Жанр: Любовные романы
Клодина замужем
...sp;— возмущённо восклицают сестрички.
— Пом! — не скрывая удовольствия, продолжает Рено. — Я вам
дам вот этот пакет, если вы меня поцелуете. Ты позволишь, Клодина?
— Да пожалуйста!
Пом колеблется одно мгновение, раздираемая безудержным чревоугодием и
правилами приличия. Она умоляюще смотрит своими ласковыми бархатными глазами
на ощетинившихся подруг, на меня, в небо, на пакетики, которые мой друг
протягивает ей на ладони... Наконец она всем своим существом устремляется к
Рено, бросается ему на шею, получает пакет и, пунцовая, уходит и забивается
в угол, чтобы вскрыть его без помех...
Я тем временем стягиваю пакетик с шоколадными конфетами, сёстры мне
помогают, всё это мы проделываем быстро и совершенно бесшумно. Ручка Элен
без устали снуёт от пакета в рот и обратно. Кто бы мог подумать, что этот
маленький ротик способен вместить в себя столько сладостей!
Но вот брякает колокольчик. Мы вынуждены прервать своё занятие, и Рено не
удаётся полюбоваться нами вволю. Вспугнутые девочки убегают, не успев
поблагодарить и не глядя на нас, словно воришки...
За ужином в школьной столовой Рено веселится от души, а я немного скучаю.
Время тянется медленно; я чувствую, как сиреневые сумерки густеют и
опускаются на деревья... Я хотела бы забыться... А мой дорогой Рено до чего
доволен!.. Ну, наша Мадемуазель — пройдоха, уж она сумела разбудить его
любопытство! И вот я сижу в этой светлой зале рядом с Рено за столом, обитым
белой искусственной кожей, напротив прелестных учениц в чёрных фартуках,
лениво и с отвращением помешивающих кашу, как положено девчушкам,
напичканным конфетами, а Мадемуазель рассказывает обо мне. Иногда она
понижает голос, чтобы её не слышали любопытные ушки сестёр Жуссеран.
Смирившись, я начинаю вслушиваться и улыбаюсь.
— ...это была не девочка, а ужасный сорванец, сударь, и я долго не
знала, что с ней делать. С четырнадцати до пятнадцати лет чаще всего её
можно было обнаружить на высоте не ниже семи метров от земли; казалось,
единственной её целью было показать всем, откуда у неё растут ноги... Порой
мне доводилось подметить в ней жестокость по отношению к взрослым...
(Поосторожней!) Она ничуть не изменилась, всё такая же юная прелестница...
Хотя она меня недолюбливала, мне нравилось за ней наблюдать... какая
гибкость, какая уверенность в каждом движении... Вот, к примеру, лестница,
что ведёт сюда... я не видела, чтобы она по ней спускалась иначе, как
съезжая по перилам. Сударь! Какой пример!..
Её коварство, едва угадывающееся в заботливо-материнском тоне, меня в
конечном счёте забавляет, а в глазах Рено загорается злой огонёк, который
так хорошо мне известен. Он смотрит на Пом, а видит Клодину, Клодину в
четырнадцать лет, и то, как она показывает, откуда у неё ноги растут (Именно
так, Мадемуазель! После моего отъезда в вашем доме стали выражаться более
возвышенно.). Он смотрит на Элен, а видит Клодину верхом на перилах, Клодину-
насмешницу, перепачкавшуюся фиолетовыми чернилами... Ночь обещает быть
бурной... И он нервно смеётся, когда Мадемуазель на минутку отворачивается и
кричит:
Пом! Если вы ещё хоть раз возьмёте соль пальцами, я заставлю вас
переписать пять страниц из Бланше!
Юная тихоня Элен ищет мой взгляд, а когда мы встречаемся глазами, избегает
его. Её сестра Изабель определённо не такая хорошенькая; этот намёк на
усики, когда дневной свет их больше не высветляет, придаёт ей неряшливый
вид.
