
подбородком с едва заметной вертикальной ямочкой.)...Я хочу спокойно обо
всём подумать, Рези; вы не должны подчинять Меня себе, завораживать меня
своими взглядами, упрямыми мечтами, своими жестами, которые создают
впечатление, что Вы касаетесь меня, хо
...Закладка в соц.сетях
