Жанр: Любовные романы
Клодина замужем
...ть и на расстоянии... Вы должны сесть
вот здесь, рядом со мной, положить голову мне на колени, и ничего не надо
говорить, не двигайтесь: малейшее движение — и я уйду...
Она садится у моих ног, со вздохом опускает голову мне на колени и
охватывает меня руками за талию. Я не могу унять дрожь и непослушными
пальцами расчёсываю её прекрасные локоны, от которых словно идёт свет. Рези
не шевелится. Но от её затылка поднимается знакомый запах, я ощущаю жар,
исходящий от её лихорадочно пылающих щёк, а в мои колени упираются её
упругие груди... О, только бы она не двигалась! Если она увидит моё лицо и
моё смущение...
Однако она не шевельнулась, а я и на этот раз ушла, так и не открыв ей
своего смущения, столь близкого её волнению.
На улице было свежо, и я постаралась, насколько возможно, успокоиться. В
подобных ситуациях нам помогает прийти в себя чувство
самоуважения
, верно?
Так вот: я чувствую себя полной идиоткой.
Бьюсь об заклад, что завсегдатаи, не пропускающие приёмных дней моего мужа,
непременно должны были выходить сегодня от нас с мыслью:
А жена Рено
становится любезнее. Она меняется к лучшему!
Нет, дорогие мои, я не меняюсь, я ищу забвения. Не ради вас я нынче любезна,
не из-за вас дрожат у меня руки и я беспрестанно роняю чашки! Не благодаря
вам я предупредительна, как богиня юности Геба, о старик, посвятивший себя
древнегреческим премудростям и русским крепким напиткам! И не вам,
самонадеянный романист, мнящий себя социалистом, предназначена эта
бессознательная улыбка, с которой я встретила ваше предложение навестить
меня на дому (как платная маникюрша) и почитать мне Пьера Леру; и не вам
адресована сосредоточенность, дорогой андалузский скульптор, с какой я слежу
за потоком испано-французских ругательств, которые вы обрушиваете на
современное искусство; с ревнивым вниманием я ловила не только ваши
эстетические аксиомы (
Все талантливые люди вымерли два века назад тому
),
но в то же время и смех Рези, затянутой в белый драп того же кремового
оттенка, что и широкая крепдешиновая туника. Эй, андалузит! Должно быть, вам
пришлось отказаться от надежды на моё преображение, когда я вам сказала:
Я
видела картины Рубенса. — Ага! Ну и как? — Это просто требуха!
До
чего невыразительным показалось вам в ту минуту слово
свинья
и как
страстно вы желали моей смерти!
Однако я веду приличный образ жизни, от которого меня тошнит. Меня
неудержимо тянет к Рези, я понимаю, что выгляжу смешно, что моё
сопротивление тщетно — всё толкает меня к тому, чтобы покончить с этой мукой
и испить чашу её прелести до последней капли. Но я тяну РЕЗИну, о тоскливая
игра звуков! Я упираюсь и презираю себя за это.
Сегодня она снова ушла в окружении болтливых мужчин, которые много курили и
пили, и женщин, немного опьяневших, попав с улицы в жарко натопленную
гостиную... Всё время она находилась под неусыпным наблюдением мужа и вот
ушла, и я не сказала ей:
Я люблю тебя... До завтра...
Ушла, злючка,
гордячка, словно не сомневается во мне; несмотря на моё сопротивление, она
уверена в себе, грозная и любящая...
Оставшись наконец с Рено одни, мы угрюмо поглядываем друг на друга, будто
утомлённые победители на поле битвы. Он потягивается, отворяет окно и
облокачивается на подоконник. Я пристраиваюсь рядом подышать ночной
свежестью, сырым после дождя воздухом. Рено обнимает меня за плечи и
отвлекает от мрачных мыслей; они беспорядочно разбегаются или мимо
проносятся их обрывки, похожие на рваные облака.
Я бы хотела, чтобы Рено, который выше меня на полторы головы, стал ещё
больше. Я мечтаю превратиться в дочку или жену Рено-великана, чтобы укрыться
в сгибе его локтя, в пещере его кармана. Я спрячусь у него за ухом, и он
понесёт меня через бескрайние равнины в дальние леса, и, пока бушует
непогода, его волосы будут шуметь, словно сосны, у меня над головой.
Одно неловкое движение Рено (не великана — настоящего), и видение
исчезает...