— Мадемуазель! — вдруг спохватывается Рено. — Вы разрешите
раздать завтра утром конфеты?
Рыженькая — настоящая обжора — вылизала все тарелки и слопала за ужином все
горбушки: теперь она рычит от зависти. Презрительные взгляды трёх старших
учениц уже стали липкими от предвкушения грядущих удовольствий.
— Не возражаю, — отвечает Мадемуазель. — Они, конечно, этого
не заслуживают, поганки. Однако случай исключительный! А кто будет за вас
спасибо говорить, негодницы?.. Ступайте, ступайте, пора в постель! Скоро
девять...
— Мадемуазель! Позвольте Рено осмотреть дортуар, перед тем как глупышки
лягут.
— От такой слышу! Да, пусть осмотрит, — соглашается она и
встаёт. — А вы, легкомысленные создания, берегитесь, если я найду на
полу хоть одну соринку!
Бело-серые, бело-голубые, бело-жёлтые стены, занавески, узкие кровати,
похожие на туго запелёнутых младенцев. Рено вдыхает особый запах — здесь
пахнет здоровенькими девочками, сладкими снами, терпкой болотной мятой,
пучок которой покачивается под потолком; у Рено тонкий нюх, он анализирует,
пробует, размышляет. Мадемуазель по привычке уверенно шарит рукой под
подушками, надеясь обнаружить там плитку шоколада со следами острых зубов
или секретный клад в десять сантимов...
— И ты здесь спала, Клодина? — спрашивает чуть слышно Рено,
барабаня горячими пальцами по моему плечу.
У Мадемуазель тонкий слух: она перехватила вопрос и предупредила мой ответ:
— Клодина?! Никогда! Да я этого и не хотела. В каком состоянии оказался
бы на следующий же день дортуар? А воспитанницы?
А воспитанницы?
— сказала она. Как же можно! Я не могу (моё целомудрие
восстаёт против этого) терпеть и дальше эти пикантные намёки. Скорее спать!
— Вы всё осмотрели, Рено?
— Всё.
— Тогда — баиньки.
За нашей спиной перешёптываются. Могу себе представить, о чём говорят эти
чёрненькие сестрицы:
Неужели она будет спать с этим господином в кровати
мадемуазель Эме?.. Да-а, наверное, кровать мадемуазель Эме никогда не видела
стольких мужчин!
Уходим. Я на ходу улыбаюсь малышке Элен, которая заплетает волосы на ночь,
уткнувшись подбородком в собственное плечо. Да уходим же!
Узкая и светлая комнатка, пышущая жаром лампа, за окном синеет ночное небо;
кот — маленькое пушистое привидение — крадётся, рискуя жизнью, по
подоконнику..
Возрастающий пыл Его милости моего Мужа, который весь вечер наблюдал за
совсем юными клодинами; нервозность, от которой уголки его губ растягиваются
в ниточку...
Недолгий сон Клодины, лежащей на животе, поджав ноги к пояснице на манер
связанной пленницы
, как говорит Рено...
Заря заставляет меня вскочить с постели и подбежать к окну в одной рубашке:
я хочу увидеть, как плывёт туман над лесом со стороны Мутье, и поближе
услышать маленькую наковальню Шука, вызванивающую нынче утром, как в дни
моего детства, в соль-диез...
Я запомнила ту ночь во всех подробностях.
В школе пока — ни звука, ведь всего шесть часов. Однако Рено просыпается,
так как чувствует даже во сне, что меня нет рядом. Он прислушивается к
серебристому перезвону молотков и непроизвольно начинает насвистывать арию
из вагнеровского
Зигфрида
...
Он выглядит вполне сносно по утрам, а это большая редкость для мужчины! Он
неизменно начинает с того, что зачёсывает пятернёй волосы на левую сторону,
потом набрасывается на графин и выпивает большой стакан воды. Я не в
состоянии этого понять! Ну как можно утром пить холодную воду?! А раз мне
это не нравится, как он может любить такое?
