Жанр: Любовные романы
Клодина замужем
... своих верных служителей счастьем и
заставляешь их позабыть о человечестве со всеми его бедами... Листая номер
приятного розового цвета, я вдруг наткнулась на настоящего слизняка, тягучее
такое слово, переползающее с одной строки на другую всеми пятьюдесятью одной
буквой:
тетраметил-монофенил-сульфотрипа-риа-амидо-трифенил-метан
. Увы, я
слышу смех Рено: он бы повеселился от такой находки...)
— Позволь, папа, я оставлю эту брошюру себе! Это ведь у тебя не
последняя?
— Нет, — величаво отзывается он из своего окна. — Я заказал
десять тысяч экземпляров отдельным тиражом у Готье-Вийяра.
— Это мудро. В котором часу обед?
— Обратись к челяди. Я — только мозг: я не ем, я думаю.
Он с треском захлопывает окно, и оно сейчас же вспыхивает на солнце.
Знаю я отца; как человек, превратившийся в мозг, он в назначенный час
прекрасно
обдумывает
серьёзный кусок мяса.
Целый день уходит на то, чтобы шаг за шагом, по крохам собрать моё детство,
разбросанное по углам старого дома. Я смотрю сквозь живую решётку, которую
сплела за моим окном мощная глициния, как меняется и бледнеет, а затем
лиловеет Перепелиная гора. Густой тёмно-зелёный лес становится к вечеру
синим; оставлю его на завтра... Сегодня же я перевязываю свою рану и
стараюсь утишить боль в спасительном одиночестве. Слишком много света,
свежего ветра, а зелёные колючки, украсившие себя розовыми цветочками, могут
обтрепать нежную спасительную повязку, под которой прячется моя израненная
печаль.
Я слушаю, как засыпает в закатных лучах наш сад. У меня над головой то и
дело бесшумно проносится маленькая летучая мышь... Со сливы падают ягоды;
они лопаются, едва успев созреть, а падая, увлекают вслед за собой упрямых
ос... Пять, шесть, десять насекомых облепляют трещинку на небольшой ягоде...
Осы падают и всё равно продолжают лакомиться, рассекая воздух прозрачными
крылышками... Так же трепетали под моими губами золотистые ресницы Рези...
Я не вздрогнула при воспоминании о предавшей меня подруге; вопреки
ожиданиям, в эту минуту у меня не перехватило дыхание. Так я и думала: не
любила я её!..
Зато не могу без боли вспомнить, как Рено стоял в сумерках спальни, ожидая
моего решения, и в его печальных глазах был написан страх...
— Радость моя! Тебе телеграмма!
(Это уже слишком! Я настроена воинственно и поворачиваюсь, приготовившись разорвать голубой листок.)
— Ответ оплачен.
Я читаю:
Настоятельная просьба сообщить как здоровье
.
...На большее он не осмелился. Он подумал о папе, о Мели, о начальнице почты
мадемуазель Матье. Я тоже о них обо всех думаю и потому отвечаю так:
Доехала прекрасно. Отец здоров
.
Заснула в слезах. Не помню, что мне приснилось, однако просыпаюсь я в
угнетённом состоянии, с трудом подавив вздох. Заря только занимается: всего
три часа утра. Куры ещё спят, и только оглушительно чирикают воробьи. Нынче
будет тепло: небо на востоке голубое...
Я хочу, как когда-то в детстве, встать до зари, отправиться во Фредонский
лес и напиться из источника, ещё хранящего ночную свежесть, захватить
темноту, отступающую под натиском солнечных лучей в самую чащу.
Спрыгиваю наземь. Лишившись моего соседства, Фаншетта даже не открывает
глаз: сворачивается клубком и продолжает спать. Раздаётся лёгкий скрип: она
только крепче прижимает белую лапку к закрытым глазам. Утренняя роса её не
интересует. Фаншетта любит ясные ночи: она сидит, прямо держа спину, подобно
египетской богине-кошке, и, глядит в небо, наблюдает за нескончаемым
движением молочно-белой луны.
Я торопливо одеваюсь в предрассветной мгле и вспоминаю, как когда-то
худенькой девочкой отправлялась зимним утром в Школу, дрожа от холода и
утопая в неубранном снегу. Надвинув красный капюшон по самые глаза, я на
ходу сдирала зубами шкурку с варёных каштанов, то и дело оскальзываясь в
своих маленьких остроносых сабо...
