Жанр: Любовные романы
Клодина замужем
...рую она с удовольствием причёсывает — напрасный труд! — а также
своё лицо, которое она любит, не выказывая ревности: берёт его в свои нежные
руки и смотрит, как, по её выражению,
в глазах пляшут искорки
.
Она же воздаёт мне почести своей красотой и грацией и делает это с
кокетливой настойчивостью. Уже несколько дней как я захожу к ней каждое утро
в одиннадцать.
Ламбруки живут на проспекте Клебер в одной из современных квартир, где
многим пожертвовали ради того, чтобы была консьержка, лестница, две гостиные
— изящная обшивка, неплохая копия юного Людовика XV кисти Ван Лоо, — но
для жилых комнат остаётся не так уж много места, и они разбросаны там и сям.
Рези ночует в длинной тёмной комнате, а одевается в галерее. Однако мне
нравится эта неудобная, всегда слишком натопленная туалетная. Рези одевается
и раздевается там, предоставляя мне любоваться волшебным зрелищем. Я
смиренно сижу в низком кресле и наслаждаюсь.
Вот она в сорочке; её чудесные волосы, розоватые в ослепительном
электрическом свете, приобретают холодно-зеленоватый оттенок при голубом
свете пасмурного дня, и вспыхивают, рассыпаясь по плечам. Падающего из окна
света недостаточно в любое время, и сильные электрические лампы освещают
Рези как на театральной сцене.
Она расчёсывает шапку лёгких как туман волос...
Взмах расчёски, и золотая охапка как по волшебству собрана воедино,
приглажена, заколота и степенно поднимается волнами к затылку. Как только
волосы там держатся?! Широко распахнув глаза, я готова взмолиться:
Ещё!
Рези некогда ждать, пока я решусь. Новый взмах волшебной палочки — и
красавица одета в тёмное облегающее платье, а на голове у неё шляпа: она
готова к выходу. Корсет с прямыми пластинками, вызывающие панталоны, мягкая
послушная юбка обрушились на неё, словно хищные птицы. Торжествующая Рези
смотрит на меня и смеётся.
Её раздевание не менее привлекательно. Вся одежда падает разом, словно вещи
связаны между собой: прелестная соперница Фреголи остаётся в одной
сорочке... и в шляпе. До чего эта шляпа меня раздражает и удивляет! Именно
шляпу она прикалывает к волосам ещё до того, как надет корсет, именно шляпу
она снимает уже после того, как спущены чулки. Она говорит, что даже
купается в шляпе.
— Чем же объяснить этот культ головного убора?
— Не знаю... Вопрос целомудрия, может быть. Если бы мне довелось
спасаться ночью от пожара, я бы согласилась выбежать на улицу голой, лишь бы
на голове была шляпа.
— Здорово! Пожарные были бы в восторге.
Она оказалась ещё красивее и не такой высокой, как при первой нашей встрече.
У неё белая кожа, которую весьма редко оживляет румянец, в ней всё
удивительно гармонично сочетается. Её близорукость, изменчивый серый цвет
глаз, постоянно порхающие ресницы скрывают её мысли. Словом, Рези я знаю
недостаточно, несмотря на её непосредственность, которая просится наружу уже
во время нашей четвёртой встречи:
— Я без ума от трёх вещей, Клодина: от путешествий, Парижа... и от вас.
Она родилась в Париже, а любит его, как иностранка; её волнуют холодные и
сомнительные запахи, театры, улица, время суток, когда свет от газовых
рожков бросает красноватые отблески в синих сумерках.
— Нигде, Клодина, нет таких красавиц, как в Париже! (Разумеется,
Монтиньи не в счёт, дорогая...) Только в Париже можно встретить
привлекательные лица увядающих женщин, накрашенных и до боли затянутых в
корсет; этим сорокалетним женщинам удаётся сохранить изящный носик, молодой
блеск в глазах; они позволяют собой любоваться, и вы смотрите на них с
удовольствием и горечью...
Так может думать и говорить отнюдь не дура. В тот день я сжала её тонкие
пальцы (рисовавшие в воздухе витки, словно повторявшие ход её мыслей) будто
в благодарность за эти красивые образы. А на следующий день она трепетала от
восторга перед витриной Либерти, любуясь простенькими сочетаниями оранжево-
жёлтого и розового атласа!