— Клодина! В котором часу уезжаем?
— Не знаю. А что, уже пора?
— Пора! Здесь я не чувствую тебя своей. Изменяешь мне с первым
попавшимся звуком, запахом, знакомым лицом; любое дерево имеет на тебя
больше прав, чем я...
(Я смеюсь, но ничего не отвечаю: мне кажется, что его слова не лишены
истины. И потом, раз у меня здесь нет собственной крыши над головой...)
— Поедем в два часа.
Обрадованный Рено смотрит на сладости, которыми завален стол.
— Клодина! А что если мы устроим малышкам сладкое пробуждение? Как ты
думаешь?
— Ну, если мадемуазель нас увидит...
— Боишься, она в наказание заставит тебя переписывать пять страниц из
Бланше?
— Ещё бы... И потом, глупо, если она нас застукает!
— Ах, Клодина! Как я люблю в тебе школьницу! Подойди-ка, я хочу тобой
надышаться, дорогая открытая тетрадочка!
— Да ну вас, Рено! Вы помните мою обложку!.. И Мадемуазель скоро
встанет: надо торопиться...
Он — в голубой пижаме, я — в длинной белой сорочке и непричёсанная —
крадёмся, нагрузившись конфетами. Прежде чем войти, я прислушиваюсь,
остановившись под дверью в дортуар... Ничего. Тихо, как в могиле. Я неслышно
приотворяю дверь...
Как они могут спать, негодницы, когда солнце давно встало и охватило
пламенем белые занавески?!
Я бросаюсь на поиски Элен: она зарылась мордашкой в одеяло, только чёрная
косичка торчит, будто развернувшаяся змейка. Рядом с Элен лежит на спине её
сестра Изабель; правильная и чем-то озабоченная даже во сне, она опустила
длинные ресницы и о чём то задумалась. Следующая — рыжеволосая девочка,
похожая на забытого кем-то клоуна: руки раскинуты в стороны, рот раскрыт,
космы торчат во все стороны, — она едва слышно похрапывает... Но Рено
не сводит глаз с Пом; ей было слишком жарко в рубашке с длинными рукавами,
она свернулась калачиком и почти касается головой коленей, отчего её задок
округлился и стал упругим... Пом гладко зачесала волосы и заплела их в тугую
косицу; одна щека у неё пылает, другая нежно розовеет; губы плотно сжаты,
кулачки — тоже.
Какая прелестная картина! До чего похорошели ученицы Школы! В моё время
воспитанницы способны были самого Дютертра навести на мысль о целомудрии.
Очарованный не меньше меня (а может быть, и больше), Рено подходит к кровати
Пом, своей любимицы. Он роняет огромную конфету фисташкового цвета прямо ей
на гладкую щёчку. Щека вздрагивает, кулаки расжимаются, и Пом начинает
шевелиться.
— Здравствуй, Пом!
Бархатные глаза округляются в радостном изумлении. Пом садится в постели,
ничего не соображая. Но вот её рука натыкается на зелёную шершавую конфету.
Пом ахает, показав на мгновение розовый язычок, и с трудом выговаривает:
— Здравствуйте, сударь.
Её звонкий голосок, а также мой смех разбудили Элен: она зашевелилась под
одеялом, хвостик её косички, похожий на развернувшуюся змею, оживает, и
Элен, будто спугнутая черноголовая славка, резко садится в постели. Она
просыпается не сразу, смотрит на нас, пытается связать происходящее с
событиями вчерашнего дня, и её янтарные щёчки розовеют. Взлохмаченная,
прелестная со сна, она отводит рукой большую непокорную прядку, падающую ей
на носик. Потом переводит взгляд на сидящую Пом с набитым ртом.
— Ой! — вскрикивает Элен. — Она всё съест! Оживление,
порывистый жест, детский страх — всё в Элен меня подкупает. Я сажусь у неё в
ногах по-турецки, а она отползает подальше и ещё больше краснеет.
