Жанр: Любовные романы
Клодина замужем
..., вверху — Фредонский лес сливается с Валлейским
лесом... А Вримская дорога, жёлтая песчаная змея, до чего узенькая! Она не
приведёт меня больше к моей молочной сестре, к лапочке Клер. Ой, а Вороний
лес вырубили, и меня спросить забыли! Теперь, когда деревья без коры, видно,
до чего они старые... А как приятно снова увидеть Перепелиную гору,
голубоватую и неясно выступающую из тумана: в ясные дни она словно кутается
в радужную вуаль, а когда надвигается непогода, гора будто подступает ближе
и принимает чёткие очертания. Там полным-полно окаменевших ракушек, гора
поросла лиловым чертополохом, жёсткими кустиками блёклых цветов, над
которыми вьются мелкие бабочки с перламутрово-синими крылышками; похожие на
орхидеи аполлоны, украшенные оранжевыми полумесяцами; тяжёлые морио,
расписанные золотом по тёмному бархату крыльев...
— Клодина! Тебе не кажется, что нам всё-таки рано или поздно надо бы
сесть в эту таратайку? — спрашивает Рено, с улыбкой наблюдая, как я
тупею от счастья.
Сажусь вслед за ним в омнибус. Ничто не изменилось: папаша Ракален всё так
же пьян, пьян в стельку, и с неприступным видом собирает все ямы на дороге,
не жалея громыхающую колымагу.
Я обвожу взглядом изгороди, всматриваюсь в повороты на дороге, готовая
протестовать, если в моём городе что-то не так. Не говорю ни слова, ни слова
больше, пока мы подъезжаем к первым лачугам крутого склона. Там я вдруг
взрываюсь:
— Как же теперь коты будут ночевать в сарае у Барденов? Там новая
дверь!..
— Совершенно верно, — кивает Рено, включаясь в игру, — эта
скотина Барден поставил новую дверь!
Плотина моего недавнего молчания прорвана, сметена весёлым потоком
глупостей:
— Рено, Рено, смотрите скорее: сейчас будут ворота замка! В нём никто
не живёт, сейчас увидим башню. Ой! Старая мамаша Сент-Альб стоит на пороге!
Я просто уверена, что она меня заметила и теперь растрезвонит на всю
улицу... Скорей, скорей обернитесь: видите две верхушки дерев над крышей
мамаши Адольф? Это большие садовые ели, мои ели, мои... Они ничуть не
выросли, вот и хорошо... А это что за девочка? Почему не знаю?
Похоже, я так смешно ломалась, пока выговаривала всё это, что Рено
покатывается со смеху, показывая в улыбке все свои белоснежные ровные зубы.
Но всё это пустое, ведь скорее всего придётся остаться на ночь у Ланж, и с
моего муженька всё веселье как рукой снимет, когда он окажется наверху, на
этом мрачном постоялом дворе...
Но нет! Он говорит, что комната сносная, несмотря на дурацкий полог на
кровати, крошечный туалет и грубые серые простыни (к счастью, чистые).
Рено приходит в возбуждение от скудости окружающей обстановки, от детской
непосредственности, которой так и брызжет Клодина в Монтиньи; он хватает
меня сзади и хочет притянуть к себе... Нет! Не надо: время пролетит слишком
незаметно!
— Рено, Рено, дорогой папочка! Уже шесть часов! Пожалуйста, идёмте в
Школу, доставьте приятную неожиданность Мадемуазель перед ужином!
— Увы! — вздыхает он, не желая примиряться с неизбежностью. —
Вот и женитесь после этого на юной гордячке и дикарке, а она будет вам
изменять с главным городом кантона, насчитывающем аж тысячу восемьсот сорок
семь обитателей!
Я провожу щёткой по коротким волосам, сухим и почти невесомым, бросаю
тревожный взгляд в зеркало — не состарилась ли я за полтора года? — и
вот мы уже на площади Часов; площадь так круто уходит вверх, что в базарные
дни многочисленные лотки не могут на ней удержаться и скатываются с
оглушительным грохотом.
