Жанр: Любовные романы
Каникулы Рейчел
...то мои груди оказались на свободе. Улыбаясь и крепко держа
меня за руки, чтобы я не могла двигаться, он принялся играть с моими
сосками. Он дотрагивался до них своим членом, заставляя меня вибрировать от
желания.
— Давай же! — не выдержала я.
— Что давай? — с самым невинным видом спросил он.
— Как ты хочешь это сделать?
— Что сделать?
— Ты знаешь! — взмолилась я, выгибаясь дутой.
— Скажи мне, — злорадно улыбнулся он.
— Ты, негодяй! Ну, пожалуйста!
И тогда он сорвал с меня остатки одежды. Я кончила почти сразу, как он вошел
в меня. Это длилось и длилось, снова и снова. Никогда не знала, что так
бывает. Я вцепилась в его плечи, полностью парализованная, содрогающаяся,
подхваченная волной наслаждения. Потом его дыхание стало хриплым и
прерывистым, он застонал.
О, Рейчел! — жалобно пробормотал он,
запустив пальцы в мои спутанные волосы. — О, Рейчел!
Потом наступила тишина. Он был весь покрыт гусиной кожей и лежал на мне,
уткнувшись лицом мне в шею. Люк приподнялся на локтях и долго смотрел на
меня. Потом улыбнулся широкой, чудесной, в высшей степени умиротворенной
улыбкой.
— Рейчел, детка, — произнес он, — кажется, я люблю тебя.
7
— Ну, вот и Клойстерс. — Папа сбавил скорость (что было довольно
трудно сделать, потому что он ехал всю дорогу из Дублина со скоростью
двадцать миль в час, и это ужасно раздражало Хелен) и указал на
раскинувшуюся перед нами долину. Мы с Хелен присмотрелись. Молча созерцая
выцветший зимний пейзаж с домом в готическом стиле, я почувствовала комок в
горле.
— Веселенький домишко, — одобрительно заметила Хелен.
Честно говоря, я была несколько встревожена. Неужели это здание непременно
должно выглядеть, как приют? Дом, и сам по себе мрачный, был к тому же
обнесен высокой каменной стеной с высаженным вдоль нее вечнозеленым
кустарником. Я не удивилась бы, если бы заметила летучих мышей, кружащих
вокруг башенок при свете полной луны, хотя было всего одиннадцать часов утра
и никаких башенок на крыше не наблюдалось.
— Клойстерс, — пробормотала я и постаралась скрыть свое волнение
за мрачной шуткой, — здесь-то меня и поджидает Немезида.
— Немезида? — с интересом спросила Хелен. — А что она поет?
Хотя, подумала я, стараясь не слушать свою сестрицу, в этом здании есть какое-
то своеобразное суровое очарование. Нельзя же, чтобы клиника выглядела как
фешенебельный отель, даже если внутри она таковым является. Никто не стал бы
принимать ее всерьез.
— А она хорошенькая, эта Немезида? — не отставала Хелен.
Замечательно вдруг оказаться за городом, внушала я себе, упорно отказываясь
слышать ее. Только представьте: чистый воздух, простая жизнь, возможность
отдохнуть от суеты и толчеи большого города!
— А она давно здесь? Или только... — не унималась Хелен.
И тут наконец дало себя знать мое волнение.
— Заткнись! — заорала я.
Я вообще не хотела, чтобы Хелен ехала с нами, но она настаивала, ее ужасно интересовали поп-звезды.
Хелен грозно посмотрела на меня, и папа поспешил вмешаться:
— Полегче, Хелен, — предупредил он. Молния сверкнула, но гром не
грянул.
— Ладно, — великодушно ответила Хелен. — В конце концов, не
каждый день ее закатывают в дурдом.
Выйдя из машины, мы с Хелен произвели беглый осмотр местности в поисках
свободно разгуливающих знаменитостей. Папа, разумеется, такими вещами не
интересовался. Однажды ему случилось пожать руку футболисту Джеку Чарлтону,
и с этим уже ничто не могло сравниться. Он потрусил впереди нас к серым
каменным ступенькам, ведущим к тяжелой деревянной двери. Мы с ним почти не
разговаривали, но, по крайней мере, он приехал сюда со мной. Мама не только
сама отказалась, но и Анне запретила. По-моему, она испугалась, что они
загребут и Анну тоже. Особенно после того, как Хелен поклялась, что сама
недавно читала, что в Клойстерсе введен специальный тариф на февраль:
Двое
— за одну цену
.