Её сестра потягивается, что-то лепечет и стыдливо прикрывает рукой
расстегнувшуюся на груди широкую ночную сорочку. Рыженькая Hана стонет от
зависти, наблюдая за нами из противоположного угла комнаты, и кусает кулаки:
Пом добросовестно и неутомимо уничтожает запасы конфет...
— Рено, это жестоко! Пом полна достоинств, не спорю, однако дайте же
конфет Элен и другим девочкам!
Он с торжественным видом качает головой и отодвигается:
— Слушайте все! Я не дам больше ни одной конфетки... (безмолвный
трепет), пока вы не подойдёте за ними сами.
Девочки в испуге переглядываются. Но вот юная Нана спускает свои короткие
ножки и внимательно их осматривает, дабы удостовериться: они чистые и их не
совестно выставить на всеобщее обозрение. Задрав длинную рубашку, чтобы не
споткнуться, она летит стрелой к Рено, шлёпая по полу босыми пятками,
всклокоченная, словно сошла с новогодней картинки. Завладев перевязанным
пакетиком, который ей бросает Рено, она возвращается к себе на кровать,
довольно урча.
Пом не в силах сдержаться и тоже срывается из-под одеяла; не обращая
внимания на заголившуюся игру, мелькнувшую на мгновение в луче солнца, она
подбегает к Рено; тот поднимает желанные сладости высоко над головой.
— О, пожалуйста, сударь! — хнычет бедняжка.
И поскольку вчера это помогло, она обвивает руками шею Рено и целует его.
Сегодня это тоже срабатывает. Эти игры начинают действовать мне на нервы...
— Ступайте же, Элен! — сердито шепчет Изабель.
— Сама иди! Ты выше ростом. И сладкоежка побольше моего!
— Врешь!
— Я вру? Ладно, я вообще не пойду... А Пом одна всё съест... Вот бы её
вырвало! Он тогда будет знать...
Мысль о том, что Пом одна всё съест, подстёгивает Изабель: она спрыгивает на
пол. Я тем временем удерживаю Элен за изящную щиколотку, нащупав её через
простыню:
— Не ходите туда, Элен, я сама вам принесу. Изабель возвращается с
победным видом. Но пока она торопливо забирается в кровать, Нана выкрикивает
пронзительным голосом:
— А у Изабель ноги волосатые! Волосатые! Волосатые!
— Это неприлично! Замолчи! — кричит Изабель, забившись под одеяло
и гневно сверкая глазами. Она осыпает Нану ругательствами и угрозами, потом
её голос осекается, и, уткнувшись в подушку, она разражается слезами.
— Что вы наделали, Рено!
Он громко смеётся, злой мальчишка, и роняет последний пакетик; тот рвётся,
ударившись об пол.
— Во что мне собрать конфеты? — спрашиваю я у своей любимицы.
— Не знаю, у меня здесь ничего нет... Ага! Можно в кувшин! Мой — третий
на умывальнике.
В эмалированном кувшине я приношу ей всю эту разноцветную дрянь.
— Рено! Выгляньте в коридор. Мне послышались чьи-то шаги.
Сама я остаюсь сидеть на кровати моей Элен; она сосёт и грызёт конфеты,
поглядывая на меня снизу вверх.
Стоит мне ей улыбнуться, как она сейчас же краснеет, потом собирается с
духом и улыбается мне в ответ, приоткрывая влажный аппетитный ротик...
— Чему вы смеетесь, Элен?
— Смотрю на вашу рубашку. Вы похожи в ней на воспитанницу, только у вас
рубашка из линона... нет, из батиста? И всё просвечивается...
— Да я и есть воспитанница! Не верите?
— Нет... И так жалко!..
(Всё идёт как по маслу. Придвигаюсь ближе.)
— Я вам нравлюсь?