— Клодина! — говорит он звучно, обволакивая меня своим голосом,
как и взглядом. — Если не ошибаюсь, у вас с Рези мир?
— Мир... Да, если угодно. Я заставляю её стоять на задних лапках.
Он довольно фыркает.
— Ничего дурного в этом нет, Клодиночка, ничего дурного! Она по-
прежнему от тебя без ума?
— Да. А я хочу её помучить после... после того, как прошу.
Чем горше
страдание...
— ...тем слаще награда
, — подхватывает Рено, настроенный в этот
вечер весьма игриво. — Твоя подруга очень недурно сегодня выглядела!
— Как всегда!
— Не сомневаюсь. А как она сложена? Я в панике.
— Да понятия не имею! Вы верно, полагаете, что она меня принимает,
моясь в тазу?
— Именно так я и думал. Я пожимаю плечами.
— Эти уловки недостойны вас! Поверьте, Рено, что мне достанет честности
— да и любви! — открыто признаться, когда наступит такой день:
Рези
завела меня дальше, чем я рассчитывала...
Той же рукой, которой Рено обнимает меня за плечи, он поворачивает меня к
свету.
— Да, Клодина?.. Значит?.. (На его склонённом лице — выражение
любопытства, страсти, но только не беспокойства.)...Значит, по-твоему,
приближается такой день, когда ты признаешься?
— Ну уж во всяком случае не сейчас, — отвожу я взгляд.
Я его избегаю, потому что чувствую себя более взволнованной и трепещущей,
как маленькая сумеречная бабочка — рыжий бражник с синими светящимися
глазками, порхающий над астрами и цветущими лаврами; когда держишь его в
руке, бархатистое тельце трепещет и задыхается, и ты никак не можешь
расстаться с этой волнующей теплотой...
В этот вечер я больше не принадлежу себе. Если мой муж пожелает — а это
непременно так и будет, — я стану Клодиной, которая его пугает и
приводит в неистовство, которая бросается в любовь как в омут, которая
дрожит и вцепляется Рено в руку, не имея сил бороться с самой собой.
— Рено! Вы полагаете, Рези — порочная женщина?
Время позднее: около двух часов ночи. Я лежу в кромешной темноте: отдыхаю,
тесно прижавшись к Рено. Он только что пережил блаженные минуты, ещё не
успокоился и готов хоть сейчас продолжать; я прижимаюсь ухом к его груди и
слышу, как нервно бьётся его сердце... У меня всё внутри жалобно стонет, и я
наслаждаюсь покоем, наступающим вслед за бурными минутами... Но вместе с
разумом ко мне возвращается и неотступная мысль о Рези: она снова и снова
встаёт у меня перед глазами.
Вот она стоит в белом, вытянув руки, высокая, в плотно облегающем её платье,
и будто светится в темноте, а в моих утомлённых от напряжения глазах
мелькают разноцветные точки; вот она сидит перед зеркалом, внимательно
разглядывает своё отражение, поднимает руки, прячет лицо, и янтарная шея
чуть просвечивает сквозь тускло-золотистый пушок — это тоже Рези. Сейчас,
когда её нет рядом, я начинаю сомневаться в её любви. Моя вера в неё
ограничивается нетерпеливым желанием постоянно видеть её рядом...
— Рено! Так вы думаете, она порочна?
— Я же тебе сказал, глупенькая, что не знал за госпожой Ламбрук
любовников.
— Я спрашиваю не об этом. Иметь любовников ещё не означает быть
порочной.
— Нет? В таком случае, что такое, по-твоему, порок? Однополая любовь?
— И да и нет. Всё зависит от того, как ею заниматься. И порок тут ни
при чём.
— По-видимому, сейчас я услышу весьма оригинальное определение.
— Мне очень жаль вас разочаровывать. Ведь это же очевидно! Вот я завожу
любовника...
— Что-о-о?..
— Это всего лишь предположение.
— Тебе оно будет стоить порки.
— Я завожу любовника, без любви, просто потому что знаю: это дурно. Вот
порок! Я завожу любовника...
— Второго, стало быть?
— ...любовника, которого люблю или просто хочу— не нервничайте, Рено,
это естественный закон природы, и я считаю себя честнейшим существом.
Подводим итоги: порок — это зло, совершённое без удовольствия.
— Давай поговорим о чём-нибудь ещё! Все эти твои любовники... Я должен
тебя очистить...
— Не возражаю!
