Жанр: Любовные романы
Каникулы Рейчел
...тем же
холодноватым, преувеличено вежливым голосом, каким со мной в таких случаях
говорили те самые мужчины, которым я была неинтересна. Фразы типа
Правда?
и
Вот как!
. Забавно было оказаться по другую сторону.
Наконец он перешел к делу. Он хотел бы снова увидеться со мной. Например,
пригласить меня пообедать, если я не против. В течение всего разговора
Бриджит стояла в нескольких шагах от меня и махала руками, как ветряная
мельница. Услыхав последний вопрос Люка, она широко расставила ноги и
закивала головой, как ненормальная. Когда я неуклюже попыталась отклонить
предложение Люка, Бриджит принялась делать неприличные движения животом и
высовывать язык. Я повернулась к ней спиной, но она меня не оставила в
покое.
— Пожалуй, нет... Нет, не думаю... — мямлила я в трубку. —
Понимаешь, мне... мне не нужен бой-френд.
Какая ложь! Просто мне не нужен был Люк в качестве бойфренда.
Бриджит уже стояла на коленях, закатив глаза к потолку и изобразив на лице:
Я сейчас кончу!
Это было бы достойное завершение ее клоунады. К счастью.
Люк не стал предлагать мне поддерживать просто дружеские отношения. Молодые
люди, которых я заносила в графу
ошибки
, всегда это предлагали. Они
притворялись, что не обижаются на мой отказ, и давали понять, что будут
счастливы остаться просто друзьями. Я обычно чувствовала себя виноватой и
соглашалась с ними встретиться. А дальше, совершенно пьяная, оказывалась с
ними в постели.
— Мне очень жаль, — сказала я.
Мне и правда было жаль — он действительно казался симпатичным.
— Ничего, — легко ответил он. — Надеюсь, еще как-нибудь
увидимся и поболтаем.
— Ладно, — сказала я. — Ну, пока, — и бросила трубку.
— Сучка! — набросилась я на Бриджит, которая как раз уползала на
коленях на кухню. — Погоди! Вот позвонит тебе Джои!
— Джои не позвонит, — мрачно ответила она, встав с колен. —
Он не взял моего номера телефона.
Я села и стала рыться в сумочке в поисках валиума. Высыпала на ладонь три
таблетки, подумала и добавила еще две. Что за мучение! Я ненавидела Люка за
то, что он позвонил, за то, что заставил меня пройти через это. Ну почему
вся моя жизнь — сплошная череда вот таких неприятностей? Что за проклятье
лежит на мне?
17
На самом интересном месте чудесного сна меня разбудила какая-то странная
женщина. Она светила фонариком прямо мне в физиономию.
— Рейчел, — сказала она. — Пора вставать. Было темно, хоть
глаз выколи, и я понятия не имела, кто она такая. Я подумала, может, у меня
галлюцинации, повернулась к ней спиной и снова закрыла глаза.
— Ну давайте же, Рейчел, — настаивала она громким шепотом. —
А то разбудим Чаки.
С именем Чаки на меня снова обрушилась суровая реальность. Я вовсе не в
своей постели в Нью-Йорке. Я в Клойстерсе, и какая-то сумасшедшая пытается
поднять меня с постели среди ночи. Должно быть, это одна из тяжелых больных,
которая случайно вырвалась из своей комнаты на чердаке, где ее обычно
запирают.
— Привет, — сказала я — Идите-ка обратно в постель.
Я сказала это дружелюбно, но твердо, надеясь, что смогу снова заснуть.
— Я — ночная медсестра, — объяснила она.
— А я — клоун Коко, — огрызалась я. Пусть знает, что со мной тоже
шутки плохи.
— Вставайте, вы — на завтраках.
— А почему не Чаки
на завтраках
? — Я слышала, что именно так
надо разговаривать с психами.
— Потому что она не в группе Дона.
От этих слов
группа Дона
неожиданно повеяло чем-то зловещим.
— А я — в группе... в группе Дона? — завороженно спросила я.
И с ужасом поняла, что да, скорее всего, это именно так. Разве вчера вечером
я сама на это не согласилась?
— Да.
Меня охватило предчувствие большой беды. Видно, все-таки придется вставать.