— Да... — едва слышно выдыхает она.
— Хотите меня поцеловать?
— Нет, — торопится она возразить почти с испугом.
Я склоняюсь над ней и переспрашиваю:
— Нет? Знаю я эти
нет
, означающие
да
... Я и сама так когда-то
отвечала...
Умоляющими глазами она указывает на своих подруг. Но я злючка и просто
умираю от любопытства! Я собираюсь мучить её ещё и ещё и снова склоняюсь над
ней, ещё ближе... вдруг дверь распахивается, и в дортуар заходит Рено, а за
ним — Мадемуазель в пеньюаре (да что я говорю: в домашнем платье) и уже
причёсанная, как на парад.
— Ну как, госпожа Клодина, пансион вводит вас в соблазн?
— Угу! В этом году есть на кого глаз положить.
— Только в этом году? Как замужество повлияло на мою Клодину!.. Эй,
голубушки, вы знаете, что скоро восемь? Без четверти девять я загляну к вам
под кровати и если обнаружу хоть пылинку, заставлю вылизывать языком!
Мы выходим из дортуара вместе с ней.
— Надеюсь, вы нас извините за это утреннее вторжение,
мадемуазель? — говорю я уже в коридоре.
Она вполголоса отвечает с неизменной любезностью, ловко скрывая насмешку:
— Сейчас каникулы! И вполне понятно, что ваш муж хочет вас
побаловать... по-отечески!
Этого я ей никогда не прошу!
Помню предобеденную прогулку — паломничество на порог
моего
прежнего дома
(жизнь в этом гнусном Париже заставила меня ещё больше полюбить дом в
Монтиньи); я вспоминаю, как у меня защемило сердце и я застыла у крыльца с
двойной лестницей и почерневшими металлическими перилами. Я уставилась на
истёртое медное кольцо, на котором я, возвращаясь из школы, любила
повиснуть, пока звонил колокольчик; я смотрела так долго, что снова ощутила
его в своих ладонях. И пока Рено заглядывал в окно моей комнаты, я подняла
на него глаза, полные слёз:
— Давай уйдём, мне плохо.
Моё горе его потрясло. Ни слова не говоря, он повёл меня прочь; я доверчиво
прижималась к его плечу. Проходя мимо дома, я не удержалась и поддела
пальцем задвижку на ставне первого этажа... и вот...
И вот теперь я недоумеваю: зачем я настояла, чтобы мы заехали в Монтиньи?
Что мною двигало? Сожаление? Любовь? Гордыня? Да, и гордыня. Я хотела
покрасоваться рядом со своим неотразимым мужем... Да и муж ли это? Скорее
любовник и отец в одном лице, мой сладострастный покровитель... Я хотела
подразнить Мадемуазель и её Эме (а та взяла да и уехала домой!). И теперь —
это послужит мне уроком — я чувствую себя маленькой и совсем несчастной, не
знаю, где мой настоящий дом, разрываюсь между двумя городами!
Из-за меня обед не клеится. Мадемуазель не понимает, почему у меня такой
растерянный вид (я — тоже); девочки, объевшись сладостей, ничего не берут в
рот. Один Рено не унывает и пытает Пом:
— Вы всегда говорите
да
, о чём бы вас ни попросили, Пом?
— Да, сударь.
— Как я завидую счастливчикам, которые будут иметь дело с вами, розовым
и круглым Яблочком! Вас ждёт прекрасное будущее, заключающееся в
справедливом разделе и полной ясности.
Он бросает вопросительный взгляд на Мадемуазель, желая узнать, не раздражает
ли её этот разговор, однако та лишь пожимает плечами и замечает в ответ:
— Напрасно стараетесь, она вас не понимает.
— Может, прибегнуть к языку жестов?
— До отправления поезда не успеете, сударь. Пом всё приходится
повторять раз по десять.
