Жанр: Любовные романы
Каникулы Рейчел
...bsp;— Бриджит замолчала, и слеза упала ей на тыльную
сторону ладони. Она судорожно сглотнула и заморгала. — Тогда я просто
решила, что она мелет чепуху. Я была так зла на тебя, что и подумать не
могла, что сама в чем-то виновата.
— Ты ни в чем не виновата.
— Но она была права! — продолжала Бриджит, как будто не слыша
меня. — Хоть я и злилась на тебя, мне иногда было приятно, что ты не в
состоянии держать себя в руках. Чем хуже вела себя ты, тем лучше я думала о
себе. Прости меня! — и она громко разрыдалась.
— Не говори глупостей, Бриджит, — сказала я, изо всех сил стараясь
не расплакаться тоже. — Я — наркоманка. Ты жила с наркоманкой. Должно
быть, это сущий ад. Я только сейчас понимаю, как тяжело тебе приходилось.
— Я не должна была поступать с тобой так жестоко, — всхлипывала
она. — Это было нечестно.
— Прекрати, Бриджит! — прикрикнула я на нее. Она даже удивилась и
от удивления перестала плакать. — Мне очень жаль, что ты чувствуешь
себя виноватой. Если тебе это поможет, то все, что ты тогда сказала обо мне
в Клойстерсе...
Она виновато моргнула.
— ...в общем, ты не могла бы сделать для меня больше. И я тебе
благодарна.
Она яростно затрясла головой. Тогда я повторила свои слова еще раз. Она
снова не согласилась. И я снова повторила ей то же самое.
— Ты, правда, так думаешь? — спросила она.
— Да, я, правда, так думаю, — мило улыбнулась я. И я действительно
так думала, вот что я поняла.
И тогда она мне улыбнулась, мол, все забыто, и напряженность, существовавшая
между нами, ослабла.
— У тебя действительно все в порядке? — застенчиво спросила она.
— Все отлично, — честно ответила я.
Мы немного помолчали. Потом она осторожно поинтересовалась:
— А ты не скрываешь, что была... наркоманкой?
— Ну, я, конечно, не останавливаю прохожих на улице, чтобы рассказать
им об этом. Но если об этом заходит речь, то нет, не скрываю.
— Как, например, на этих ваших собраниях?
— Точно.
Она придвинулась ко мне поближе, глаза ее засверкали:
— Это немного похоже на
Когда мужчина любит женщину
, где Мег Райан
вдруг при всем честном народе заявляет, что она алкоголичка, правда?
— Один к одному. Правда, в финале ко мне не бежит Энди Гарсиа.
— Ну и тем лучше, — лукаво улыбнулась Бриджит. — Он
противный.
— На ящерицу похож, — согласилась я.
— На довольно симпатичную ящерицу, — уточнила она, — но
ящерица все-таки есть ящерица.
На несколько секунд мне показалось, что вообще ничего не произошло. Мы
словно вернулись назад в прошлое, туда, где были лучшими подругами, и умели
даже мысли друг друга угадывать.
Потом Бриджит встала.
— Я, пожалуй, пойду, — смущенно сказала она. — Надо собирать
вещи.
— Когда ты уезжаешь?
— Завтра.
— Спасибо, что зашла.
— Спасибо, что была добра ко мне, — ответила она.
— Нет, это тебе спасибо.
— Не собираешься обратно в Нью-Йорк? — спросила она.
— В обозримом будущем — нет. Я проводила ее до двери.
— Пока, — сказала она дрожащим голосом.
— Пока, — ответила я, и мой голос тоже готов был сорваться.
Она открыла дверь и уже занесла ногу за порог. Потом вдруг обернулась,
обняла меня, и мы крепко 1грижались друг к другу. Я чувствовала, что она
плачет. Я готова была отдать все на свете за то, чтобы повернуть время
вспять. Чтобы все было как раньше.
Мы стояли так долго-долго, потом Бриджит чуть отстранилась и поцеловала меня
в лоб. И мы снова обнялись. А потом она вышла в холодную ночь. Мы не
пообещали друг другу, что увидимся. Может, и не увидимся. Но теперь я знала,
что у нас все хорошо. И это вовсе не значило, что мне не было горько. Я
плакала два дня. И не хотела видеть ни Нолу, ни Джини, ни Глотку, просто
потому, что они не были Бриджит. Мне не хотелось больше жить, раз мне нельзя
было больше жить вместе с Бриджит.
Мне казалось, что это никогда не пройдет. Но это прошло. Со временем. И
теперь меня переполняла гордость за то, что я выдержала такое тяжелое
испытание без наркотиков. И еще, я испытала странное облегчение от того, что
больше не завишу от Бриджит так сильно. Было приятно сознавать, что я смогу
прожить и без нее, что я больше не нуждаюсь в ее одобрении и поощрении. Я
чувствовала, что теперь достаточно сильна, чтобы идти по жизни без костылей.