— Я отказываюсь быть в группе Дона, — сказала я. Она засмеялась, и
при других обстоятельствах ее смех можно было даже назвать добрым.
— Вы не можете отказаться, — сказала она. — Кто же тогда
будет готовить завтрак? Нельзя подводить остальных.
Я слишком устала, чтобы спорить с ней. Честно говоря, я уже слишком устала
даже для того, чтобы просто понять, что происходит, и разозлиться на это.
Сейчас имело значение только одно: если я не встану с постели, ко мне будут
плохо относиться. Но я непременно разыщу этого Дона, кто бы он ни был, и
доведу до его сведения свой отказ.
Я так замерзла и так хотела спать, что, вероятно, умерла бы от шока, если бы
меня заставили, скажем, принять душ. А еще я боялась зажечь свет, чтобы Чаки
не проснулась и не начала снова со мной разговаривать. Так что я в темноте
натянула на себя одежду, которую вчера вечером просто бросила на пол, и
поплелась в ванную, чтобы почистить зубы. Но там было занято. Пока я
дожидалась, когда ванная освободится, та сумасшедшая лунатичка с фонариком
появилась снова.
— Встали? Вот умница, — сказала она. — Извините, что пришлось
знакомиться с вами при таких обстоятельствах. Я — Моника, одна из ночных
медсестер.
Мне пришлось переложить зубную щетку в другую руку, чтобы поздороваться с
ней. Она показалась мне симпатичной и по-матерински доброй, то есть совсем
не похожей на мою маму.
Дверь в ванную наконец открылась, и в облаке запаха
Блю Стратос
выплыл
Оливер Сталин. На нем были только брюки, а на полном плече висело полотенце.
Можно было смело сказать, что он на девятом месяце беременности. Его
огромный, голый, поросший седыми волосами живот, казалось, живет своей
собственной жизнью. Оливер подмигнул мне и сказал:
Почистить перышки?
Ванная к вашим услугам
.
Неохотно побрызгав на себя водой, я потащилась вниз по лестнице. Я была
настроена очень решительно: отыскать этого самого Дона и выполнить тягостную
обязанность — отказаться от почетного права готовить завтрак.
Как только я вошла в убийственно холодную кухню, ко мне сразу бросился
плотный человечек средних лет в шлеме танкиста. У меня снова возникло
чувство, что я наглоталась галлюциногенов.
— Молодец девочка, встала... — запыхавшись, сказал танкист. —
На мне — пудинг, а вы займитесь сосисками, ладно?
— Вы — Дон? — удивленно спросила я.
— Ну а кто же еще? — с некоторым раздражением ответил он.
Я была смущена. Дон, оказывается, тоже пациент, я его видела вчера несколько
раз. Он был один из этих — в коричневых джемперах. Как же это вышло, что он
выбился в лидеры? Я была так удивлена, что спросила его об этом.
И он поведал мне то, о чем я уже и сама догадывалась. Все в лучших традициях
клиники Бетти Форд: пациенты Клойстерса делали большую часть хозяйственных
работ сами.
— Это — чтобы привить нам чувство ответственности и
взаимопомощи, — сказал он, беспокойно переминаясь с ноги на
ногу. — И я — главный в этой группе потому, что я здесь уже шесть
недель.
— А всего сколько групп? — спросила я.
— Четыре, — сказал Дон. — Завтраки — это мы. Еще есть ланчи,
обеды и ужины.
Я начала было объяснять ему, что не могу быть в этой группе. И вообще ни в
какой. У меня аллергия на работу по дому, и, кроме того, я вообще не больна.
И все, что надо знать про ответственность и взаимопомощь, я знаю. Но Дон
недослушал.
— Нам бы лучше поторопиться, — сказал он. — Они спустятся с
минуты на минуту, голодные, как волки. Пойду принесу яйца.
— Но...
— И следите за Эймоном, — спохватился он, — не то сожрет весь
бекон! — И он умчался прочь. — Очень неразумно назначать ОБЖ в
группу по завтракам, — бросил он через плечо.
— Что это такое — ОБЖ? — крикнула я ему вслед.
— Обжора, — ответил сдавленный голос.
Я обернулась и увидела Эймона. Не знаю, почему я раньше его не заметила. Он
ведь занимал половину кухни. А голос у него был сдавленный оттого, что он
набил рот хлебом, откусив добрую половину буханки.