Почти ежедневно около полудня, когда я наконец решаюсь (всегда с опозданием)
покинуть проспект Клебер и это низкое кресло, в котором мне так хочется
посидеть ещё немного, прежде чем возвратиться к моему мужу и к моему обеду
(Рено торопливо меня целует и с аппетитом принимается за кусок розового
мяса: он не питается, как я, замухрышками и бананами), дверь в туалетную
бесшумно отворяется и на пороге возникает обманчиво-мощная фигура Ламбрука.
Ещё вчера...
— Как вы прошли? — в раздражении вскрикивает Рези.
— Через Елисейские поля, — отвечает этот невозмутимый господин. Он
неторопливо целует мне руку, оглядывает мой распахнутый палантин, пристально
смотрит на Рези в корсете и наконец говорит жене:
— Дорогая! Как много времени вы теряете на то, чтобы вырядиться!
При мысли о том, с какой непостижимой скоростью моя подруга умеет одеваться
и раздеваться, я разражаюсь смехом. Ламбрук и бровью не ведёт, только чуть
темнеет его бронзовое лицо. Он спрашивает, как поживает Рено, выражает
надежду увидеть нас скоро у себя и выходит.
— Рези! Что это с ним?
— Ничего. Однако, Клодина, не смейтесь, когда он со мной говорит... ему
кажется, что вы смеётесь над ним.
— Неужели? Мне это безразлично!
— Зато мне — нет. Он устроит мне сцену... Меня угнетает его ревность.
— Ко мне? В каком же качестве? Да он просто дурак!
— Ему не нравится, когда у меня появляется подруга...
Может быть, у мужа на это есть свои причины?
Однако ничто в манерах Рези не наталкивает меня на подобную мысль... Порой
она подолгу меня изучает, не мигая, своими близорукими глазами с почти
параллельными веками — деталь, благодаря которой они кажутся удлинёнными; её
маленький упрямый ротик приоткрывается, становится беззащитным и
соблазнительным. Рези ёжится, нервно смеётся, восклицает:
Кто-то наступил
на мою могилу!
... и целует меня. Вот и всё. С моей стороны было бы
тщеславием предполагать...
Я её не поощряю. Идёт время, я изучаю все оттенки такой разной Рези и жду,
что будет дальше. Жду, жду... Скорее лениво, нежели добросовестно.
Я виделась с Рези нынче утром. Однако это для неё не помеха: к пяти часам
она теряет терпение и прибегает ко мне сама. Она садится (как ложилась
Фаншетта), дважды обойдя каждый уголок. Тёмно-синий костюм ещё больше
подчёркивает рыжину её золотых волос; шляпа со сложным плюмажем (кажется,
что у неё над головой сшиблись серые чайки, и я ничуть не удивлюсь, услыхав
их клёкот) венчает её голову.
Она устраивается в кресле, будто от кого-то прячется... и тяжело вздыхает.
— Что с вами. Рези?
— Ничего. Дома мне скучно. Гости меня утомляют. Один флирт, два, три...
и все сегодня! С меня довольно! До чего эти поклонники однообразны! Я едва
не набросилась на третьего с кулаками.
— За что же на третьего?
— С интервалом в полчаса после второго это ничтожество в тех же
выражениях говорит мне о своей любви! А второй уже повторил это вслед за
первым. Эти типы увидят меня не скоро... Ну до чего же все мужчины
одинаковы!
— Остановите свой выбор на одном из них: будет больше разнообразия.
— Зато как это утомительно!
— А... вашего мужа от них не воротит?
— Нет. А почему, собственно, его должно воротить от моих гостей?
(Ах вот как?! Уж не принимает ли она меня за дурочку? А меры
предосторожности, которые она принимала совсем недавно во время моего
утреннего визита? А её уклончивые предупреждения? Однако она не отводит свои
ясные глаза, отблёскивающие лунным камнем и серым жемчугом.)
— Позвольте, Рези! Ещё утром третьего дня мне не разрешалось даже
смеяться над его словами...
— Ах! (Она грациозно помахивает в воздухе рукой, подгоняя уж не знаю
какую мысль...) Клодина! Это же совсем разные вещи: ухаживающие за мной
мужчины... и вы.
— Надеюсь! Как и причины, по которым нравлюсь вам я, не могут быть теми
же, что и в их случае... (Она бросает на меня молниеносный взгляд и сейчас
же отворачивается.)...Скажите по крайней мере, Рези, почему со мной вы
видитесь без неудовольствия.