Благодаря присутствию моего мужа, а также короткой стрижке (я с тоской
вспоминаю завитки своих длинных рыжевато-каштановых волос, доходивших мне до
пояса), меня никто не узнаёт и я могу глазеть по сторонам в своё
удовольствие.
— Представляете себе, Рено: вот та женщина с ребёнком на руках — Селени
Нофли.
— Эта та, которую выкормила родная сестра?
— Совершенно верно. А теперь она вон выкармливает! Как это можно?!
Гадость какая!
— Почему гадость?
— Не знаю. А у Душеньки всё те же мятные леденцы... Может быть, она
перестала их продавать после отъезда Люс...
Главная улица — трёх метров в ширину — так круто идёт под уклон, что Рено
интересуется, где тут у нас продаются альпенштоки. Но приплясывающая
Клодина, надвинув канотье на глаза, увлекает Рено за собой, уцепившись за
его мизинец. Стоит этим двум чужакам пройти мимо какого-нибудь дома, как на
пороге сейчас же появляются знакомые лица, на которых написана скорее
враждебность; я могу назвать их всех по именам с перечислением пороков и
тайн каждого.
— Похоже, ожил один из рисунков Гуардо, — констатирует Рено.
Я бы прибавила: отчаявшегося Гуардо. Это спуск через всю деревню раньше не
казался мне таким крутым, улицы — столь кремнистыми, а папаша Сандре — таким
воинственным в своём охотничьем костюме... И неужели слабоумный старик Лур
улыбался так же противно, когда я жила здесь? Перед тем как свернуть на Бел-
Эр, я останавливаюсь и говорю:
— Подумать только! Кажется, госпожа Арман вообще не снимает бигуди! Она
накручивает их вечером, перед тем как лечь в постель, утром забывает снять,
а потом, увы, слишком поздно; она оставляет их на следующую ночь, а утром
всё начинается сначала. Сколько себя помню, она с ними не расстаётся, бигуди
вечно торчат у неё, словно черви, на сальных волосах!.. А здесь, Рено, на
пересечении трёх дорог, я десять лет восхищалась необыкновенным человеком по
имени Эбер; он был мэром Монтиньи, хотя едва ли умел расписываться. Он
добросовестно присутствовал на всех заседаниях муниципального совета,
согласно кивал головой в копне светлых, как пенька, волос, на фоне которых
выделялось красное лицо, и произносил ставшие знаменитыми речи. Например:
Надо проложить водосточный канал по улице Фур-Бано или не надо? Вот ведь в
чём вопрос-то, как говорят англичане
. В свободное от заседаний время он
стоял на перекрёстке, лиловый зимой и багровый летом, и наблюдал. За чем? Да
ни за чем! В этом и состояло всё его занятие. Тут он и умер... Внимание!
Этот навес с двойными воротами имеет на фронтоне памятную надпись; прочтите:
Похоронно-пожарные услуги
. Они решили, что слово
услуги
одинаково
подходит и к тому, и к другому! Признайтесь, что, хоть вы и дипломат, а ни
за что не додумались бы до такого!
Снисходительный смех моего друга немного меня раздражает. Не покажусь ли я
ему слишком провинциальной? Нет, просто он меня ревнует к прошлому, видя,
что оно захватило меня всю.
Улица приводит нас наконец на бугристую площадь в самом конце спуска. В
тридцати шагах от нас, за решёткой, выкрашенной в стальной цвет, удобно
расположилась большая белая школа, крытая шифером, который пережил всего три
зимы и четыре лета и потому выглядит как новенький.
— Клодина! Это казарма?
— Да вы что! Это же школа!
— Бедные дети...
— Почему
бедные
? Могу поклясться, мы здесь не скучали.