Пробираюсь садом, перелезаю через садовую решётку. На двери в кухне пишу
углём:
Клодина вышла, вернётся к обеду
... Уже задрав юбку и приготовившись
перелезть через решётку, я улыбаюсь своему дому, потому что нет для меня на
свете ничего роднее этой серой гранитной коробки с облупившимися и
распахнутыми круглые сутки ставнями на доверчивых окнах. Лиловато-розовую
черепицу на крыше украшает бархатистый белый лишайник, а на флигеле две
ласточки чистят свои белые грудки в первых солнечных лучах.
Моё неожиданное появление на улице вызывает беспокойство у собак, копающихся
в помойке; серые кошки выгибают спины и бросаются врассыпную. Рассевшись по
слуховым оконцам, они не спускают с меня жёлтых глаз... Скоро кошки снова
спустятся, как только за поворотом стихнут мои шаги...
Эти парижские ботиночки — не для Монтиньи.
Я бы предпочла не такие изящные, зато подбитые гвоздями.
Мне холодно: совсем я отвыкла от утренней свежести; у меня мёрзнут уши.
Вверху проплывают лёгкие розовые облачка, и вдруг края крыш окрашиваются в
ярко-рыжий цвет... Я устремляюсь на этот свет, подбегаю к воротам Сен-Жан,
что на полпути к вершине холма, где одинокий домишко, стоящий на краю
города, сторожит поле. Здесь я останавливаюсь и облегчённо вздыхаю...
Неужели конец моим страданиям? Суждено ли мне именно здесь навсегда
проститься со своей болью? Этой лощине, узкой словно колыбелька, я
шестнадцать лет поверяла все свои мечты одинокой девочки... Мне кажется, они
до сих пор здесь спят под покровом молочно-белого тумана, который колышется
и перетекает, словно волна...
Стук опускаемого ставня выводит меня из задумчивости и заставляет выйти из-
за каменного укрытия на ветер, который сейчас же набрасывается на моё
лицо... Мне теперь не до людей. Я хочу спуститься, пройти сквозь пелену
тумана, подняться по жёлтой песчаной дороге до леса, где вершины деревьев
уже вспыхнули под лучами восходящего солнца... Вперёд!
Я торопливо шагаю вдоль изгороди, пристально глядя под ноги, словно
высматриваю целебную траву, способную излечить меня от тоски...
Возвращаюсь я в половине первого совершенно разбитая, словно мне задали
трепку трое браконьеров. И пока сетует Мели, я с растерянной улыбкой
разглядываю своё измученное лицо со свежей царапиной над губой, свалявшиеся
волосы в репейниках, мокрую юбку, на которой зелёные мохнатые зёрнышки
дикого проса оставили свой рисунок. Рубашка из голубого линона треснула под
мышкой, и через прореху поднимается горячий влажный запах, от которого когда-
то терял голову Рен... Нет, хочу о нём забыть!
До чего красиво в лесу! Какой нежный свет струится сквозь листву! А какая
холодная роса на поросших травой обрывах! Хотя мне не попадались ни в лесной
поросли, ни на лугу прелестные полевые цветы: незабудки и смолёвки, нарциссы
и весенние маргаритки, а купены и ландыши давно уже отцвели и их
колокольчики осыпались, мне по крайней мере удалось омыть руки в росе и
пробежать голыми ногами по высокой траве, забыть об усталости, лёжа на сухом
бархате мхов и сосновых иголок, беззаботно погреться в горячих солнечных
лучах... Я вся напоена светом, свежим дыханием ветра, во мне ещё звучат
звонкие трели цикад и крики птиц, будто в комнате, распахнувшей окна в
сад...
— Хорошее было платье! — с сожалением говорит Мели.
— ...Мне всё равно! У меня хватает платьев. Ах, Мели, кажется, я бы не
вернулась, если бы не обед!.. Умираю с голоду!
— Отлично! Еда на столе... Надо же, что удумала! Мсье так беспокоился,
места себе не находил! Ты ничуть не изменилась: всё такая же шалая!