(И всё же, если бы я сказала, что заведу
подругу
, а не
любовника
, Рено
счёл бы моё рассуждение вполне приемлемым. Для Рено адюльтер — вопрос пола.)
Она меня волнует. С некоторых пор в этой нежной чертовке, действующей с
ловкой предосторожностью, дабы не возбуждать мою подозрительность, я не
узнаю бледную от волнения и страстную Рези, горячо меня заклинающую со
слезами на глазах... В лукавом взгляде, в котором едва угадывается ласковый
вызов, я только что прочла тайну её сдержанности: она знает, — что я
люблю её — до чего невыразительно это слово! — она догадалась о моём
смятении, когда мы остаёмся вдвоём; во время короткого поцелуя при встрече
или прощании (я больше не смею совсем её не целовать!) её дрожь передаётся
мне... Теперь она знает и выжидает. Банальная тактика, пусть так. Жалкая
уловка влюблённых, старая, как сама любовь, однако я, всезнающая, вот-вот на
неё поддамся. О расчётливая дрянь! Я бы ещё могла противостоять вашему
желанию, но не своему!
...Отдаться головокружительным ласкам, желаниям, позабыть обо всём, что
любил раньше, и уйти с головой в теперешнюю любовь, ощутить себя
помолодевшим после новой победы — вот цель всей жизни!..
Эти слова принадлежат не Рези. И не мне — Марселю! Его неосознанная
развращённость достигает определённого величия, с тех пор как новое
увлечение оживляет его увядающую красоту и неутомимый лиризм.
Он с удручённым видом сидит напротив в огромном кресле, он несёт бред,
опустив глаза и сведя колени, и то и дело с маниакальным постоянством
поглаживает подведённые брови.
Несомненно, он меня недолюбливает, но я никогда не позволяла себе
подсмеиваться над его странными привязанностями; возможно, в этом и кроется
секрет его доверия.
Больше чем когда-либо я слушаю его серьёзно и не без смущения.
Отдаться
головокружительным ласкам, желаниям, позабыть обо всём, что любил раньше...
— Зачем забывать. Марсель?
Он задирает подбородок, не зная, что сказать.
— Зачем? Понятия не имею. Я забываю, сам того не желая. Вчерашний день
бледнеет и уходит в туман, заслонённый днём сегодняшним.
— А я бы предпочла похоронить прошлое и его засохшие цветы в
благоухающем ларце — памяти.
(Почти против воли я перенимаю его цветистую, пересыпанную метафорами речь.)
— Не стану спорить... — беспечно машет он рукой. — Расскажите
лучше о вашем нынешнем увлечении, о его излишне чувственной, типично венской
грациозности...
Я морщу нос и грозно насупливаюсь:
— Сплетни, Марсель? Так скоро?
— Нет, пока только нюх. Сами знаете: большой опыт!.. Итак, вы отдаёте предпочтение блондинкам.
— Почему во множественном числе?
— Эхе-хе! Сейчас в фаворе Рези, а ведь когда-то и я был вам
небезразличен!
Какая наглость! Его подводит собственное извращённое кокетство. Совсем
недавно я бы влепила ему пощёчину, а теперь не знаю, чем я лучше его. Всё
равно! Я смотрю на него в упор, с пристрастием разглядывая его хрупкие
виски, кожа на которых до времени увяла, и раннюю морщину на нижнем веке;
разобрав его внешность по косточкам, я злобно изрекаю:
— В тридцать лет. Марсель, вы будете похожи на старушку.
Так он заметил! Стало быть, это бросается в глаза? Я не смею успокаивать
себя тем, что у Марселя особый нюх. В порыве обречённости, а также от лени я
себе говорю:
Раз все так думают, пусть так и будет!
Легко сказать! Если Рези по-прежнему молча меня обхаживает, изводя своим
присутствием и неотступными взглядами, похоже, она отказалась от
решительного наступления. В моём присутствии она одевается с таким видом,
словно готовит оружие к бою; она кадит своими духами и словно в насмешку
выставляет передо мной свои прелести. Проделывает свой фокус с мальчишеской
ловкостью, и вместе с тем движения её безупречно-уверенны: мне не на что
пожаловаться.
— Взгляните, Клодина, на мои коготки! У меня новый лак — чудо как
хорош! Каждый ноготь — как выпуклое зеркальце...
Изящная вызывающе-обнажённая ножка поднимается, словно невзначай обронив
туфлю без задника, и бледные пальчики поблёскивают нежно — розовым
искусственным блеском... и вдруг нога исчезает как раз в то мгновение, когда
я, может быть, готова была вот-вот схватить её и прижаться к ней губами...