— Ты-то, чертовка, уж конечно! А другие?.. Можно войти? Надеюсь,
арестантов разрешается посещать в любое время?
— Где вас воспитывали, Рено? Разве вы не знаете, что сейчас каникулы?
— Да ну?! И ты привела меня сюда только затем, чтобы показать эту
пустую тюрьму? А сама дрожала в ожидании этого свидания, как машина под
парами?
— Нет, как ручная тележка! — с победоносным видом бросаю я: года,
проведённого в чужих краях, оказалось довольно, чтобы пересыпать мой
провинциальный лексикон
парижскими
остротами.
— А что если я лишу тебя десерта?
— А не посадить ли мне вас на диету? Внезапно с меня слетает весёлость
и я умолкаю, нащупав задвижку на тяжёлых воротах и чувствуя, что она, как
прежде, поддаётся не сразу...
К колонке во дворе подвешен на цепочке всё тот же ржавый стаканчик.
Побелённые в позапрошлом году стены сверху донизу исцарапаны нервными
коготками юных пленниц. Чахлая трава пробивается между кирпичами
водосточного жёлоба.
Никого.
Рено покорно плетётся сзади. Я поднимаюсь по небольшой лестнице всего в
шесть ступенек, отворяю застеклённую дверь, иду по коридору, плиты которого
гулко отзываются на мои шаги; коридор соединяет старший класс с тремя
младшими... В лицо пахнуло спёртым воздухом, впитавшим в себя запахи чернил,
меловой крошки, веника, чёрной доски, наспех вымытой грязной губкой, —
и вот уже я задыхаюсь от необъяснимого волнения. Уж не тень ли Люс в
полотняных тапочках и чёрном фартуке бесшумно прошмыгнула за этот угол и
прижалась к моим ногам, докучливая в своей нежности?
Я вздрагиваю и чувствую, как меняюсь в лице: кто-то в полотняных тапочках и
чёрном фартуке приотворяет дверь в Старший класс... Да нет, это не Люс;
хорошенькая ясноглазая мордашка уставилась на меня, хотя я её раньше не
видела. Успокоившись и почувствовав себя почти дома, я иду навстречу:
— Где Мадемуазель, крошка?
— Не знаю, мада... мадемуазель. Может, наверху.
— Ладно, спасибо. А... вы, значит, не на каникулах?
— Я — одна из пансионерок, которых оставили на каникулы в Монтиньи.
Что за прелесть эта пансионерочка, оставленная на каникулы в Монтиньи!
Каштановые кудряшки ниспадают на чёрный фартук; она кривит и прячет
аппетитный свежий ротик, а бархатные карие глаза — скорее красивые, нежели
живые, — придают ей сходство с пугливой ланью.
Пронзительный голос (до боли знакомый!) обрушивается на нас с лестницы:
— Пом, с кем вы там беседуете?
— Не знаю, мадемуазель, — простодушно кричит в ответ девчушка и
торопится вверх по лестнице, ведущей в комнаты и дортуары.
Я оборачиваюсь и улыбаюсь Рено глазами. Он заинтригован и начинает входить
во вкус.
— Слышишь, Клодина? Её зовут Пом: Яблочко! С таким именем её, пожалуй,
скоро кто-нибудь слопает. Какое счастье, что я всего-навсего старый господин
вне конкуренции!..
— Замолчите вы, бабник! Сюда идут. Торопливое перешёптывание; отчётливо
слышно, как кто-то спускается, и вот показывается мадемуазель Сержан; она
одета в чёрное, её волосы будто охвачены огнем в лучах заходящего солнца;
она до такой степени похожа на самоё себя, что я чувствую, как во мне
поднимается желание её укусить, прыгнуть ей на шею ради всего того Прошлого,
что она мне несёт во взгляде своих ясных чёрных глаз.