— Донесете на меня? — Он смотрел на меня собачьими глазами и
поглощал кусок за куском.
— Донесу? — воскликнула я. — Зачем мне на вас доносить?
— Почему бы и нет? — Он казался уязвленным. — Вам следует
заботиться обо мне, помогать мне преодолеть вредные привычки. И я должен вам
помогать.
— Но вы — взрослый человек, — смущенно заметила я. — И если
вам хочется съесть кусок хлеба, которого хватило бы на целую семью... —
я сделала паузу и потрогала хлеб, — если вам нужен черствый кусок
хлеба, которого хватило бы на целую семью, то... это дело ваше.
— Хорошо же! — воскликнул он воинственно. — Тогда я съем.
Опять я невпопад! Я всего лишь хотела быть любезной.
— Ум-м! — Он метнул в меня победоносный взгляд, запихивая в рот
очередной кусок хлеба. — Сейчас еще один съем!
И он вызывающе принялся за вторую буханку. То есть на моей памяти она была
вторая. Сколько он успел их съесть до моего прихода, один бог знает. В
коридоре послышались шаги. Дон вернулся. За ним следовал Сталин, и у обоих в
руках была куча картонных контейнеров с яйцами.
— Эй, ребята... — Дон почему-то очень расстроился, увидев, что
хлеба больше нет.
Он в ярости повернулся ко мне:
— Что здесь происходит? Послушайте, Рейчел, он съел весь хлеб, не
осталось даже на тосты! — голос его становился все выше и выше и достиг
апогея на слове
тосты
. Оно было произнесено так, что стекла задрожали.
Я почувствовала себя больной, пришибленной, выбитой из колеи. И это отдых? Я
даже на работу так рано никогда не вставала. Если бы я знала, что хлеба
больше нет, я бы, наверно, остановила Эймона. Теперь все будут меня
ненавидеть...
— Извините, — пробормотала я, с трудом сдерживаясь, чтобы не
заплакать.
— Да ничего, — добродушно утешил меня Дон. — Его сам дьявол
не остановит.
— Извините, — повторила я, еще раз взглянула на Дона полными слез
глазами и захлопала мокрыми ресницами. Инцидент был исчерпан.
— Не беспокойтесь, — продолжал Дон. — Он каждое утро это
делает. Все уже привыкли, что тостов нет.
Потом он стал разбивать яйца в миску. Было еще слишком рано, чтобы спокойно
смотреть на тридцать три разбитых яйца. Мой желудок взбунтовался.
— Вам плохо? — встревоженно спросил Сталин.
— Конечно, ей плохо! — заявил Дон. — Ты что, не видишь,
идиот? Девушке плохо. Ради бога, дайте ребенку сесть!
Дон засуетился, забегал, поскользнулся на упавшем ломтике бекона, чуть не
сбил нас с ног, но в конце концов усадил меня на стул.
— Позвать медсестру? Эй, позовите медсестру! — велел он Сталину и
Эймону. — Сожмите голову ладонями... то есть, я хотел сказать,
коленями.
— Нет, нет, — слабо запротестовала я, — это просто яйца... К
тому же я недоспала...
— У вас часом не похмелье, а? — спросил Сталин.
Ну и вопрос! Дон был шокирован.
— Разумеется, у ребенка никакое не похмелье...
Он приблизил свое пухлое обеспокоенное лицо к моему:
— Ведь правда?
Я помотала головой.
— Вот видишь! — победоносно взглянул он на Сталина.
Позже я узнала, что Дону сорок восемь, что он
убежденный холостяк
и живет
с мамой. Признаться, узнав об этом, я ничуть не удивилась.
— А вы случайно не залетели? — спросил тогда Сталин. — Моя
Рита смотреть не могла на яйца, когда носила первых четверых.
— Нет, я не беременна.
— Откуда вы знаете?
— Просто знаю и все.
Не думает же он, что я буду обсуждать с ним свой менструальный цикл!
Итак, завтрак приготовили Дон, Эймон, Сталин и еще один паренек, которого я
видела сто лет назад, то есть вчера. Я же сидела на стуле, отхлебывала воду
из стакана и старалась глубоко дышать, чтобы не стошнило. Оказалось, что
парнишку зовут Барри. Это он вчера в столовой ругался с Сейди.