Входная дверь была тяжелая, прочная, деревянная и открывалась с трудом, что
придавало нашему прибытию некую торжественность. Войдя, я с удивлением
обнаружила, что мы в современном офисе. Ксероксы, телефоны, факсы,
компьютеры, тонкие перегородки, на стене плакат:
Не обязательно быть в
прошлом наркоманом, чтобы работать здесь, но это помогает
. А может, я это
потом сама придумала.
— Доброе утро, — поздоровалась с нами яркая молодая женщина.
Женщина, похожая на шампанское: волосы — светлые, вьющиеся, улыбка —
открытая, но не настолько, чтобы показаться искусственной. В конце концов, с
чего ей так уж радоваться нашему приходу?
— Я — Джек Уолш, — представился папа. — Это моя дочь Рейчел.
Мы договаривались на сегодня. Это Хелен, но не обращайте на нее внимания.
Женщина нервно стрельнула глазами в направлении Хелен. Должно быть, ей еще
не приходилось находиться в одной комнате с девушкой красивее себя. Впрочем,
она скоро собралась и заставила себя улыбнуться нам с папой профессионально
сочувственной улыбкой.
— У нее... некоторые проблемы... Наркотики, знаете ли, — выдавил
папа.
— А-а, да, — кивнула женщина. — Вас ждет доктор Биллингс.
Сейчас я скажу ему, что вы приехали.
Она позвонила доктору Биллингсу, широко улыбнулась папе, печально — мне,
метнула желчный взгляд в сторону Хелен и сказала:
— Он будет через минуту.
— Ведь еще не слишком поздно? — спросил папа. — Я имею в
виду: для Рейчел? Ей ведь можно помочь?
Девица слегка задергалась.
— Это вопрос не ко мне, — быстро ответила она. — Доктор
Биллингс проведет обследование, и только он уполномочен решать...
У меня сжалось сердце. Он спрашивает эту девчонку, можно ли мне помочь? И
это мой отец, который всегда считал, что сам все знает лучше всех! Неужели
это я довела его до такого состояния?
В ожидании доктора Биллингса я взяла со стола глянцевый проспект
Клойстерс.
Среди древних холмов Уиклоу...
. На какой-то миг мне показалось, что я читаю
этикетку на бутылке с минеральной водой.
Доктор Биллингс оказался ужасно похож на актера Джона Клиза. Ростом в восемь
футов и почти лысый. Ноги у него росли от ушей, зад следовал сразу за шеей,
брюки доходили лишь до середины икры, а из-под них виднелось дюймов шесть
белых носков. Он был похож на сумасшедшего. Позже я узнала, что он психиатр,
и это мне все объяснило.
Под сдавленное хихиканье Хелен он со мной
побеседовал
. Беседа состояла в
том, что он всех нас убедил: я достаточно плоха, чтобы быть принятой в
Клойстерс. Он подолгу пристально смотрел на меня, тянул свое
гм-м
и
прилежно записывал все, что я говорила. Я была несколько разочарована,
обнаружив, что он не курит трубку.
Он расспрашивал меня о наркотиках, которые я принимала, и я старалась
отвечать правду. Вернее, что-то похожее на правду. Странно, но количество и
качество принятого мною звучало гораздо более внушительно без контекста,
поэтому я постаралась все несколько смягчить. То есть я-то знала, что вполне
могу контролировать прием наркотиков, но у него могло создаться другое
впечатление. Он записывал что-то на карточке и повторял:
Да, да, теперь я
вижу, что у вас серьезные проблемы
.
Мне вовсе не хотелось этого слышать. Особенно если учесть, что я привирала с
цифрами, несколько занижая их. В общем, мне было несколько не по себе, пока
я не вспомнила, что моя наркомания позволит этому заведению заработать семь
тысяч фунтов.
Потом доктор Биллингс сделал то, чего я ожидала от него с той самой секунды,
как он вошел. Он положил сцепленные руки на стол и хрустнул пальцами, а
потом, подавшись вперед, сказал:
— Да, Рейчел, совершенно очевидно, что вы страдаете хронической
наркоманией и еще... а также... и кроме того...