Она замирает секунды на две; этого довольно, она всё увидела: увидела, что я
— Клодина, что у меня коротко стриженные волосы, что мои глаза стали ещё
больше, а лицо осунулось, что Рено — мой муж да к тому же (рассказывайте, я
вас слушаю!) красивый мужчина.
— Клодина! Вы совсем не изменились... Отчего же было не предупредить о
своём приезде? Здравствуйте, сударь. Это легкомысленное создание ничего мне
не сообщило о вашем визите! Придётся в наказание заставить её исписать
двести строк. Что, она по-прежнему ребячлива и ужасно себя ведёт? Вы
уверены, что на ней стоило жениться?
— Нет, мадемуазель, совсем не уверен. Просто у меня оставалось мало
времени, а я не хотел жениться in extremis.
Шутка хороша, они друг друга стоят и должны подружиться. Мадемуазель любит
красавцев-мужчин, хотя пользы ей от этого немного. Ладно, пусть сами
разбираются.
Пока они беседуют, я прошмыгну в старый класс и поищу свой стол, тот самый,
за которым мы сидели вместе с Люс. Мне удаётся его отыскать, и под
чернильными пятнами свежими или выцветшими царапинами я разбираю обрывки
вырезанной ножом надписи:
...юс и Клоди... 15 февраля 189...
Припала ли я к ней губами? Точно сказать не могу... Когда я наклонилась над
столом, чтобы получше его рассмотреть, возможно, мои губы коснулись его
изрезанной крышки... Но если бы я хотела быть откровенной, я бы сказала, что
только теперь отдаю себе отчёт, а тогда с трудом сознавала, что эта нежная
девочка Люс готова на всё, и мне понадобились целых два года замужества и
возвращение в эту школу, чтобы понять, чего заслуживала эта свеженькая,
пресмыкающаяся девочка, испорченная и всегда готовая к услугам.
Голос мадемуазель Сержан выводит меня из задумчивости.
— Клодина! Вы совсем потеряли голову! Что я слышу?! Ваши вещи у Ланж!..
— Да, чёрт возьми! А как же иначе? Не могла же я оставить ночную
сорочку в привокзальной камере хранения!
— Это просто смешно! У меня здесь полно свободных кроватей, не говоря
уж о комнате мадемуазель Лантеней...
— Как?! Неужели мадемуазель Эме нет? — восклицаю я, изображая
изумление.
— Ну-ну! И чем вы только думаете! (Она подходит ближе и с нескрываемой
насмешкой проводит по моим волосам.) На время каникул, госпожа Клодина,
воспитательницы разъезжаются по домам.
(Дьявольщина! А я-то рассчитывала полюбоваться парочкой Сержан—Лантеней сама
и поразвлечь Рено! Вот уж не думала, что каникулы могут разлучить этих
влюблённых... Положим, эта стервочка Эме дома не задержится! Понимаю теперь,
почему мадемуазель так тепло нас встретила: мы с Рено не можем ей
помешать... А жаль!)
— Спасибо за приглашение, мадемуазель; мне будет очень приятно провести
ночь в школе и снова почувствовать себя девочкой... А что это за зелёное
яблочко — Пом — нас встречало? Так, кажется, её зовут?
— А-а, эта дурёха не сдала экзамен за неполную среднюю школу после
академического отпуска. Пятнадцать лет! Дурацкая история! Девчонка проведёт
здесь каникулы в наказание, но ей, похоже, на это наплевать. У меня наверху
ещё две парижаночки ей под стать: будут здесь прохлаждаться до октября...
Вот вы увидите... Впрочем, займёмся сначала вашим размещением.
Она искоса взглядывает на меня и самым естественным тоном спрашивает:
— Может, переночуете в комнате мадемуазель Эме?
— Я переночую в комнате мадемуазель Эме!
Рено идёт следом, вынюхивает скандальчик и развлекается вовсю. Глядя на
неуклюжие двухцветные рисунки, развешанные по стенам коридора на кнопках, он
едва сдерживается: ноздри его раздуваются, а усы топорщатся от смеха.