Другое искушение — её волосы: Рези лень причёсываться самой, и она поручает
причёску моим заботам. Берусь я за дело с воодушевлением. Однако от
продолжительного соприкосновения с моими руками эта золотая ткань, каждую
нить которой я перебираю с величайшей осторожностью, электризуется, липнет к
моему платью, потрескивает под черепаховым гребнем, будто занявшийся
пламенем папоротник; меня чаруют, пьянят эти волосы, и я впадаю в
оцепенение... Я трусливо бросаю этот сноп волос, а Рези теряет терпение или
делает вид, что сердится...
Вчера вечером за столом — во время ужина на пятнадцать персон у Ламбруков —
она осмелела и, пока все были заняты толстокожими омарами по-американски,
послала мне воздушный поцелуй... поцелуй беззвучный и полный: губы плотно
сжимаются, потом приоткрываются, серые глаза широко распахнуты и смотрят
властно, потом взгляд затуманивается...
Я задрожала при мысли, что её выходка будет замечена, но ещё больше — от
увиденного. Когда она ведёт эту изматывающую игру, случается и ей самой
смущаться, как, например, нынче утром у неё дома...
В нижней юбке и корсете соломенного цвета она вертелась перед зеркалом,
откидываясь назад всем корпусом под стать испано-монмартрской танцовщице и
доставая затылком до поясницы.
— Клодина, вы так умеете?
— Умею, и получше вашего.
— Не сомневаюсь, дорогая. Вы — словно рапира твёрдого закала: упруги и
гибки... Ах!
— Что с вами?
— Неужели так рано появились комары? Скорей, скорей взгляните, что там
у меня на драгоценной коже, которую я так люблю... а я ещё собиралась
сегодня вечером выйти в декольте!..
Она поворачивает голову и пытается разглядеть на оголённом плече укус
(воображаемый?). Я наклоняюсь над ней.
— Да, да, повыше лопатки, ещё выше, вот здесь... кто-то меня укусил...
Что вы там видите?
Я вижу совсем близко, почти касаясь, безупречную линию плеча, профиль
озабоченной Рези, ниже — открытую девичью грудь, расходящиеся и округлые
грудки, как те, что изображают на фривольных гравюрах прошлого века... Я
вижу всё это, теряюсь, не произношу ни слова и не сразу ловлю на себе
пристальный, призывный взгляд своей подруги. Однако продолжаю любоваться её
белоснежной кожей без оттенков и теней; бросаются в глаза лишь розовые соски
того же цвета, что и лак на её ногтях...
Рези с торжествующим видом следит за моим бегающим взглядом. Наконец я
справляюсь с волнением и твёрдо смотрю ей прямо в лицо; теперь смущается
она, её ресницы трепещут, словно осиные крылышки... Её внезапно поголубевшие
глаза начинают бешено вращаться, она сама просит:
Довольно... спасибо...
—
и смущается не меньше моего.
Спасибо...
Стоило Рези выдохнуть это слово, вобравшее в себя и
сладострастие, и ребячество, и я сдаюсь скорее, чем после самой смелой
ласки.
— Девочка моя, почему так поздно? И в такой вечер, когда мы можем
наконец поужинать вдвоём!.. Иди скорее, ты и так хороша, не уходи к себе под
тем предлогом, что хочешь причесаться... Мы вместе отправимся туда попозже.
Ну, иди же сюда, садись, прелесть моя. Я заказал нынче к ужину гадкие
баклажаны с пармезаном, которые ты так любишь.
— Да...
Я слушаю и не понимаю ни слова. Моя шляпа осталась у Рено в руках; я ерошу
волосы на своей разгорячённой голове и падаю на кожаный стул против мужа;
свет в столовой неяркий, приглушённый.
— Будешь суп? (Я морщу нос.) Придётся тебе меня подождать. Рассказывай,
откуда ты, почему похожа на лунатика, а на лице одни глаза? Ты, верно,
только что от Рези, а?
— Да...
— Согласись, Клодина, что я не самый ревнивый муж.
Увы, недостаточно ревнивый! Так следовало бы мне ответить, я же возражаю
только в мыслях. Он придвигает ко мне загорелое лицо, будто перечёркнутое
светлыми усами; его женственная улыбка проникнута отеческой влюблённостью, и
я не смею...