Успокоившись, она откладывает муфту, чтобы руками, затылком, всем своим
телом помогать себе говорить. Из глубины низкого кресла она с таинственным
видом посылает мне сладчайшую, улыбку:
— Вы хотите знать, почему мне нравитесь, Клодина?
Я могла бы сказать, что нахожу вас красивой, и мне этого было бы достаточно,
однако вам, гордячке, этого мало... Почему вы мне нравитесь? Потому что ваши
глаза и волосы, отлитые из одного и того же металла — всё, что осталось от
ожившей статуэтки из светлой бронзы; потому что ваш нежный голосок
удивительным образом сочетается с голубоватыми жестами; потому что вы,
дикарка, ради меня становитесь совсем ручной; потому что вас заставляет
краснеть какая-нибудь тайная мысль, которая угадывается или вырывается у вас
невзначай, словно чья-то дерзкая рука полезла к вам под юбку; потому что...
Я остановила её жестом — грубоватым, что верно, то верно: я почувствовала
раздражение и смутилась при мысли, что меня так легко разгадать...
Рассержусь ли я? Расстаться с ней навсегда? Она предупреждает нежелательное
для неё решение пылким поцелуем вот здесь, рядом с ухом. Едва почувствовав
прикосновение её плюмажа сквозь мех, в который я кутаюсь, я почти не успеваю
насладиться запахом Рези, обманчивой простотой её духов... как входит Рено.
Я в смущении откидываюсь в кресле. Смущение объясняется не моим поведением,
не торопливым поцелуем Рези, а проницательным взглядом Рено и весёлой, почти
ободряющей снисходительностью, которую я читаю в его глазах. Он целует моей
подруге руку со словами:
— Прошу вас не беспокоиться из-за меня, я не хотел вам мешать.
— А вы ничуть не мешаете! — восклицает она. — Ничем и никому!
Я, напротив, прошу помочь мне развеселить Клодину: она не хочет мне простить
самый искрений комплимент.
— Очень искренний, я в этом не сомневаюсь, однако с достаточно ли
убедительной интонацией вы его произнесли? Моя Клодина — девочка очень
серьёзная и очень страстная, она не смогла бы принять (поскольку Рено
принадлежит к поколению, которое ещё читало Мюссе, он напевает мелодию к
серенаде
Дон Жуана
), не смогла бы стерпеть определённые насмешки,
скрывающиеся за определёнными словами.
— Рено! Прошу вас! Не будем раскрывать семейные тайны!
(Я стала терять терпение и, сама того не желая, возвысила голос, но Рези
обращается ко мне с обезоруживающей улыбкой.)
— Напротив, Клодина, напротив! Не мешайте ему, пусть говорит... Меня
это чрезвычайно интересует, и потом, дайте усладу хотя бы моему слуху: я
скоро совсем позабуду, как звучит слово
любовь
...
Хм! По-моему, не к лицу позабытой-позаброшенной супруге такой натиск: совсем
недавно эта томная притворщица пыталась заигрывать со мной; однако Рено
понятия об этом не имеет. Рези разжалобила моего щедрого Рено, и он
оглядывает её с головы до пят; я не могу удержаться от смеха, когда он
восклицает:
— Бедная девочка! Такая молодая, а уже лишена того, что украшает жизнь
и делает её богаче! Заходите ко мне; утешение ждёт вас на диване моего
жертвенного кабинета, а обойдётся это вам дешевле, чем у специалиста.
— Дешевле? Не доверяю я вашим скидкам!..
— Ну посудите сами: зачем мне вас обирать?! И потом, каждый человек
либо честен, либо нет...
— Вы — нет. Спасибо, не хочу.
— Заплатите мне сколько захотите.
— Чем? — Она полуприкрывает свои дымчатые глаза. — Вы,
вероятно, могли бы ограничиться пустяками, пренебрегая сутью дела.
— Я бы предпочёл дойти до сути.
Рези чувствует себя отчасти оскорблённой, и в то же время ей это льстит: она
нахохлилась и выставила грудь колесом, совсем как Фаншетта, натолкнувшаяся в
траве на кузнечика-переростка или жука-рогача.
— Говорю же вам: нет, благодетель рода человеческого! Я, кстати, до
такой жизни ещё не дошла.
— До чего же вы уже дошли?
— Я способна расплатиться.
— Как именно? Расплатиться можно по-разному, существует по крайней мере
два способа...
Её лицо розовеет, она старательно щурится, словно вдруг вспомнив о своей
близорукости, потом оборачивается ко мне и, подавшись в мою сторону,
умоляюще шепчет:
— Клодина! Неужели вы не вызволите меня?..