Комната фаворитки... С тех пор, как я уехала, всё здесь изменилось к
лучшему... Эта белоснежная полуторная кровать, эти весёленькие легкие
занавески на окнах и каминные украшения (ай!) из мрамора и меди — всё сияет
чистотой, в складках занавесок притаился едва уловимый аромат, и он меня
немало волнует.
— Скажи пожалуйста! — восклицает Рено, притворив за собой
дверь. — А комнаты у воспитательниц очень недурны! Это меня отчасти
примиряет с твоей начальной школой.
Я прыскаю со смеху.
— Ха-ха-ха! И вы думаете, что это казённая обстановка? Вспомните: я же
вам рассказывала об Эме и её роли общепризнанной фаворитки. Вторая
воспитательница довольствуется железной кроватью в ноль метров девяносто
сантиметров, деревянным крашеным столом и таким умывальником, в котором я и
котёнка не стала бы топить.
— Так, значит, здесь, в этой самой комнате...
— Да, здесь, в этой самой комнате...
— Клодина! Ты не поверишь, до чего меня впечатляют эти скабрёзные
намёки...
Ну почему же нет? Охотно поверю. Но я ничего не хочу видеть и слышать и,
скорчив гримасу, рассматриваю скандально известную кровать. Возможно, для
них обеих кровать вполне широка. Для них, да только не для нас. Нам с Рено
будет тесно, жарко, потом я не смогу лечь на спину, развести колени в
сторону и отдохнуть... Вот чёрт!
Вновь обрести хорошее настроение мне помогает знакомый, дорогой сердцу
пейзаж, словно вставленный в раму распахнутого окна. Леса, скудные поля,
сжатые полосы, гончарная мастерская, пышущая жаром по вечерам...
— Рено! Взгляни вон туда! Видишь черепичную крышу? Там делают
коричневые блестящие горшочки, кувшины с двумя ручками и маленьким таким
пупочком трубочкой, жутко непристойным...
— Ночные вазы? Вот это очень мило, так и знай!
— Раньше, когда я была наивной девчонкой и ходила поглазеть на
гончаров, они мне давали потрогать коричневые горшочки и кружки и,
размахивая вымазанными глиной руками, с гордостью говорили:
Не кто-нибудь,
а мы поставляем посуду в харчевню Анд-ре в Париже!
— Правда? Ах ты, мой ангел! Я, старик, пил раза два из этих кувшинчиков
и даже не догадывался, что твои изящные пальчики поглаживали, возможно, их
бока. Я люблю тебя...
Нас разлучают шум шагов и звонкие голоса, доносящиеся из коридора. Шаги
замирают у нас на пороге, голоса умолкают, теперь слышен лишь шёпот. В дверь
робко стучат.
— Войдите!
Появляется Пом — пунцовая, проникнутая сознанием собственной важности.
— Это мы! Вот ваши вещи, папаша Ракален привёз их от Ланж.
Позади неё толкутся школьницы в чёрных фартуках: простушка лет десяти —
рыжеволосая смешливая девчушка, — и пятнадцатилетняя брюнеточка,
смуглая и быстроглазая. Почувствовав на себе мой пристальный взгляд, она
отступает, и из-за её спины показывается ещё одна её темноволосая ровесница,
такая же смуглая, с такими же глазами... Забавно! Я тяну её за рукав:
— И сколько вас ещё таких же?
— Только две: это моя сестра.
— Так я приблизительно и думала... Вы не здешние, как мне сказали.
— Нет, мы из Парижа.
Какой тон! С пухлых губок вот-вот сорвётся улыбка превосходства. Так бы и
съела её, голубушку!
Пом тащит тяжёлый чемодан, Рено бросается ей на помощь.
— Пом, сколько вам лет?
— Пятнадцать и два месяца, сударь.
— Вы не замужем, Пом?