Желая занять чем-нибудь руки, я крошу золотистый хлеб и подношу ко рту, как
вдруг моя рука дрогнула: я вдыхаю стойкий запах, впитавшийся в кожу, и
бледнею.
— Ты не заболела, девочка моя? — обеспокоенно спрашивает Рено,
откладывая салфетку...
— Нет-нет, просто устала. Очень хочется пить...
Он звонит и просит подать моего любимого шипучего вина, асти-муската: когда
я его пью, не могу сдержать улыбку. На сей раз я пьянею раньше, чем выпиваю
вина.
Да! Да! Я была у Рези! Я хочу крикнуть, с хрустом потянуться всем телом,
откинувшись назад.
Я пошла к ней, как обычно, в пять. Она никогда не назначает мне встречи, но
непременно ждёт к этому часу, и я ничего не обещаю, но обязательно прихожу в
это время.
Я иду к ней быстрым шагом. Отмечаю про себя, что дни становятся всё длиннее,
весенние дожди поливают тротуары, а нарциссы из Ниццы, наваленные на
тележки, наполняют сырой воздух волнующе-вызывающим весенним ароматом. Во
время этого недолгого пути я теперь слежу за сменой времени года, как когда-
то ревниво поджидала появление первого клейкого листочка в лесу, первого
дикого анемона — тёплого бутона с сиреневыми разводами, ивовых почек—
пушистых хвостиков с медовым ароматом. Вольная птаха! Теперь тебя держат в
клетке, да и сама ты держишься за неё. Сегодня, как и всегда. Рези ждёт меня
в своей бело-зелёной спальне с матово-белой кроватью и большими креслами в
стиле Людовика XV позднего периода, обитыми орехового цвета шёлком с
бантиками и большими белыми букетами. В зеленоватом свете спальни лицо и
волосы моей подруги излучают сияние.
Однако сегодня...
— Как у вас темно. Рези! И в передней света нет! Скажите что-нибудь: я
вас не вижу!
Раздаётся её недовольный голос, он доносится из глубокого кресла —
сомнительного сидения: слишком широкого для одного и тесноватого для двоих:
— Да, это забавно. Неполадки с электричеством. Обещали поменять только
к завтрашнему утру. Здесь, естественно, нет ничего такого, чем можно было бы
заменить... Горничная предлагала расставить свечи в мои флаконы!..
— Что ж, мысль недурна!
— Благодарю... Вы всегда готовы заключить против меня союз с моей злой
судьбой... Свечи! Надеюсь, не церковные? Или, может, мне завернуться в
саван? Вместо того, чтобы меня утешить, вы смеётесь: я же слышу, как вы там
веселитесь втихоря! Садитесь со мной в кресло, дорогая Клодина...
Я без малейшего колебания забираюсь в большое кресло. Обвив руками её талию,
я чувствую сквозь складки платья её тепло, аромат её духов ударяет мне в
голову...
— Рези, вы похожи на цветок белого табака, который ждёт ночи, чтобы
испустить благоухание... С наступлением темноты все вдыхают только его
запах; он затмевает даже розы...
— Неужели я в самом деле благоухаю лишь ночью?
Она опускает голову мне на плечо. Она горячая и живая, и я поддерживаю её,
словно пойманную куропатку...
— Ваш муж опять появится из темноты, как англо-индийский сатана? —
спрашиваю я приглушённым голосом.
— Нет, — вздыхает она. — Он сопровождает соотечественников.
— Индусов?
— Англичан.
Ни она, ни я не думаем, что говорим. На нас опускается ночь. Я не в силах
расцепить руки, да и не хочу этого.
— Клодина! Я люблю вас...
— Зачем об этом говорить?
— Почему бы не сказать? Ради вас я оставила всё, даже флирты —
единственное моё утешение и спасение от скуки. Я в вашей власти, я
совершенно безобидна и болезненно робка при мысли, что могу быть вам
неприятна.
— Болезненно робка, о! Рези...
— Это именно то слово. Вы же знаете, что любовь и желание — болезни
неизлечимые: они приносят страдания.
(Да, знаю... Насколько хорошо я это знаю? В эту самую минуту я как раз с
упоением слушаю в себе эту боль.)
Неуловимым движением она повернулась ещё больше, прильнув ко мне всем телом.
Я почти не почувствовала, как она передвинулась, мне показалось, что она
просто вращается внутри своего платья.