Перед самым завтраком я сообразила, что скоро увижу Криса, а между тем
совершенно не накрашена. Усталость, тошнота и пережитые унижения не помешали
мне обеспокоиться. Но только я собралась отползти к себе в комнату, чтобы
положить на лицо хоть немного румян и подкрасить глаза, как мне преградила
дорогу приветливая медсестра Моника. Вот-вот начнется завтрак, и я никуда не
уйду, пока он не кончится.
— Но... — слабо запротестовала я.
— Скажите мне, что вам нужно взять из вашей комнаты, и я
принесу, — предложила она с теплой, но весьма твердой улыбкой.
Разумеется, я не смогла сказать ей, что мне нужно. Мало ли что она подумает.
Так что я проскользнула в столовую, низко склонив голову, чтобы Крис не
разглядел моего лица без грима и не понял, какая я на самом деле
страшненькая. Весь завтрак я просидела, не поднимая головы.
Они все были такие жизнерадостные! И это несмотря на отсутствие тостов.
— Тостов нету? Опять? — засмеялся Питер.
Вероятно, он засмеялся бы, даже если бы услышал, что его дом сгорел до
основания и вся семья погибла в огне.
— Опять нету тостов, — заметил еще чей-то голос.
— Опять мы без тостов.
— Тосты снова накрылись, — новость поползла дальше вдоль стола.
— Эта жирная свинья Эймон! — с горечью пробормотал кто-то. Я с
удивлением поняла, что это Чаки.
Поскольку подавали тошнотворные яйца с беконом и сосиски, я почти ничего не
ела, что, безусловно, было к лучшему. Я чувствовала себя такой уставшей и
измочаленной, что только поздним вечером сообразила, что на завтрак не дали
никаких фруктов. Ни кусочка. Ни единого ушибленного яблока, почерневшего
банана, уж не говоря о богатом выборе тропических фруктов, на который я так
рассчитывала.
Я целый день не могла войти в колею. Меня мутило, кружилась голова, и
вообще, я так и не проснулась окончательно.
Мысли о Люке не оставляли ни на минуту. Я слишком устала для того, чтобы
четко сформулировать что-то, но боль, подобно зуммеру, постоянно сверлила
мозг. Все казалось странным и враждебным, словно я на другой планете.
После отвратительного завтрака мне пришлось отмывать от жира несколько
больших сковородок. Потом я все-таки добралась до своей комнаты и посвятила
минут двадцать макияжу. Руки не слушались.
При недосыпе у меня на лице проступают пятна красноватой сыпи. Их очень
трудно замазать. Даже если бы я наложила на эти места тонны тонального
крема, кожа все равно шелушилась бы, обнажая красноту. Несмотря на все
старания, цвет лица у меня был, как у покойницы.
Я спустилась вниз, изобразив на лице вымученную улыбку, и тут же нос к носу
столкнулась с Мисти О'Мэлли. У нее физиономия была весьма кислая и
совершенно не накрашенная. Мое лицо напоминало глазированное яблоко. Мы друг
друга стоили.
Ко мне подлетел Дон и схватил меня за рукав.
— Вы помыли руки? — взволнованно спросил он.
— Зачем?
— Потому что сейчас начнутся занятия по кулинарии! — заверещал он,
выпучив глаза. — По субботам, с утра — час хобби!
Иллюзия того, что все острые углы сглажены и к моим нуждам отнесутся с
пониманием, улетучилась. Я снова почувствовала себя глубоко несчастной. От
урока кулинарии до, например, плетения корзин и склеивания картонных
коробочек — один шаг.
— Это очень занятно, — сказал кто-то рядом, когда нас загнали в
кухню и выдали нам фартуки.
— Бетти вам понравится, — пообещал мне кто-то.
Бетти, преподавательница кулинарии, оказалась ослепительной блондинкой,
которая, видимо, пользовалась всеобщей любовью. Сталин, например, схватил ее
в объятия и закружил в вальсе.
— Дорогуша моя! — воскликнул он. Кларенс толкнул меня локтем в
бок.
— Ну разве она не прелесть? — прошептал этот полудурок. — Что
за чудесные волосы!