— Можете рассчитывать на меня, но не на утешения Рено.
— Как?! Неужели ревнуете?
Её глаза загораются злорадством, и она заметно хорошеет. Сидит она на
краешке стула, одну ногу вытянув, а другую согнув в колене, и его плотно
облегает юбка. Рези наклоняется ко мне в напряжённой позе, будто
приготовившись сбежать. Золотистый пушок, покрывающий её щёку, чуть светлее
волос; её ресницы беспрестанно подрагивают, они прозрачны подобно невесомому
осиному крылышку. Сражённая её прелестями, я совершенно искренне возражаю:
— Ревную? Да нет. Рези, вы слишком хороши: если бы Рено изменил мне с
уродиной, я ни за что бы не простила! Какое унижение!
Рено дарит меня одним из тех мудрых взглядов, какие заставляют меня
вернуться под его крыло, когда моя дикость или особенно сильный приступ
одиночества заводят меня слишком далеко... Я благодарна ему за то, что вот
так, поверх головы Рези, он посылает мне столько нежных слов, и всё — без
единого звука...
Тем временем Рези-Блондиночка (неужели она меня раскусила?) подходит ближе,
нервно потягивается, не вынимая рук из муфты, надувает губки, фыркает и
бормочет:
— Ну вот... У меня от вашей сложной психологии живот подвело: я есть
хочу!
— Ах, бедняжка! Я же вас голодом заморила! Я подскакиваю и бегу к
звонку.
Немного спустя над дымящимися чашками и чуть тронутыми маслом тостами
воцаряются мир и согласие. Однако я презираю этих претенциозных людей с их
чаем. Чуть расставив ноги и поставив корзинку в образовавшуюся между
коленями ямку, я обрываю с гроздьев увядшие ягоды боярышника, ощипываю и
давлю в пальцах вялую мушмулу — зимние плоды, которые прислала мне Мели из
родных краёв; ягоды залежались в погребе и попахивают плесенью.
А поскольку один из тостов, подгоревший и почерневший, наполняет комнату
запахом креозота и свежего угля, воображение сейчас же переносит меня в
Монтиньи, к камину с колпаком... Мне кажется... да, я ясно вижу, как Мели
подбрасывает охапку сырого хвороста, и греющаяся у огня Фаншетта немного
отодвигается: её возмущают нахальные языки пламени, как и потрескивание
только что брошенных в огонь дров...
— Девочка моя!..
Оказывается, я размечталась вслух! Рено это развеселило, а Рези повергло в
изумление. Я смущаюсь и краснею.
Сиротская зима тянется мучительно долго. Дни то пролетают незаметно, то им
не видно конца. Театры, ужины, утренние приёмы и концерты до часу ночи, а
иногда и до двух. Рено держится молодцом, а мне так тяжело!
Просыпаемся поздно, под кипой газет не видно кровати. Всё своё внимание Рено
уделяет
отношениям с Англией
, а также с Клодиной, которая лежит на животе,
предаваясь злорадным мечтам; Клодина любит поспать, а эта неестественная
жизнь лишает её такой возможности. Наскоро обедаем; муж ест розовое мясо, я
— всевозможные сладости. От двух до пяти— разнообразная программа.
Зато неизменной остаётся моя встреча с Рези либо у неё, либо у меня. Она всё
больше ко мне привязывается и не скрывает этого. Я тоже к ней привязываюсь,
но, признаться, стараюсь это скрывать...
Почти каждый вечер в семь часов мы выходим после чая или из какого-нибудь
бара, где Рези согревается коктейлем, а я ем пересоленный хрустящий
картофель, и я с тихим бешенством думаю о том, что надо одеваться, что Рено
уже ждёт меня, поправляя жемчужные запонки. Я должна признаться (моя
скромность просто кровью обливается!), что благодаря короткой и удобной
причёске одинаково волную и женщин и мужчин.
Из-за моей стриженой головы и холодности по отношению к мужчинам те думают:
Она интересуется женщинами
. Непостижимо! Раз я не люблю мужчин, я должна
искать общества женщин... О примитивный мужской ум!..