Итак, я была принята. Потом он прочел мне лекцию об этом заведении.
— Никто не принуждал вас приехать сюда, Рейчел. Вас не запирают здесь
насильно. Может быть, вам уже приходилось бывать в каких-нибудь клиниках?
Какая наглость! Я энергично замотала головой.
— Дело в том, что многие из тех, кто попадает к нам, уже где-то
побывали, — продолжал он. — Но в любом случае, если уж вы
согласились прийти сюда, то вам придется соблюдать кое-какие наши условия.
Что? Условия? Что еще за условия?
— Обычный курс лечения у нас — два месяца, — сказал он. —
Иногда люди хотят уйти раньше, но, поступив к нам, они должны провести у нас
не менее трех недель. По истечении этого срока вы свободны, если только мы
не сочтем, что лучше задержать вас здесь ради вашего же блага.
В моем сознании проскользнуло что-то вроде мрачного предчувствия. Я вовсе не
была против провести здесь три недели. Я даже ничего не имела против двух
месяцев. Мне просто не понравился его тон. Почему он говорит об этом так
серьезно? И почему, интересно, люди иногда хотят уйти раньше?
— Вы меня поняли, Рейчел? — спросил он.
— Да, доктор Клиз, — пробормотала я.
— Биллингс. — Он нахмурился, склонился над моей карточкой и что-то
туда записал.
— Да, Биллингс, — поспешила я исправиться. — Конечно,
Биллингс.
— Мы никого не принуждаем, — продолжал он. — Мы не принимаем
тех, кто не хочет, чтобы им помогли. Мы рассчитываем, что вы сами поможете
нам.
Такая перспектива мне тоже не понравилась. Мне бы хотелось легкого, ни к
чему не обязывающего отдыха. Со мной не было бы никаких проблем. Но и ко мне
не должно быть никаких претензий. От меня в Нью-Йорке постоянно что-то
требовали, вот я и приехала сюда отдохнуть от всего этого. Доктор Биллингс
между тем предпринял очередную атаку.
— Рейчел, — он пристально посмотрел мне в глаза, — вы сами
признаете, что у вас проблемы? Вы хотите, чтобы мы помогли вам избавиться от
ваших вредных привычек?
Я решила, что иногда полезно и соврать. Пока я еще не представляла,
насколько это полезно. Черт с ними, подумала я, поежившись. Ради того, чтобы
читать журналы, лежать в джакузи, ходить в тренажерный зал и солярий... Ради
стройных бедер, плоского живота, чистой упругой кожи... Ради общения со
знаменитостями. Ради того, чтобы Люк сходил с ума от тоски по мне. Ради
триумфального возвращения в Нью-Йорк.
Доктор Биллингс между тем продолжал излагать свои требования:
— Посетители — в воскресенье днем, но не раньше, чем через неделю после
поступления. Разрешены два звонка в неделю.
— Но это же варварство! — возмутилась я. — Всего два звонка!
В неделю?
Обычно я делала два звонка в час. Мне нужно было поговорить с Люком да и еще
много с кем. А если я опять попаду на автоответчик, это будет считаться как
звонок? А если он вообще бросит трубку? Это ведь не будет считаться?
Доктор Биллингс еще что-то записал в мою карточку и внимательно посмотрел на
меня:
— Очень интересный выбор слов, Рейчел. Варварство? Почему вы сказали
именно
варварство
? Что вы имели в виду?
О нет, только не это! Я тут же приготовилась осторожно обходить
расставленные ловушки. Знаю я ваши психоаналитические штучки! Я — не то что
ваши пришибленные придурки. Я, знаете ли, жила в Нью-Йорке, уступающем по
количеству шизиков только Сан-Франциско. Я сама могу провести с вами сеанс
психоанализа.
Честно говоря, я с трудом удержалась от соблазна пристально посмотреть в
глаза доктору Биллингсу и спросить его:
— Думаете, угрожаю?
Вместо этого я мило улыбнулась и ответила:
— Ничего. Ничего я не имела в виду. Два звонка в неделю? Прекрасно!
Он был явно раздосадован, но что он мог поделать!
— Вам придется совершенно воздержаться от препаратов, которые могли бы
влиять на ваше настроение, пока вы находитесь здесь, — продолжал он.
— Значит ли это, что я не смогу выпить вина за обедом? — я не
успела вовремя прикусить язык.