Я сержусь и знаком останавливаю Моего шалопая-мужа, уже открывшего рот,
чтобы ответить. Моя любимица Элен с любопытством следит за моей реакцией,
она слушает во все уши (любопытно, что я с первой минуты стала называть её
про себя
своей любимицей Элен
).
Прощай, школа! Пока я укладываю вещи, двор сотрясается от звона колокольчика
и ругательств папаши Ракалена. Прощайте!
Я любила и теперь ещё люблю эти гулкие светлые коридоры, эту казарму,
отделанную розовым кирпичом, этот неожиданно обрывающийся лесистый горизонт;
я смаковала в глубине души отвращение к Мадемуазель, мне нравилась её
малышка Эме, и Люс, которая так ничего никогда и не узнала.
На мгновение я застываю на лестнице, схватившись рукой за прохладную стену.
Рено внизу, у меня под ногами, продолжает (!) разговаривать с Пом:
— Прощайте, Пом.
— Прощайте, сударь.
— Вы будете мне писать, Пом?
— Я не знаю, как вас зовут.
— Возражение неубедительное! Меня зовут
Муж Клодины
. Вы хоть
пожалеете обо мне?
— Да, сударь.
— Особенно из-за конфет?
— О да, сударь.
— Пом! Ваше неприличное простодушие воодушевляет. Поцелуйте меня!
У меня за спиной раздаётся едва слышный шорох... Моя любимица Элен тут как
тут. Я оборачиваюсь. До чего она хорошенькая: тёмные волосы, белая кожа... я
ей улыбаюсь. Она хочет мне что-то сказать. Но я знаю: это слишком трудно;
она молча смотрит на меня, её глаза искрятся. И вот, пока внизу покорная и
невозмутимая Пом виснет на шее у Рено, я обхватываю одной рукой за плечи эту
молчаливую девочку, пахнущую кедровым карандашом и веером сандалового
дерева. Она трепещет, потом сдаётся, и, припав к её упругим губам, я
прощаюсь со своим недавним прошлым...
Со своим недавним прошлым?.. Уж тут-то я не могу лгать... Элен, подбежавшая
к окну, дрожащая, уже влюблённая, провожающая меня! Ты никогда не узнаешь
того, что могло бы тебя удивить и опечалить: целуя тебя в жадные и неумелые
губы, я видела в тебе лишь призрак Люс!
Прежде чем заговорить с Рено в увозящем нас поезде, я в последний раз
смотрю, как башня, будто осевшая под надвигающейся на неё мохнатой тучей,
исчезает за горбатым холмом. Почувствовав освобождение, словно простилась с
живым существом, я возвращаюсь к своему дорогому, своему легкомысленному
другу; он мною восхищается (дабы не потерять навык!), прижимает меня к себе
и... я его останавливаю:
— Скажите, Рено, приятно целоваться с этой Пом? Я строго смотрю ему
прямо в глаза и никак не могу проникнуть в глубь его тёмно-синих зрачков.
—
С этой Пом
? Дорогая! Неужели я достоин великой чести, живейшего удовольствия: ты ревнуешь?
— Вы отлично знаете, что это никакая не честь: я не могу относиться к
Пом как к достойной вас победе.
— Деточка моя, любовь моя! Если бы ты сказала:
Не целуйся с Пом
, мне
бы даже не принадлежала теперь эта скромная заслуга: оставить у себя за
спиной вздыхающую школьницу!
Да. Он сделает всё, что я захочу. Но он не ответил прямо на мой вопрос:
Приятно целоваться с этой Пом?
Он умудряется не принадлежать мне целиком,
выскальзывает, окружает меня
уклончивыми
ласками.
Он меня любит, что вне всяких сомнений, и это главное. К счастью, и я его
люблю, это также верно. Но он похож на женщину даже больше, чем я! Мне
кажется, я держу себя проще, я более резкая... мрачная... страстная...