Я так набегалась за утро и столько всего увидела, что после обеда остаюсь в
саду. Огород, куда я ещё не заглядывала, угощает меня тёплыми абрикосами и
терпкими персиками, которыми я лакомлюсь, лёжа на животе под высокой елью и
положив перед собой старый томик Бальзака.
В голове у меня — ни одной мысли, усталость взяла своё; не в этом ли состоит
возвращённое мне счастье, забвение, благодатное одиночество былых времён?
Может быть, я ошибаюсь? Да нет. Мели неправа, я больше не
такая же, как
прежде
. С наступлением сумерек меня снова охватывает беспокойство,
возвращается чувство неловкости, мучительной неловкости, которая гонит меня
из комнаты в комнату, заставляет пересаживаться из одного кресла в другое,
хвататься то за ту книгу, то за эту, как бывает с больным, катающимся по
постели в поисках прохлады... Я возвращаюсь на кухню, долго стою в
нерешительности... помогаю Мели сбивать майонез, который никак не
получается... наконец с непринуждённым видом спрашиваю:
— Писем мне сегодня не было?
— Нет, ангел мой: принесли одни газеты для мсье.
Засыпая, чувствую себя до того измученной, что у меня гудит в ушах, а
натруженные икры судорожно подёргиваются. Но спала я неспокойно, даже во сне
чего-то ожидая. Вот почему сегодня я не спешу вставать с постели и лежу
между Фаншеттой и остывающим шоколадом.
Фаншетта, убеждённая в том, что я вернулась ради неё одной, со времени моего
возвращения не устаёт радоваться; возможно даже, её радость преувеличена. Я
мало с ней играю. Ей не хватает прежних забав: я не вожу её на задних
лапках, не хватаю за хвост, не связываю ей лапы попарно с криком:
А вот
белый заяц! Он весит восемь ливров!
Я неизменно ласкова, охотно глажу её и
уже не щиплюсь, не кусаю её за ушки... Фаншетта! Нельзя иметь всё сразу;
вот, к примеру, я...
Кто там поднимается по ступеням крыльца? Думаю, это почтальон... Лишь бы не
было писем от Рено!..
Мели уже принесла бы мне его письмо... А она всё не идёт. Я слушаю во все
уши, напрягаю все свои чувства... Не идёт... Нет письма... Тем лучше! Пусть
забудет и не мешает мне выбросить его из головы!..
Что означает этот вздох? Облегчение, в этом я ничуть не сомневаюсь. Однако
вот уже мне страшно за успокоившуюся Клодину... Почему он не написал? Потому
что я ему не отвечаю... А он боится вызвать моё неудовольствие... Или он
написал и разорвал письмо... Пропустил почту... Он болен!
Я вскакиваю, оттолкнув ощетинившуюся кошку; она мигает глазами: не успела
проснуться. От этого резкого движения я прихожу в чувство, мне становится
стыдно...
Мели такая медлительная... Должно быть, положила письмо в кухне на край
стола, рядом с маслом, которое приносят обёрнутым в два свекольных листа с
черешками... Письмо может замаслиться... Я хватаюсь за шнур и звоню изо всех
сил, словно в церковный колокол.
— Принести горячей воды, душенька?
— Да, чёрт побери... Скажи, Мели, почтальон ничего для меня не
приносил?
— Нет, ангел мой. — Её выцветшие голубые глаза смеются, она игриво
замечает: — Ага! Соскучилась по своему муженьку, молодая жена? Не
терпится!..
Она выходит хихикая. Я отворачиваюсь от зеркала, лишь бы не видеть
собственное жалкое лицо...
Собравшись с духом, поднимаюсь следом за Фаншеттой на чердак, где я не раз
находила убежище, когда надолго заряжал дождь. На чердаке просторно и
сумрачно, на деревянных роликах сушилки развешаны простыни; в одном углу
навалена целая гора попорченных мышами книг; старинный стул, продавленный и
без одной ноги, ждёт, когда на него сядет призрак... В огромной ивовой
корзине обрывки обоев времён Реставрации: на пронзительно-жёлтом фоне в
лиловую полоску — зелёная решётка, увитая сложным растениями, а над ними
порхают невероятные птицы цвета зелёной тыквы... Всё это — вперемешку с
останками старого гербария; я любовалась (пока не испортила гербарий)
хрупкими островами редких растений, неведомо откуда взявшихся... Однако кое-
что от гербария осталось, и я с наслаждением вдыхаю сладковатый аптечный
запах застарелой пыли, заплесневелой бумаги, высохших растений и цветков
липы, которые были собраны на прошлой неделе и теперь сохнут на расстеленной
белой простыне... Я поднимаю голову, и в высоком слуховом окне, как в раме,
предстаёт передо мной давно знакомый далекий и законченный пейзаж: слева —
лес, сбегающий луг, красная крыша в углу... Композиция тщательно продумана,
картинка простенькая, но прелестная.