Кстати сказать, женщины — тоже из-за коротко стриженных волос и равнодушия к
их мужьям и любовникам— склонны думать так же, как они. Я несколько раз
ловила на себе прелестные любопытные взоры, стыдливые и пугливые. Стоило мне
задержаться взглядом на чьём-нибудь зеркальном плечике или безупречной шее,
как дама сейчас же краснела. Кроме того, мне пришлось выдержать натиск
завистниц, что вполне понятно. Однако эти салонные профессионалки —
квадратная дама лет пятидесяти, а то и больше; тощая брюнетка с плоским
задом; израильтянка с моноклем, сующая свой острый нос в чужие декольте,
будто намереваясь выудить оттуда обронённое кольцо, — эти
обольстительницы открыли в Клодине равнодушие, которое их заметно
шокировало. Это едва не стоило ей репутации. Зато вечером третьего дня я
приметила на губах у одной из моих
приятельниц
(читай: одной молодой
писательницы, с которой я встречалась раз пять) до того злую усмешку при
имени Рези, что сейчас же всё поняла. Думаю, муж Рези ещё попортит ей кровь,
когда сплетники прожужжат ему все уши.
Впрочем, мне на днях почти удалось (сама не знаю, как это вышло) приручить
этого неприятного человека.
По спине у меня бегали мурашки, и я против воли слушала, как на половине
Рено мужчины, молодые и лысые, до хрипоты спорили о литературе...
Его
последний роман? Да не поддавайтесь вы шумихе! Он выдержал всего шесть
изданий. — Нет, восемь!.. — А я вам говорю — шесть! Да при том же
всего по двести экземпляров, включая сверхтиражные, как я слышал от
Севена! — Ещё бы! Книготорговец печатает, что хочет, он забирает весь
тираж, и хоп! — Вот, к примеру, мой "Анализ души": один только Флури
продавал но двадцать экземпляров в день, а я за всё про всё заработал
тридцать луидоров. И при том мне отказались выплатить жалкий аванс в сто
пятьдесят франков, каково? — Подумать только! Мы же не получаем пи
гроша за сверхтиражные экземпляры, это возмутительно! Я выклянчиваю книжки
под тем предлогом, что они мне нужны для переиздания, и загоняю их
Гужи. — Я тоже. — И я, чёрт побери, надо же как-то
выкручиваться! — Дорогой мой! Получая сорок процентов, а с розницы —
все пятьдесят два, издатель запросто мог бы платить нам по сорок су с книги,
и оставшаяся прибыль составила бы кругленькую сумму. — Он мог бы
безболезненно расстаться и с тридцатью су. — Какие паразиты, а?
Они говорили все разом, с той убеждённостью, какая бывает, когда собеседники
сознательно не слышат друг друга; я подумала о Киплинге, об обезьяньей стае
и прошептала:
Бандар-лог!
Стоявший рядом Ламбрук при этом хорошо знакомом
слове из языка индусов судорожно сжал челюсти. Он в упор взглянул на меня
своими промытыми светлыми глазами. Однако на другом конце салона раздался
нервный смешок Рези, и он поднялся с безразличным видом посмотреть, с кем
это его жена так шумно веселится.
Известный романист (специальность: копание в женских душах) занял место
этого вечно подозрительного мужа и, играя на публику, шепнул мне на ухо:
До
чего отвратная погода!
с выражением человека, который бьётся в экстазе. Я
уже привыкла к ухваткам этого
красавчика
, как его прозвал Рено, и не стала
ему мешать: он мирно продолжал свою импровизацию, подготовленную перед
зеркалом и разыгранную не без таланта, о расслабляющей зиме без холодов, о
восхитительном малодушии, которое приносят с собой ранние сумерки, об
обманчивой весне, которую сулит этот тревожный декабрь... Более обещающая
весна — тёплая, трепещет под пушистыми мехами (недурной переход)... Отсюда
понятно и желание сбросить эти пышные меха на умеющий хранить тайны ковёр
всё понимающей холостяцкой квартиры, а она всего в двух шагах отсюда... Дай
этому недоумку волю, и он, пожалуй, потащит меня туда...
Я напускаю на себя мечтательный вид, притворяюсь, что уже растаяла под его
обаянием, и шепчу:
— Да... Улица пропитана пресным запахом, опьяняющим и вредным, как в
оранжерее...
И резко заканчиваю, утрируя диалект родных мест, дабы окончательно сбить с толку своего собеседника:
— Ах, чёрт побери, хлеба нынче взойдут раньше обычного, да и овсы тоже!
Должно быть, он решил, что я полная дура! Я заплясала бы от радости по
такому случаю. Однако я обидела этого чудака до глубины души и теперь он
тоже на каждом углу станет твердить, гордо выпятив грудь:
Клодина? Ей
только с женщинами общаться!..