Ах, как они закатываются! Бесхитростная Пом млеет от восторга, двойняшки не
забывают о кокетстве, десятилетняя девчушка согнулась пополам и вот-вот
лопнет от смеха. Вот теперь я дома, в родной Школе!
— Пом! — невозмутимо продолжает Рено. — Я уверен, что вы
любите конфеты.
Пом не спускает с него преданных бархатных глаз, готовая отдать душу.
— Ещё бы, сударь!
— Отлично! Я схожу за конфетами. Оставайся здесь, дорогая, я сам найду
дорогу.
Я остаюсь с девчушками; они то и дело озираются, словно боятся, что приезжая
дама вот-вот насильно затащит их к себе. Я хочу, чтобы они чувствовали себя
свободно.
— Как вас зовут, сестрички?
— Элен Жуссеран, мадам.
— Изабель Жуссеран, мадам.
— Не называйте меня так, глупышки. Я — Клодина. Вы не знаете, кто такая
Клодина?
— Знаем! — вскрикивает Элен (младшая и более хорошенькая). —
Когда кто-то из нас что-нибудь натворит, мадемуазель всегда нам говорит...
Сестра подталкивает её в бок, и она умолкает.
— Давай-давай, не стесняйся! Не слушай сестру!
— ...она говорит:
Со стыда можно сгореть. А я думала, времена Клодины
уже позади!
Или:
Вот кто достоин Клодины!
(Я злорадствую и ликую в душе.)
— Вот это удача! Это же я — пугало, чудовище, воплощение ужаса!..
Надеюсь, я вас не разочаровала?
— Ну что вы, — возражает ласковая и пугливая Элен и сейчас же
прячет глаза под двойной опушкой ресниц.
Образ Люс неотступно следует за мной в этом доме. Может быть, и другие
примеры... Я заставлю этих сестричек говорить. Но сначала уберём третью
лишнюю.
— Эй, послушай-ка! Ступай в коридор и посмотри, нет ли там кого-нибудь.
(Рыженькая ворчит, сгорая от любопытства, и не двигается с места.)
— Нана, ты слышала, что тебе приказали?! — кричит Элен Жуссеран,
порозовев от гнева. — Слушай, дорогая! Если ты не уйдёшь, я расскажу
мадемуазель, что ты носишь письма соседки по столу мальчикам за шоколадное
драже!
Рыженькой и след простыл. Положив руки сёстрам на плечи, я пристально на них
смотрю. Элен более привлекательная, Изабель будет посерьёзнее, у неё над
верхней губой пушок — с годами он доставит ей немало хлопот.
— Элен! Изабель! А мадемуазель Эме давно уехала?
— Да... двенадцать дней назад, — отвечает Элен.
— Тринадцать, — уточняет Изабель.
— Скажите-ка мне по секрету: она по-прежнему в нежных отношениях с
мадемуазель?
Изабель краснеет, Элен улыбается.
— Можете не отвечать. Это началось ещё при мне. Их... дружба
продолжается уже третий год, девочки!
— Ого! — вскрикивают они в один голос.
— Именно так! Я уехала из Школы два года назад, а до этого ведь год они
были неразлучны... да, тот год я не забуду... А скажите, эта ужасная
Лантеней всё такая же хорошенькая?
— Да, — кивает Изабель.
— Вы — лучше, — шёпотом прибавляет всё более покорная Элен.
Как когда-то я проделывала с Люс, я запускаю ногти ей в волосы и поглаживаю
затылок. Она стоит не пикнув. Меня пьянит атмосфера вновь обретённой Школы.
Добродушная Пом слушает, уронив руки и приоткрыв рот, но особого интереса к
происходящему не проявляет. Она то и дело выглядывает в окно: не прибыли ли
конфеты?
Я не унимаюсь.
— Элен! Изабель! Расскажите что-нибудь. Кто теперь в старшем классе?