— Что? — вскинулся он. — Вы любите выпить? И много пьете?
— Нет, что вы! — сказала я, хотя обычно никогда не говорю
Нет,
что вы!
— Просто спросила.
Черт подери! — с досадой подумала я. — Слава богу, что я
захватила с собой валиум
.
— Нам придется проверить ваш чемодан, — сказал он. — Надеюсь,
вы ничего не имеете против?
— Разумеется, нет, — любезно улыбнулась я. Хорошо, что я положила
валиум в сумочку.
— И вашу сумочку, конечно, — добавил он. О, нет!
— Э-э... да, конечно. — Я очень старалась сохранять
спокойствие. — Но... могу я сначала сходить в туалет?
Он посмотрел на меня понимающим взглядом, который очень мне не понравился.
— По коридору налево, — сказал он.
С бешено колотящимся сердцем я бросилась в туалет и захлопнула за собой
дверь. Я металась по маленькой кабинке, лихорадочно ища, куда бы спрятать
свой бесценный пузырек, и лучше бы подальше, чтобы потом поближе взять. Но
было некуда. Ни ведра, ни корзины для использованной бумаги, никаких ниш и
углублений. Стены были гладкими и ровными, пол — абсолютно чистым. Наверно,
они специально все устроили так, чтобы здесь ничего нельзя было спрятать
(позже я узнала, что так и было).
Они здесь все параноики, подумала я в бессильной злобе. Хреновы параноики,
долбанные, хреновы параноики, мать их... Я беспомощно стояла со своим
пузырьком в руках. Голова моя была совершенно пуста. На меня накатывал то
жуткий гнев, то дикий страх. Я должна как-то избавиться от пузырька.
Главное, чтобы меня не поймали с наркотиками, пусть даже и несерьезными,
мягкими.
Сумочка! Можно положить таблетки в сумочку! Нет, минутку, я же потому и стою
в сортире с пузырьком, вся в поту, что как раз не могу положить таблетки в
сумочку.
Я тупо огляделась, втайне надеясь, что все-таки не заметила чего-то при
осмотре туалета. Увы! Выходило, что надо любыми путями избавляться от
таблеток. И поскорее. Доктор Биллингс, должно быть, уже интересуется, что
это я так долго тут делаю, а мне не хотелось, чтобы он подумал обо мне
плохо. По крайней мере, пока. То есть, конечно, рано или поздно это
случится, как это всегда со мной случается, но сейчас — еще слишком рано,
даже для меня...
Меня прервал внутренний голос. Он настоятельно посоветовал мне поторопиться
и по возможности замести все следы. Не верю, что все это происходит со мной,
подумала я, вспотевшими от волнения руками срывая этикетку с пузырька. Я
чувствовала себя преступницей.
Этикетку я выбросила в унитаз и туда же, испытав короткую, но мучительную
судорогу потери, отправила белый ручеек таблеток. Нажав на спуск, я была
вынуждена отвернуться. Как только таблетки исчезли в черной дыре, я
почувствовала себя совершенно беззащитной, будто раздетой. Но нельзя было на
этом зацикливаться. У меня были дела поважнее. Что мне, например, делать с
пустым пузырьком? Нельзя же оставить его здесь, — кто-нибудь найдет и
повесит на меня. Окна, чтобы выбросить пузырек, не было. Лучше взять его с
собой, подумала я, и постараться избавиться от него позже. Сумочка! Ах, нет,
я опять забыла, что нельзя в сумочку! Лучше спрятать пузырек на себе и
надеяться — я нервно усмехнулась, — что лично обыскивать не будут.
Я похолодела: они вполне могут обыскать меня! Вон как внимательно они
отнеслись к моим вещам. Ну вот что, я буду протестовать, если они вздумают
обыскать меня, подумала я. Да как они смеют!
Кстати, а где, интересно знать, мне его спрятать? Пальто осталось в
приемной, а карманов у меня больше нет. В отчаянии я задрала джемпер и
засунула пузырек за бюстгальтер, между грудями. Но это оказалось больно,
ведь вся грудь у меня была в синяках и ссадинах, и я вытащила пузырек. Потом
я попыталась спрятать его в одной из чашечек бюстгальтера, но тогда его
очертания становились отчетливо видны под моим облегающим джемпером из
ангоры (
моим
— это так, фигура речи. Вообще-то, это был джемпер Анны), и
мне снова пришлось его вынуть.