Я намеренно избегаю слова
искренняя
. Я могла бы так сказать год с
небольшим тому назад. В то время я была неспособна, стоя на верхней ступени
лестницы, ведущей из дортуара, так скоро соблазниться и поцеловать эту
девочку в губы, влажные и холодные, словно надтреснутый плод, отговорившись
тем, что прощаюсь со своим школьным прошлым, со своим детством в форменном
платьице... Тогда я бы ограничилась поцелуем парты, над которой Люс склоняла
упрямую головку.
Я чувствую, как за последние полтора года исподволь разлагаюсь, чем обязана
моему Рено. Стоит ему соприкоснуться с чем-нибудь великим, и оно мельчает, а
нечто, представляющееся смыслом всей жизни, сокращается на глазах; зато
незначительные мелочи, в особенности пагубные, приобретают огромную
важность. Однако как противостоять неизлечимой и соблазнительной
фривольности, которая увлекает его, а вместе с ним и меня?
Хуже того: Рено разгадал мою тайну — врождённое и уже осознанное
сладострастие, и я его сдерживаю, поигрывая им с опаской, словно ребёнок —
смертельным оружием. Рено дал мне почувствовать, на что способно моё гибкое
мускулистое тело с твёрдыми ягодицами, едва наметившейся грудью, кожей,
напоминающей отполированную вазу; я познала власть своих глаз цвета
египетского табака (их взгляд стал со временем беспокойнее и глубже), а
также прелесть коротких пушистых волос цвета недозрелого каштана... Эту
вновь открытую в себе силу я почти неосознанно обращаю на Рено — а останься
я ещё на два дня в Школе, я также обратила бы её на очаровательную Элен...
Да-да, не вынуждайте меня, не то я скажу, что по вине Рено поцеловала в губы
свою любимицу Элен!
— Клодина! Почему ты молчишь, дорогая? О чём задумалась?
Помню, он спрашивал так в Гейдельберге, на террасе отеля, в то время как я
переводила взгляд с излучины Неккара на искусственные развалины Шлосса у нас
под ногами.
Продолжая сидеть на полу, я оторвала подбородок от сжатых в кулаки рук:
— Я думаю о парке.
— О каком ещё парке?
— Каком?! О парке в Монтиньи, естественно!
Рено отбрасывает сигарету светлого табака: он испытывает нечто вроде
священного ужаса.
— Странная моя девочка... У тебя перед глазами такой пейзаж! Может,
скажешь, что в Монтиньи парк красивее здешнего?
— Вот чёрт! Нет, конечно. Просто он мой.
Ну вот, опять!.. Сто раз так было: мы пытались объясниться, не понимая друг
друга. Осыпая меня поцелуями, нежными, но в то же время с оттенком
высокомерия, Рено обзывал меня лентяйкой, бродягой со свинцовым задом. А я
ему с улыбкой бросала в ответ, что свой родной дом он носит в чемодане. Мы
оба были правы, но я готова осудить его за то, что он рассуждает не так как
я, иначе.
Он путешествовал слишком много, я же — совсем чуть-чуть, унаследовав, по-
видимому, от кочевников только способ мышления. Я с удовольствием
сопровождаю Рено, потому что обожаю его. Однако я люблю поездки, которым
когда то наступает конец. Он же путешествует ради путешествия: просыпается в
прекрасном расположении духа под чужими небесами с мыслью о том, что сегодня
снова отправится в путь. То он едет полюбоваться горами; а здесь его манит
терпкое вино; в том городе его привлекает искусственная красота цветущих
берегов, а в этой деревушке — одинокая хижина. А уезжает он, не жалея ни о
хижине, ни о цветах, ни о крепком вине...
Зато я жалею. И люблю — да, да, тоже люблю — приветливый город, подсвеченные
заходящим солнцем сосны, прозрачный горный воздух. Но я постоянно чувствую
на своей ноге верёвочку, другим своим концом обвязанную вокруг старого ореха
в парке Монтиньи.
Я не считаю себя бесс
...Закладка в соц.сетях