71
Вот и весна.
Я нашла работу. Всего лишь на полдня, уборщицей в маленькой гостинице.
Зарплата была такая крошечная, что, может, я больше выиграла бы, если бы
сама платила им эти деньги. Но я была очень довольна собой. Я гордилась, что
прихожу вовремя, добросовестно работаю и не ворую деньги, которые случайно
нахожу на ковре, как делала раньше. В основном, там работали девочки-
школьницы, зарабатывали себе на мелкие расходы. В своей прежней жизни я
наверняка считала бы такую работу унизительной, но теперь — нет.
— Как насчет того, чтобы снова сесть за парту? — предложила Джини.
Она сама была на втором курсе. — Может быть, тебе попробовать получить
диплом?
— Диплом? — я просто ошалела. — Но это же займет так много
времени! Не меньше четырех лет. Мне будет уже тридцать два! Древняя старуха!
— Но ведь тебе все равно когда-нибудь исполнится тридцать два,
независимо от диплома, — спокойно возразила Джини.
— И чем же мне заняться? — спросила я, вдруг осознав, что все это
— вовсе не невозможно и не так абсурдно, как может показаться в первый
момент.
— Не знаю. А что тебя интересует? Я задумалась.
— Ну, мне интересно... все это, — я робко указала на нас с
ней. — Лечение от наркомании, выздоровление, что у человека при этом
происходит в голове...
С тех пор, как Джозефина сказала мне, что когда-то сама была наркоманкой и
алкоголичкой, где-то очень глубоко в моем сознании укоренилось желание со
временем достигнуть того, чего достигла она.
— Психология, — понимающе кивнула Нола. — Или курс по
психотерапии. Что ж, узнавай об этом, звони...
И вот наступило четырнадцатое апреля, моя первая годовщина. Нола и девочки
испекли мне торт и воткнули в него одну свечку. Придя домой, я обнаружила,
что мама, папа и сестры тоже приготовили для меня торт.
— Ты молодец, — повторяли они. — Целый год продержаться!
Фантастика!
На следующий день я объявила Ноле:
— Год прошел. Теперь я намерена действовать.
— Дерзай, девочка, — сказала она каким-то странным, слегка
встревожившим меня голосом.
Очень скоро я поняла, почему она так говорила. Дело в том, что мне
совершенно не хотелось ни с кем спать. Мне никто не нравился. И не то чтобы
вокруг меня не было мужчин. Во-первых, толпы на собраниях Анонимных
Наркоманов. Кроме того, я стала иногда по вечерам выбираться куда-нибудь с
Хелен или Анной. Такие вылазки в реальный мир, в котором попадаются мужчины,
которые ничего обо мне не знают и сами не были наркоманами. Их попытки
завязать со мной знакомство всякий раз меня искренне удивляли. Разумеется, я
опять и опять была вынуждена проходить через этот кошмар — объяснять им,
почему я не пью. Но, даже поняв, что нет никакой надежды подпоить меня и
уложить в постель, они все равно продолжали виться вокруг меня. Один-два из
них были даже вполне привлекательны, очень прилично одеты, имели хорошую
работу или, по крайней мере, искали ее.
Но я вовсе не спешила воспользоваться свободой. Неприятность заключалась в
том, что стоило мне собраться лечь с кем-нибудь в постель, как я тут же
вспоминала о Люке. О великолепном сексуальном Люке. Но о том, какой он
замечательный и сексуальный, я размышляла какие-то доли секунды, а потом
вспоминала, как ужасно с ним обошлась. Мне сразу становилось невыносимо
стыдно и грустно. А еще — страшно. Нола без конца твердила, что надо
написать ему и попросить прощения. А я смертельно боялась, что в ответ
получу недвусмысленное предложение оставить его в покое.
— Ты должна поговорить с ним, — убеждала Нола. — Давай же,
сделай это. Похоже, он очень милый. В любом случае, ты почувствуешь себя
лучше.
— Не могу, — мямлила я в ответ.
— Ну, и чем тебя не устраивают мальчики, которые за тобой
ухаживают? — спросила Нола после того, как я целый час ныла и
жаловалась ей.
— Да не знаю я! — я с досадой пожала плечами. — Либо скучные,
либо туповатые, либо около них околачиваются какие-нибудь девицы и смотрят
на них собачьими глазами, либо они мнят себя пупами земли... Некоторые из
них, правда, даже ничего, — признала я. — Этот Коллин,
например, — даже очень... Но все равно, — беспомощно закончила я.
— То есть они тебе не нужны, так? — спросила Нола с таким
неподдельным интересом, как будто узнала, что я только что, по меньшей мере,
изобрела лекарство от СПИДа.