Внизу звонят... Я слушаю, как хлопают двери, доносятся неясные
голоса, — похоже, будто переносят что-то тяжёлое... Бедная измученная
Клодина! Совсем немного нужно теперь для того, чтобы тебя взволновать!.. Не
могу больше терпеть — лучше спущусь в кухню.
— Где тебя носило, душа моя? Я пошла было тебя искать, а потом решила,
что ты опять куда-нибудь умотала... Господин Рено прислал твой чемодан. Рака-
лен отнёс его в твою комнату по маленькой лестнице.
При виде огромного чемодана телячьей кожи я мрачнею и чувствую раздражение,
словно передо мной — вражеский лазутчик... На одной из стенок ещё осталась
огромная красная наклейка с белыми буквами:
ОТЕЛЬ БЕРГ
.
Она сохранилась со времени нашего свадебного путешествия... Я попросила
оставить эту наклейку; благодаря ей чемодан виден издалека, это удобно... В
отеле
Берг
... Тогда всё время шёл дождь, мы так ни разу и не вышли... Я с
ненавистью отбрасываю крышку, словно хотела бы избавиться от дорогого и
вместе с тем мучительного воспоминания и задушить замаячившую передо мной
надежду...
На первый взгляд кажется, что горничная вроде бы ни чего не забыла.
Горничная... Здесь поработали не её руки, другие... Между летними рубашками
и тонким свежевыглаженным бельём, перевязанным ленточкой, не горничная
положила небольшой зелёный футляр... Рубин, подаренный мне Рено, прозрачный,
кроваво-красный, похож на дорогое сладкое вино... Я протягиваю
руку... — нет, нет, пусть полежит пока в своём зелёном футлярчике!
Во внутреннем отделении уложены мои платья: плоские корсажи, обвисшие рукава
— три простеньких платья, которые я могу оставить здесь. Но оставлю ли я и
эту старинную шкатулочку золочёного серебра, которую подарил мне тоже он,
как рубин, как и всё, что у меня есть. В неё насыпали моих любимых
шоколадных конфет, тающих во рту... Рено, злой мальчишка, если бы вы знали,
как горьки эти конфеты, омытые моими слезами...
Теперь я долго собираюсь с духом, прежде чем взяться за следующую вещь; в
каждой складке притаилось прошлое; там подстерегает нежная и умоляющая
забота того, кто предал меня... Всюду чувствуется его рука; он долго гладил
это сложенное бельё, завязывал бантики на этих пакетах...
Взгляд у меня затуманился, я не спешу опустошить эту святыню...
Я бы хотела, чтобы время остановилось! На самом дне, в одной из сафьяновых
туфелек без задника спряталось свёрнутое в трубочку письмо. Я знаю, что
прочту его... однако меня охватывает озноб при виде этого запечатанного
письма! До чего неприятно оно хрустнуло в моих дрожащих пальцах! Надо его
прочесть, хотя бы только затем, чтобы прекратить этот отвратительный
хруст...
Моя обожаемая девочка! Посылаю тебе всё, что у меня осталось
твоего, всё, что ещё хранило здесь твой запах; ты словно была здесь, рядом.
Любимая! Ты же веришь, что у каждой вещи есть своя душа: я надеюсь, что эти
вещи расскажут тебе обо мне без злобы. Помнишь ли ты меня, Клодина? Я
совершенно один и смертельно скучаю. Верни мне — не теперь, позже, если
захочешь — не жену, а только мою дорогую доченьку, которую ты увезла с
собой. Моё сердце рвётся от тоски при мысли, что твоё бледное напряжённое
личико улыбается твоему отцу, а мне остаётся лишь жестокое лицо Марселя.