, а про себя прибавит:
... Раз она не
подходит мне
.
С женщинами? Жалкие идиоты! Зашли бы они к нам в спальню ровно в десять
утра!.. Бог мой! Они бы увидели, умею ли я
общаться с мужчинами
!
Я получаю от папы напыщенное и грустное письмо. Вопреки обычному своему
жизнелюбию, папа раздражён: не хватает меня. В Париже ему было на меня
наплевать. Там старый дом показался ему опустевшим, нет его любимой Клодины.
Нет больше тихой девочки с книгой на коленях, забившейся в огромное кресло,
которое трещит по швам, — или взобравшейся на орешник и хрустящей,
словно белка, ореховой шелухой, — или вытянувшейся во всю длину и
повисшей на заборе в предвкушении соседских слив, а также георгинов мамаши
Адольф... Папа ни о чём таком не пишет, его удерживает чувство собственного
достоинства; да и благородство его стиля не допускает никакого ребячества.
Однако он так думает. И я вместе с ним.
Я дрожу, меня глубоко взволновали воспоминания, я полна сожалений и бегу к
Рено в надежде укрыться и заснуть у него на плече. Мой дорогой! Я его
отвлекаю (он никогда не ругается!) от добродетельного труда, он не сразу
понимает причину того, что называет моими
крушениями
. Но он великодушен и
всегда готов меня утешить, не задавая лишних вопросов. Я прижимаюсь к его
тёплой груди, и мираж родных мест становится неясным, рассеивается. Он моего
прикосновения Рено мгновенно приходит в волнение, крепче прижимает меня к
себе, и я вижу над собой рыжеватые усы моего господина, от которых пахнет
ландышем; я поднимаю к нему лицо и с улыбкой говорю:
— Вы пахнете как курящая блондинка!..
На сей раз он задет за живое и сейчас же парирует:
— А как пахнет Рези?
— Рези?.. — я на мгновение задумываюсь. — От неё попахивает
враньём.
— Враньём? Не станешь же ты утверждать, что она тебя не любит, а только
притворяется?
— Нет, дорогой. Я сказала больше того, что хотела сказать. Рези не
врёт, она скрывает. Она копит. Не болтает много, как, например, щедрая на
подробности прелестница ван Лангендонк, которая, начиная фразу словами:
Я
только что из Галери Лафайет
, заканчивает так:
Пять минут назад я была в
Сен-Пьер-де-Монруж
. Рези себе таких излишеств не позволяет, за что я ей
весьма признательна. Но я чувствую, что она скрывает, что аккуратно прячет
всякие мерзости (как Фаншетта к себе в миску) чистенькими лапками; это какие-
нибудь банальные гадкие секреты, если угодно, но они есть.
— Тебе что-нибудь известно?
— Ничего, чёрт возьми, если вы говорите о доказательствах! Просто я
нюхом чую неладное. Знаете, у её горничной странные причуды; например, по
утрам она подаёт хозяйке измятую бумажку:
Мадам забыла это вчера в
кармане...
Я однажды случайно заглянула в эту
вчерашнюю
записку и готова
руку дать на отсечение, что конверт был запечатан. Что вы думаете о подобной
почтовой системе? Даже сам подозрительный Ламбрук не усмотрел бы в этом
ничего... кроме старой записки.
— Гениально! — размышляет вслух Рено.
— Итак, вы понимаете, дорогой мой!.. Эта скрытная Рези приходит сюда,
вся этакая бело-золотистая, смотрит своими светлыми преданными глазами,
пахнет, словно пастушка, папоротником и ирисом...
— Эй, Клодина!
— В чём дело?
— Как это в чём? Что с тобой? Или мне всё это снится? Моя рассеянная
презрительная Клодина кем-то вдруг не на шутку заинтересовалась, и этот кто-
то— Рези. Клодина её изучает, Клодина размышляет, Клодина делает выводы! Ах
так, мадемуазель (он смешно ворчит, скрестив руки на груди — как папа), мы,
значит, влюблены!
Я отступаю на шаг, смотрю на него исподлобья насупившись, так что он
пугается:
— В чём дело? Опять сердишься? Решительно, ты склонна всё
драматизировать!
— Зато вы ничего не принимаете всерьёз!
— А тебя?
Он выжидает, но я не шевелюсь.
—&n
...Закладка в соц.сетях