— Ну, начнем, пожалуй! — Бетти хлопнула в ладоши.
И мы уже собрались начать, когда вдруг вошел доктор Биллингс, поманил
пальцем Эймона, плотоядно поглядывавшего на кулек изюма, и увел его.
— Куда это он его? — спросила я Майка.
— Ему не разрешают печь, — пояснил Майк. — На прошлой неделе
он озверел и слопал целый тазик теста... Даже испечь не успели.
Видимо, ему больно было вспоминать об этом.
— На это смотреть было невозможно! — сказал он.
— Просто жуть! — согласился Сталин, передернувшись. —
Напоминало кормление зверей в зоопарке. Я потом ночь не спал.
— И где же он сейчас? — спросила я. Мне что-то не понравилась та
властность, с которой увели Эймона.
— Не знаю, — пожал плечами Майк. — Вероятно, занимается чем-
нибудь другим.
— Может, пиво варит, — предположил паренек Барри.
Это вызвало взрыв хохота. Они лупили себя по ляжкам и ржали:
— Пиво варит! Самое оно!
— Или... или... — Кларенс так хохотал, что не мог
договорить, — или дегустирует вина, — ему наконец удалось
закончить фразу.
Коричневые джемперы бились в конвульсиях. Они просто визжали от радости. Им
приходилось держаться друг за друга, чтобы не упасть.
— А я бы съел миску теста, если бы мне за это разрешили дегустировать
вина, — хрюкнул Майк.
Новый приступ истерического хохота.
Я не смеялась. Я мечтала лечь и заснуть надолго. И еще мне совсем не
улыбалось что-нибудь выпекать. Они радостно смеялись и подкалывали друг
друга, а мне хотелось умереть. Я, конечно, слышала, о чем они говорят, но их
голоса как будто доносились издалека.
— Я испеку потрясающий хлеб, такой, какой я ел в Исламабаде, —
пробормотал едкий Фергус.
— А у тебя есть какие-нибудь экзотические специи? — спросил
Винсент.
— Нет, — признался Фергус.
— Ну тогда это будет совсем не тот хлеб, что ты ел в Тимбукту.
Фергус отвернулся, глаза его стали абсолютно пустыми.
— Видела бы меня сейчас моя женушка! Ах-ха-ха! — громыхал Сталин,
отмеряя нужное количество сахарного песку. — Я дома даже чайник ни разу
не вскипятил.
— Не удивительно, что она держала тебя в черном теле, — послышался
голос Мисти О'Мэлли.
Все зашушукались:
О, Мисти пришла!
, но весьма добродушно. Только
агрессивный Винсент заметил:
— Это не потому, что он не готовил, а потому, что он ей ребра ломал.
У меня зазвенело в ушах, мне показалось, что я сейчас потеряю сознание. Нет,
этого быть не может! Сталин — такой милый, дружелюбный человек. Он не мог
никому ребра ломать. Должно быть, Винсент шутит. Но на сей раз никто и не
подумал засмеяться. Все замолчали. Прошло довольно много времени, прежде чем
разговор возобновился. Сталин же не произнес больше ни слова.
Меня по-прежнему мутило. Как после качки на корабле. К счастью. Бетти была
со мной очень мила. Она спросила, что я хотела бы приготовить.
— Что-нибудь попроще, — пробормотала я.
— Как насчет булочек с кокосом? Их можно испечь с закрытыми глазами.
Это мне как раз подходило.
— Я думал об этом блюде всю неделю, — сияя, заявил Майк и указал
на картинку в поваренной книге, — это татин.
— А что это такое? — поинтересовался Питер.
— Такое французское блюдо.
Перевернутый пирог
с яблоками.
— А что, нельзя его сделать неперевернутым? — поинтересовался
Питер и громко расхохотался, как будто сказал что-то очень смешное.
Бетти прохаживалась по кухне: там поможет, здесь подскажет. (
Хватит масла,
Майк, а то у вас будет плохо с сердцем
,
Нет, Фергус. Вам придется
воспользоваться обычной духовкой. Правила пожарной безопасности не позволяют
нам выпекать хлеб между двух кирпичей. Мне тоже очень жаль, что он будет не
настоящий". Нет, извините, но нет! Нет, Фергус, я вовсе не давлю на вас.