— Вот именно! — воскликнула я. — И тратить на них время — все
равно что выбрасывать псу под хвост. У меня других дел полно.
— Разрази меня гром: как ты изменилась! — с гордостью
констатировала Нола.
— Правда?
— Еще бы! Вспомни, какой ты была год назад, — пропела она своим
ангельским голоском. — Ты бы с чертом лысым переспала, только бы не
оставаться наедине с собой.
Я задумалась. И поняла, что она права. Неужели это действительно была я?
То ужасное существо. Та, которая из кожи лезла, чтобы найти любовника. Как
все изменилось!
— А разве я не говорила тебе, что станет лучше?
— Ладно, не воображай, — с улыбкой одернула ее я. — Тебе это
не идет.
— Знаешь, что у тебя теперь есть? — сказала она. — Как же это
называется-то... ах, да — чувство собственного достоинства!
Дрожащими руками я распечатала конверт. Письмо было адресовано мне.
Переслано из Женского общежития Аннандейл, Западная 15-я улица, Нью-Йорк.
Оно было от Люка.
Я не собиралась возвращаться в Нью-Йорк. Никогда. Но на пятнадцатом месяце
моего воздержания от наркотиков Нола вдруг предложила мне сделать это.
— Поезжай, — небрежно сказала она, как будто мне это было раз
плюнуть. — Нет, правда, почему бы и нет?
— Нет, — отрезала я.
— Поезжай! — настаивала она самым противным голосом, на какой
только была способна, то есть не очень противным. — Если не съездишь,
потом всю жизнь себе этого не простишь. Поезжай!
Сходи туда, где ты обычно бывала, помирись с теми, кого ты расстроила или
обидела.
Нола всегда говорила что-нибудь такое мягкое и нейтральное, вроде
кого ты
расстроила или обидела
вместо того, чтобы сказать
чью жизнь ты разрушила
.
— С Люком, например, — сказала я, потрясенная тем, как меня
взволновала даже сама мысль о возможности его увидеть.
— Особенно с Люком, — улыбнулась Нола. — Он такой
милый! — добавила она.
Я уже не могла не думать о Нью-Йорке. Эта мысль захватила меня целиком.
Кажется, уже не было другого выхода, кроме как поехать туда. И теперь, когда
все это приобрело реальные очертания, шлюзы в моем сознании открылись, и
хлынул поток. К своему ужасу, я полностью осознала то, что подозревала уже
давно: я все еще была от него без ума. А он, возможно, ненавидит меня, или
забыл о моем существовании, или давно женат на ком-нибудь другом.
— Это даже неважно, — убеждала Нола. — В любом случае,
встреча с ним будет тебе полезна. Он — такой лапочка! — прибавила она с
лукавой улыбкой.
Родители насторожилась.
— Это не навсегда, — объяснила я. — Я все равно должна
вернуться к началу октября. У меня начинаются занятия в колледже.
(Люди, уполномоченные принимать такие решения, сочли возможным дать мне шанс
попробовать изучать психологию. Я сплясала на радостях в тот день, когда
получила уведомление об этом.)
— Ты остановишься у Бриджит? — с тревогой спросила мама.
— Нет, — ответила я.
— Но ведь вы с ней помирилась, — сказала она.
— Да, я знаю. И все-таки это будет не очень удобно.
Я была совершенно уверена, что Бриджит позволила бы мне поспать на ее
кушетке. Но мне самой было бы тяжело оказаться в этой квартире в качестве
гостьи. Кроме того, хоть я и относилась к Бриджит с большой теплотой, мне
казалось, что как-то здоровее для меня, вернувшись в Нью-Йорк, больше от нее
не зависеть.
— Но ты ведь увидишься с ней в Нью-Йорке? — мама все еще
волновалась.
— Ну конечно, — успокоила я ее. — Мне и самой очень хочется с
ней повидаться.
А потом все закрутилось очень быстро. Я заняла кучу денег, обменяла большую
часть на доллары, заказала билет на самолет, забронировала комнату в женском
общежитии, потому что снять квартиру не могла себе позволить, и собрала
вещи. В аэропорту Нола дала мне листок бумаги с адресом.
— Это моя подруга в Нью-Йорке, позвони ей, передай привет от меня — и
она о тебе позаботится.
— Надеюсь, она не наркоманка? — спросила я, картинно закатив
глаза. — Ты ведь знакомишь меня только с наркоманами. Нет ли у тебя каких-
нибудь обыкновенных друзей?
— Поцелуй от меня Люка, — невозмутимо сказала Нола. — И до
встречи в октябре.
Нью-Йорк в июле — это как будто тебя завернули во влажное теплое одеяло. Для
меня это — слишком. Запахи, звуки, гудки на улицах, толпы людей, которые
вечно бегут, как оглашенные, огромные здания на Пятой авеню; влажная
июльская жара; желтые такси, бампер к бамперу, в уличной пробке; воздух,
настоянный на выхлопных газах и непечатной брани.