Умоляю тебя, вспомни, когда тебе будет не так грустно, что одна-единственная
строчка, написанная твоей рукой, будет мне большим утешением и
надеждой... — Куда это ты собралась? Обед уже на столе.
— Тем хуже для него. Я обедать не буду. Скажи папе... что хочешь, что я
иду гулять к Перепелиной горе... Приду не раньше вечера.
Продолжая говорить, я лихорадочно укладываю в небольшую корзинку горбушку от
каравая с трещинкой, яблоки этого урожая, ножку цыплёнка, которую я стянула
с поданного к обеду блюда... Разумеется, я не буду здесь обедать! Чтобы
разобраться в своих чувствах, я должна посидеть в лесной тени, словно прося
совета у прекрасных деревьев, чарующих игрой света и тени в их густых
кронах...
Не обращая внимания на палящее солнце, я иду не останавливаясь по неширокой
Вримской дороге, похожей скорее на канаву или песчаное русло высохшей реки.
У меня из-под ног шарахаются в разные стороны изумрудные ящерицы, такие
пугливые, что мне ни разу не удалось поймать ни одной из них; надо мной
вьётся целая туча обыкновенных бежево-коричневых бабочек. Но вот пролетает,
делая зигзаги, траурница, она почти касается изгороди, словно ей не дают
подняться выше тяжёлые крылья коричневого бархата... Вдалеке тонкий
волнистый след словно вдавлен в песок на дороге: там прополз уж, чёрный и
блестящий. Может быть, он держал в своём плоском черепашьем ротике зелёные
лапки ещё живой лягушки...
Я поминутно оборачиваюсь, чтобы посмотреть, как уменьшается на глазах
сарацинская башня, увитая плющом, и разваливающийся замок. Хочу дойти до вон
того небольшого домика лесничего; в сторожке ещё сто лет назад провалился
пол первого и единственного этажа, лишился он и окон, дверей, названия.
Теперь здешние жители зовут его так:
неболь-шой-домик-стены-которого-исписаны-
гадостями
. Вот так. И это правда: никогда ещё я не видела столько
непристойных слов, грубых и наивных, — нацарапанных, написанных углём,
сопровождённых рисунками, которые вырезаны ножом или нарисованы
мелом, — вдоль, поперёк, наискосок через все стены. Но мне не нужен
этот шестиугольный домишко, куда приходят по воскресеньям банды задиристых
парней и девиц... Мне нужен лес, который охраняла когда-то эта
сторожка, — лес, нетронутый подгулявшей молодёжью, потому что он
слишком густой, слишком мрачный, перерезанный канавами, которые поросли
папоротником...
Я проголодалась. Тревожные мысли отступили. Я ем, словно дровосек, поставив
корзинку на колени, испытываю огромное наслаждение оттого, что просто живу,
радуюсь вкусу хрустящего хлеба, и яблока, подёрнутого белым налётом!
Прекрасный пейзаж пробуждает во мне чувственность сродни той, что я
переживаю, утоляя физический голод: эти высокие, как один, и мрачные деревья
пахнут яблоком, этот свежий хлеб так же веселит, как крыша розовой черепицы,
что проглядывает сквозь деревья...
Потом я ложусь на спину, скрестив руки на груди, и жду, когда придёт
спасительное оцепенение.
В поле — ни души. Да и зачем здесь люди? На этих полях ничего не выращивают.
Растёт трава, умирают деревья, дичь сама идёт в силки. Пастухи водят баранов
вдоль кустарника, — и всё в этот час отдыхает вместе со мной. Цветущий
куст ежевики обманчиво пахнет клубникой. Под низкой веткой корявого дуба я
укрыта так же надёжно, как под козырьком дома... Я переползаю на свежую
травку, но тут раздаётся шелест скомканной бумаги и отгоняет сон... Письмо
от Рено бьётся у меня в корсаже, письмо умоляет...
Моя дорогая девочка
... дорогая доченька, которую ты увезла с
собой
... твоё бледное напряжённое личико
... Он писал впервые в жизни, может быть, не взвешивая слова, он писал не
обдумывая написанное, — он, которого от слова, повторенного через две
строки, коробит обычно не меньше, чем от чернильного пятна на пальце...