Нет, я ничего не имею против наркоманов. Чтоб вы знали, я даже один раз
попробовала покурить травку. Нет, нет, я затягивалась!
)
И как ни ужасно я себя чувствовала, было что-то успокаивающее и
умиротворяющее в просеивании муки и отмеривании сахарного песку и кокосовой
стружки (как это называет моя мама), в разбивании яиц (с паузами, чтобы
похихикать над очередной шуткой), перемешивании всего этого в миске,
раскладывании полученной клейкой массы по формочкам с выдавленными в них
веточками остролиста. Я вспомнила, как маленькой девочкой помогала маме. Она
тогда еще что-то пекла.
Я старалась держаться подальше от Криса, потому что знала, что он отшатнется
от меня, если увидит вблизи мое лицо трупного цвета с красными пятнами.
После нашего вчерашнего вечернего разговора мне стало гораздо легче
противостоять тягостным мыслям о Люке. Ведь если другой мужчина стремится со
мной общаться, значит, я не такая никчемная, как мне пытался внушить Люк. Я
исподтишка наблюдала за Крисом, который замешивал тесто, намереваясь выпечь
простой серый хлеб. Я вздохнула: если бы он такими же движениями ласкал мою
грудь!
Один раз я заметила, что он разговаривает с Мисти О'Мэлли, и, видимо, она
сказала что-то забавное, потому что он засмеялся. Его смех и голубая вспышка
его взгляда просто обожгли меня. Это я должна была рассмешить его! Я
испытала жгучую ревность, почувствовала себя отвергнутой, тут же вспомнила о
том, что меня бросил Люк, и депрессия вновь накатила на меня и потащила за
собой вниз.
После урока кулинарии был ланч, потом — фильм о пьяницах, потом чай. Все это
я воспринимала, как дурной сон.
Что я здесь делаю? Этот вопрос периодически вспыхивал у меня в мозгу. И
всякий раз я гасила его, напомнив себе о знаменитостях, очистке организма и
общем великолепии Клойстерса. Но не успевала я толком порадоваться своей
необыкновенной удаче, как мой взгляд недоуменно упирался в какого-нибудь
невзрачного мужчину среднего возраста или в желтую обшарпанную стену, утопал
в густом тумане сигаретного дыма, в тусклости всего окружающего, и все это
снова возвращало меня к тому же вопросу: Что я здесь делаю?
Все равно что
носить обувь на скользкой подошве: шаг вперед — два шага назад.
Я продолжала думать, что как только закончу делать то, что сейчас вынуждена
делать, займусь чем-нибудь стоящим. Но из этого ничего не получалось. Как
только заканчивалось одно никчемное занятие, тут же начиналось другое. У
меня не хватало сил противостоять этому. Куда легче просто следовать за
стадом.
И еще у меня в голове все время вертелась какая-то мысль, которую я никак не могла поймать за хвост.
Днем ко мне подошел симпатичный молодой человек, которого я прежде не
видела.
— Как жизнь? — спросил он. — Меня Нейлом звать. Я тоже в
группе Джозефины. А вчера я к зубному ходил.
Вообще-то я бы не стала тратить время на общение с кем бы то ни было, кто
представляется: Меня Нейлом звать
. Но что-то в нем было такое, что сразу к
нему располагало. Приветливый, улыбчивый и очень молодой. Я сделала над
собой усилие, немного распрямилась и поговорила с ним. Хотя поняла, что он
женат, еще до того, как увидела обручальное кольцо у него на пальце. Дело,
вероятно, было в его брюках и джемпере. Чувствовалось, что их недавно
стирали и гладили. Меня обдало холодком разочарования.
— Ну и как вам тут, среди этих дефективных? — он выразительно
обвел глазами собравшихся в комнате мужчин в коричневых джемперах.
Мне стало тепло и уютно. Наконец-то! Хоть один нормальный человек!
— Они ничего, — хихикнула я, — для дефективных, конечно.
— А как вам показалась Джозефина?
— Жутковатая особа, — призналась я.
— Тоже клинический случай, — кивнул он. — Вкладывает свои
мысли людям в головы и заставляет своих пациентов сознаваться в том, чего
они не совершали.
— Правда? То-то я смотрю, она странная ка
...Закладка в соц.сетях