— Лилина... потом Матильда...
— Как, уже? Ах да, два года... Интересно, как дела у Лилины? Я звала её
Джокондой. Помню её серо-зелёные глаза, таинственно поджатый рот...
— О! — перебивает меня Элен, облизывая нижнюю губку. — Она не
такая уж хорошенькая, в этом году во всяком случае!
— Не слушайте её! — живо возражает Изабель-Пушок. — Она лучше
всех!
— Ах так? Знаю я, почему ты так говоришь и почему Мадемуазель не
разрешила вам сидеть по вечерам за одним столом, вы ведь
повторяли уроки
по одному учебнику...
Прекрасные глазки старшей Жуссеран подёргиваются слезой.
— Оставьте сестру в покое! Ах вы, злючка! Тоже мне, святая!.. Эта
девочка всего-навсего берёт пример с Мадемуазель Эме...
В глубине души я беснуюсь от радости. Прекрасно! Школа делает успехи! В наше
время только Люс писала мне записки. Анаис интересовалась исключительно
мальчиками. А эти до чего хороши! Мне вовсе не жаль доктора Дютертра, если
он снова будет баллотироваться на кантональных выборах.
Нашу компанию стоит видеть. Справа брюнеточка, слева брюнеточка, между ними
— взбудораженная Клодина, а со стороны на нас любуется свеженькая невинная
Пом... Да, это зрелище не для слабонервных старикашек! Да что там
старикашек... Тут и молодой равнодушным не останется... Вот и Рено скоро
должен подойти...
— Пом! Взгляните в окно, не видно ли господина с конфетами. Неужели у
неё такое имя: Пом? — обращаюсь я к красавице Элен, доверчиво
оперевшейся на моё плечо.
— Её зовут Мари Пом. А мы всегда обращаемся к ней просто
Пом
.
— Она ведь с неба звёзд не хватает, не так ли?
— Да нет, конечно. Зато от неё никакого шуму, она всегда со всеми
соглашается.
Я впадаю в мечтательность, они за мной наблюдают. Дикарочки совсем
освоились, с любопытством поглядывают и поглаживают мои короткие волосы
(
Они сами у вас вьются, да?
), белый замшевый пояс с ладонь шириной (
Вот
видишь, а ты уверяла, что теперь не носят широкие пояса!
) и золотую матовую
пряжку— подарок Рено (как и всё, что у меня есть), мой высокий стоячий
воротничок и блузку из линона промытого голубого цвета в крупную складку...
Минуты идут... Я думаю о том, что завтра уеду, что всё это — мимолётное
видение, а я хотела бы (ревность настоящего момента, который уже отошёл в
невозвратное прошлое) оставить здесь по себе память... Я обнимаю Элен за
плечи и шепчу едва слышно:
— Если бы я была вашей школьной подружкой, Элен, вы любили бы меня так
же, как ваша сестра любит Лилину?
Её испанские глаза с опущенными уголками широко раскрываются, она взирает на
меня почти со страхом, потом ресницы опускаются, а плечи становятся
неподатливыми.
— Не знаю я...
(И не надо, зато я знаю.)
Стоящая на карауле у окна Пом радостно кричит:
— Пакеты! Пакеты! У него пакеты!
После этого взрыва радости появление Рено проходит в благоговейной тишине.
Он скупил всё, что мог найти в скромной кондитерской Монтиньи: от драже в
сливочном шоколаде до полосатых леденцов и английских конфет, пахнущих
прокисшим сидром.
Неважно, зато сразу так много конфет!.. Я тоже хочу! Рено с порога любуется
нашей компанией, на его губах появляется улыбка, которую я уже замечала у
него несколько раз... Наконец он видит, что Пом ни жива ни мертва, и
спохватывается.
— Пом! Что вам больше нравится?
— Всё! — выпаливает счастливая Пом.
— Как же так можно!&nb
...Закладка в соц.сетях