Ничего другого не оставалось. Мне было больше некуда его положить, и я
засунула его в трусы. Стекло неприятно холодило кожу. Я чувствовала себя
ужасно глупо, но, сделав пару шагов, ощутила, что пузырек на месте. Ура!
Я чувствовала себя почти хорошо, пока не решила посмотреть на себя со
стороны. То, что я увидела, мне совсем не понравилось. Как же я докатилась
до этого? Ведь я живу в Нью-Йорке, я молода, независима, ослепительна,
удачлива! Ведь мне вовсе не двадцать семь, и я не безработная, меня не
принимают за наркоманку, и я не в психушке у черта на куличках, в туалете, с
пузырьком из-под валиума в трусах?
Бедняги, — сочувственно подумала я, глядя на алкоголиков и наркоманов,
поедавших свой ланч за длинным деревянным столом. — Бедные, бедные
уроды!
Теперь я была одной из них.
Мне сделали анализ крови, трусы не обыскивали, сумку и чемодан обыскали, но
не обнаружили ничего недозволенного, папа и Хелен ушли, весьма сдержанно
попрощавшись (
Ради бога, веди себя хорошо. Я приеду в воскресенье, через
неделю
, — сказал папа.
Пока, псих, присмотри тут кого-нибудь
приличного для меня
, — сказала Хелен).
Увидев, как папина машина трогается со стоянки, я поздравила себя с тем, что
сохраняю полное спокойствие и даже не подумала о наркотике. Да, наркоманка,
нечего сказать! Доктор Биллингс прервал мое наблюдение за родственниками,
сообщив, что другие
клиенты
, как он назвал их, уже собрались на ланч.
Сообщая мне все это, он не видел, как Хелен через заднее стекло строила
рожи, копируя его.
— Идите поешьте, — предложил мне доктор, — а потом я покажу
вам вашу комнату.
Я почувствовала легкое волнение, ожидая увидеть за ланчем каких-нибудь
звезд. Хоть Хелен и утверждала, что богатые и знаменитые питаются отдельно
от обыкновенных людей, у меня в желудке как будто лягушка завозилась.
Разумеется, стоило посмотреть и на обычных алкоголиков и наркоманов, а также
на отвратительных обжор, и на приверженцев азартных игр, и других клиентов.
И я поспешила за доктором Биллингсом в столовую, где он представил меня
остальным, сказав:
— Леди и джентльмены, позвольте представить вам Рейчел.
Ко мне повернулось множество лиц, все дружно сказали:
Привет
. Окинув их
взглядом, я не обнаружила никого, похожего на звезду. Жаль. Однако никто не
напоминал и персонажей из фильма
Пролетая над гнездом кукушки
. Тем более
жаль.
Алкаши показались мне весьма дружелюбными. Они стали бурно сдвигаться за
столом, чтобы дать мне место. Внимательно осмотрев помещение, я нашла его
очень непрезентабельным. Впрочем, очень возможно, что дизайнер имел в виду
нечто сияющее и роскошное, но все это было воплощено в жизнь в какой-то
издевательской постмодернистской манере. И, разумеется, не обошлось без
линолеума. Видимо, он опять в моде. Впрочем, коричневые
шашечки
на полу
выглядели так, будто они здесь от сотворения мира.
Я окинула взглядом своих сотрапезников. Всего здесь было около двадцати
клиентов
, из них человек пять — женщины. Толстяк справа от меня энергично
отправлял пищу в рот. Может, он патологический обжора? Молодой толстяк слева
от меня представился Дейви.
— Привет, Дейви, — с достоинством улыбнулась я. Не было никаких
причин воротить нос. Конечно, надо держать дистанцию, но я буду неизменно
вежлива и приятна в общении, решила я. В конце концов, их жизнь и так убога
и полна унижений. Зачем мне еще больше портить ее?
— Почему вы здесь? — спросил он.
— Наркотики, — ответила я с коротким смешком, как бы приглашающим
и его посмеяться:
Вы бы могли про меня такое подумать?
— А еще? — с надеждой спросил Дейви.
— Больше ничего, — удивленно ответила я. Он разочарованно
уставился в свою тарелку, в которой высились горы турнепса и картошки и
красовались несколько отбивных.