— Рези, не говорите ничего. У меня такое ощущение, будто я связана по
рукам и ногам, и мне так хорошо! Не заставляйте меня вставать... Представьте
себе, что сейчас ночь, мы путешествуем... Ветер ерошит волосы...
Наклонитесь: эта низкая ветка может хлестнуть вас по лицу!... Прижмитесь ко
мне, осторожно! В колее вода, из-под колёс летит грязь...
Она потворствует моей игре, послушно исполняя все мои капризы. Её откинутая
голова покоится у меня на плече, а рассыпавшиеся волосы щекочут мне лицо,
будто листва, порождённая моим беспокойным воображением в поисках
развлечений...
— Я путешествую, — бормочет она.
— Скоро мы приедем?
Она нервно сжимает мою свободную руку.
— Да, Клодина, скоро будем у цели.
— Куда мы едем?
— Наклонитесь поближе, я шепну вам на ушко.
Я наивно исполняю её приказание. И наталкиваюсь на её губы. Я долго слушаю,
как она шепчет, почти касаясь моих губ... Она не обманула: скоро мы будем у
цели... Моя торопливость не уступает её торопливости, потом обгоняет её и
подчиняет себе. Опамятовавшись, я отстраняю ласкающие руки Рези — она всё
понимает, пугается и после недолгого сопротивления замирает, уронив руки...
Где-то вдалеке хлопнули ворота, и я вскакиваю. С трудом различаю в темноте
бледное пятно — сидящую передо мной Рези, она припадает пылающими губами к
моему запястью. Я обнимаю её за талию и поднимаю с кресла, крепко прижимаю к
себе, потом заставляю откинуться и целую наугад в глаза, в сбившиеся волосы,
в тёплый затылок...
— Завтра!
— Завтра... я люблю тебя...
...Я убегаю; в голове у меня гудит. Мои пальцы еще помнят лёгкое
прикосновение кружев, атласной ленты, бархатистой кожи, равной которой нет в
целом свете; мне невыносим вечерний ветер: он сдувает аромат духов, которыми
успела пропитаться моя кожа...
— Клодина! Кажется, ты остыла к баклажанам с сыром... я знаю, что
делать! (Голос Рено застаёт меня врасплох; я словно возвращаюсь издалека.
Верно, я ничего не ем. Зато как хочется пить!) Дорогая! Ты ничего не хочешь
мне сказать?
Нет, мой муж совсем не похож на других! Я чувствую неловкость под его настойчивым взглядом и умоляю:
— Рено, не подтрунивайте надо мной... Я устала, издёргалась, мне
неловко перед вами... Давайте дождёмся утра, только не воображайте невесть
чего!..
Он умолкает, но пристально следит весь вечер за стрелками часов и в половине
одиннадцатого под каким-то немыслимым предлогом тащит меня в спальню. Вот мы
в нашей огромной кровати; Рено изо всех сил спешит обнаружить в моих
волосах, на моих руках следы преступления, о котором я умалчиваю!
Завтра!
— умоляюще шептала Рези.
Завтра!
— согласилась я. Увы, это завтра
никак не наступит. Я поспешила к ней, твёрдо веря в более продолжительное и
взлелеянное удовольствие, выбрав для визита такое время, когда ещё не
стемнело: я хотела вволю полюбоваться побеждённой Рези... и совершенно
забыла о её муже! Этот ничтожный тип прерывал нас дважды; два раза он своим
внезапным появлением спугнул наши жадно тянувшиеся друг к другу руки! Мы с
Рези переглядывались, она была готова вот-вот расплакаться, я кипела от
бешенства; когда он вошёл в третий раз, я едва не запустила стаканом с
оранжадом в этого подозрительного, холодного, вежливого мужа... Как дрожал
её голос, когда она сказала
прощайте
! Теперь нам мало воздушных поцелуев и
робких прикосновений украдкой...
Что делать?
На обратном пути я строила и сейчас же отметала самые невероятные планы.
Ничего!
Сегодня я снова иду к Рези; я скажу, что бессильна что-либо придумать; я её
увижу, я вдохну её аромат...
Озабоченная не меньше моего, она спешит мне навстречу:
— Ну что, дорогая?
— Ничего не придумала. Вы на меня не сердитесь? Она впивается глазами в
мой рот, её губы дрожат и приоткрываются... Её ответное желание приводит
меня в волнение... Сейчас схвачу её прямо здесь и зацелую до смерти!
Она читает мои мысли и отступает
...Закладка в соц.сетях