Это письмо я ношу, будто невеста, на груди. Оно, да ещё позавчерашнее —
единственные любовные письма, которые я получила от Рено: во время нашей
недолгой помолвки Рено жил совсем рядом, и с тех пор я всегда, с радостью,
покорностью или равнодушием, следовала за мужем — любителем путешествий и
светской жизни.
...Что хорошего я сделала для нас с ним за эти полтора года? Я радовалась
его любви, меня огорчало его легкомыслие, я бывала шокирована его мыслями и
поступками— всё это ни слова не говоря, избегая объяснений, и я не раз
сердилась на Рено за своё молчание...
Я поступала эгоистично, страдая и не пытаясь найти избавление от страдания;
из гордыни я осуждала его молча. А ведь он на всё был готов ради меня! Я
всего могла добиться благодаря его ласковой предупредительности; он любил
меня достаточно для того, чтобы мною руководить, — надо было только мне
с самого начала направить его. А что сделала я? Попросила... ключ от
холостяцкой квартиры!
Необходимо всё начать сначала. К счастью, ещё не поздно.
Дорогой мой
папочка! — скажу я ему. — Приказываю вам меня обуздать!..
Ещё я
ему скажу... столько всего...
...Пусть идёт время, пусть движется солнце, вылетают из леса нежные ночные
бабочки, пусть покажется, хоть для неё и рановато, робкая симпатичная сова
и, мигая подслеповатыми глазами, сядет на опушке леса; пусть лесная поросль
откликнется с наступлением вечера тысячью голосов, негромких криков — я буду
слушать вполуха и следить за всем рассеянным ласковым взглядом... Вот я
встаю, потягиваюсь, разминаю затёкшие руки и ноги и, подгоняемая
сгущающимися сумерками, бегу в Монтиньи... Ведь скоро придут за почтой, чёрт
возьми! Я хочу написать Рено.
Решение принято... Ах, как мало мне для этого было нужно!
Дорогой Рено! Мне трудно Вам писать, ведь я делаю это в первый раз. Но мне
кажется, что я никогда не смогла бы сказать Вам то, что хочу успеть сказать,
прежде чем уйдёт вечерняя почта. Я должна перед Вами извиниться за свой
отъезд и поблагодарить Вас за то, что Вы позволили мне уехать. Мне
понадобилось четыре дня, проведённых в одиночестве и тоске, чтобы понять то,
в чём Вы убедили бы меня за несколько минут... Тем не менее, я считаю, что
эти четыре дня не прошли даром.
Вы написали мне о своей любви, дорогой папочка, ни слова не сказав о Рези;
Вы не упрекнули меня:
ты сама занималась с ней почти тем же, чем и я...
Хотя это было бы в общем правильно... Но Вы-то знали, что это не было одно и
то же... и я Вам признательна за то, что Вы этого не сказали.
Я бы ни за что не хотела в будущем огорчать Вас, но Вы должны мне помочь,
Рено. Да, я Ваша дочка — и не что иное, — дочка чересчур избалованная,
которой Вы должны иногда в чём-то отказывать. Я пожелала иметь Рези, и Вы
преподнесли мне её, словно конфетку... А надо было объяснить, что сладости
бывают вредны и что желательно избегать дешёвых товаров... Не бойтесь,
дорогой Рено, огорчить свою Клодину, немножко её пожурив. Мне нравится
зависеть от Вас и побаиваться друга, которого я очень люблю.
Ещё я хочу сказать Вам вот что: я не вернусь в Париж. Вы доверили меня
родному краю, который мне очень дорог; так приезжайте ко мне сюда, держите
меня здесь, любите тоже здесь. Если Вам придётся иногда от меня уезжать—
вынужденно или такова будет Ваша воля, — я буду Вас здесь ждать как
верная жена. Этот край и прекрасен, и печален, не бойтесь здесь соскучиться,
тем более что рядом буду я. Ведь я похорошела, стала ещё нежнее и вернее.
Приезжайте ещё и потому, что я не могу больше жить без Вас. Я люблю Вас,
люблю — я в первый раз пишу Вам об этом. Приезжайте! Я ждала Вас долгих
четыре дня, дорогой мой муж, теперь Вы наконец перестанете быть для меня
слишком моложавым!..
Закладка в соц.сетях