— А вы почему? — решила спросить я из чистой вежливости.
— Азартные игры, — мрачно ответил он.
— Алкоголь, — сказал мужчина, сидящий рядом с ним, хотя его я не
спрашивала.
— Алкоголь, — повторил следующий.
Я запустила какую-то цепочку. Я поняла: стоило спросить у кого-нибудь, с чем
он сюда попал, и срабатывал принцип домино, то есть все считали своим долгом
по очереди сообщить тебе свой диагноз.
— Алкоголь, — сказал следующий мужчина, которого я уже не могла
видеть.
— Алкоголь, — сказал следующий.
— Алкоголь, — повторил следующий.
— Алкоголь, — раздался слабый голос с другого конца стола.
— Алкоголь, — обладатель этого голоса, кажется, сидел поближе.
— Алкоголь, — сказал человек, сидевший напротив меня.
— И наркотики, — добавил следующий, — не забудь, Винсент,
выяснилось, что у тебя и с наркотиками проблема.
— Отлипни, ты, педофил, — злобно ответил тот, что сидел напротив
меня. — Кто бы говорил, Фредерик, только не ты, эксгибиционист.
Никто из присутствовавших и бровью не повел. Совсем как у нас дома за
обедом.
Интересно. Фредерик и в самом деле педофил и эксгибиционист? Но этого мне не
суждено было узнать. Пока.
— Алкоголь, — продолжил перекличку следующий.
— Алкоголь.
— Алкоголь.
— Наркотики, — послышался женский голос.
Ага, наркотики! Я чуть шею не вывихнула, пытаясь хорошенько разглядеть
женщину. Ей было около сорока. Может быть, домохозяйка, пристрастившаяся к
транквилизаторам. На какую-то секунду у меня мелькнула мысль: ну вот, будет
с кем словом перемолвиться.
— Наркотики, — сказал мужской голос.
Я посмотрела на его обладателя, и сердце мое забилось чаще. Он был молод. Он
был единственный
клиент
моего возраста. И он был симпатичный. Или, может,
показался мне симпатичным по сравнению с этой толпой лысых, толстых,
безусловно непривлекательных — хотя, возможно, все они были очень милые люди
— мужчин, собравшихся за этим столом.
— Наркотики, — раздался следующий мужской голос.
Но этот был одно сплошное недоразумение. Выпученные глаза и зачесанные назад
волосы.
— Алкоголь.
— Еда.
— Еда.
Итак, каждый представился мне. То есть каждый сообщил, с чем он сюда
пожаловал. Соотношение алкоголиков и наркоманов составило примерно четыре к
одному, а в нагрузку — несколько обжор. Игрок был только один — Дейви. Не
удивительно, что он сразу потерял ко мне интерес, поняв, что я ему не
товарищ.
Толстая женщина в оранжевом переднике шмякнула передо мной тарелку с
отбивной и шпинатом.
— Спасибо, — вежливо поблагодарила я. — Вообще-то я
вегетарианка.
— Ну и что? — Она изогнула губу на манер Элвиса Пресли.
— Я не ем мяса, — объяснила я, несколько встревоженная ее
агрессивным поведением.
— Тогда приступайте, — заявила она.
— Простите... что? — переспросила я, начиная нервничать.
— Будете есть то, что дадут, — угрожающе произнесла она. — У
меня нет времени на всю эту ерунду: что вы там едите, а чего не едите, или
от чего вас тошнит, а от чего не тошнит. Я не собираюсь это выслушивать. А
если поймаю на кухне, когда будете искать, где я прячу желе, вылетите отсюда
в два счета.
— Оставь ее, Сейди, — сказал мужчина, сидящий по диагонали от
меня. Я тут же почувствовала к нему горячую признательность, несмотря на
внешность боксера-профессионала и, что было гораздо хуже, курчавые коротко
остриженные волосы — прическа в стиле римских императоров. — Она здесь
из-за наркотиков, а не из-за еды. Отцепись от нее.
— Ах, простите, мисс! — Сейди поспешила извиниться. — Вы
очень худенькая, вот я и подумала, что вы тоже из этих, которые не жрут ни
черта, они у меня уже в печенках сидят. Если бы эти придурки знали, что
такое настоящий голод, они давно бы бросили кочевряжит
...Закладка в соц.сетях