Мне стало трудно выдерживать бешеную энергию этого города. Меня раздражали
разные придурки, которые сидели напротив меня в метро, или шли рядом по
тротуару. Все это было слишком
в лоб
. Первые три дня я отсиживалась в
своей комнате в общежитии. Спала или читала журналы, задернув шторы.
Не надо было приезжать
, — думала я подавленно. Только разбередила
старые раны. Я скучала по Ноле и остальным. Я скучала по своей семье. Мне
позвонила из Дублина Джини, и я сначала ужасно обрадовалась. Пока она не
выдала мне:
— Ты уже была на собрании?
— Э-э... Пока нет.
— А подруге Нолы звонила?
— Нет.
— А работу начала искать?
— Пока нет.
— Так давай, черт возьми, начинай! Прямо сейчас!
И я заставила себя покинуть мое убежище и принялась беспорядочно бродить по
душному городу. Ну, честно говоря, не совсем беспорядочно. Это была в
некотором роде ретроспектива моей жизни в Нью-Йорке. Возвращение к старым
адресам. Вот здесь я купила свои зеленоватые босоножки без задников, в
которых была, когда познакомилась с Люком; вот в этом здании работала
Бриджит; вон на той улице стоял мерзкий гараж, в который мы с Люком и
Бриджит ходили смотреть поганую
постановку
, в которой участвовала сестра
Хосе.
Я слонялась по городу, изнемогая под бременем воспоминаний. Стоило мне
сделать шаг — и тут же накатывала ностальгия, мгновенно превращая меня в
беспомощного инвалида. Я прошла мимо того, что раньше называлась
Лама
, и
где теперь помещалось
Киберкафе
. Проходя мимо
Ля бон шери
, куда водил
меня Люк, я чуть не опустилась на колени и не зарыдала от тоски по той
жизни, которая у нас с ним могла бы быть.
Я все шла и шла, совершая круг за кругом, каждый следующий — мучительнее
предыдущего. Наконец я почувствовала, что уже в состоянии пройти по улице,
где жил Люк. Меня немного тошнило на нервной почве, а может быть, и просто
от жары. Я стояла около дома, где он жил, а может быть, и до сих пор живет,
и вспоминала, как была здесь впервые, после того вечера в
Рикшо
. А потом
вспомнила свой последний приход сюда, вернее уход отсюда — воскресным
вечером, перед тем, как попала в больницу с передозировкой. Тогда я еще не
знала, что в последний раз здесь. Если бы знала, возможно, я бы отнеслась ко
всему более внимательно. И, может быть, предприняла бы какие-то шаги, чтобы
тот раз не стал последним.
Итак, я стояла на тротуаре, перегораживая дорогу пешеходам, погруженная в
бесполезные переживания о том, что все сложилось именно так, а не иначе. Мне
очень хотелось вернуться назад и изменить прошлое. Чтобы я по-прежнему жила
в Нью-Йорке, никуда не уезжала, не принимала наркотиков, была девушкой Люка.
Я немного потопталась около дома в надежде, что Люк сейчас появится, и
ужасно боясь, что появится. Потом, сообразив, что если кто-то на меня сейчас
смотрит, наверняка подумает, что я — преступница и высматриваю жертву, я
пошла. Но в конце улицы остановилась. Мне пришлось это сделать, потому что
слезы застилали мне глаза, и я запросто могла с кем-нибудь столкнуться или
попасть под машину. Я прислонилась к стене и плакала, плакала, плакала.
Оплакивала прошлое, другую жизнь, которой могла бы жить, если бы все
сложилось иначе.
Может быть, я бы и до сих пор там стояла, если бы не появилась энергичная
испаноговорящая женщина со шваброй и не предложила мне убираться и не
портить настроение всему кварталу.
Я надеялась, что после этой небольшой прогулки тоска по Люку меня на какое-
то время отпустит. Это было просто необходимо, потому что в таком состоянии
у меня не хватило бы смелости встретиться с ним.
Я постаралась сосредоточиться на налаживании своей жизни (вернее, того, что
от нее осталось). Первым делом надо было найти работу. В Нью-Йорке это было
несложно. Если, конечно, ты не возражаешь против нищенской зарплаты. Итак,
семья итальянцев содержит маленькую гостиницу. И все очень славно, кроме
денег, разумеется. Оглядываясь назад, я не могла понять, и как это я раньше
могла работать в таком ужасном месте, как мотель
Барбадос
!
Потом я позвонила Бриджит. Конечно, я немного нервничала, но все же очень
хотела с ней повидаться. По иронии судьбы, она как раз улетела домой, в
Ирландию, в отпуск. Следующие несколько недель представляли собой обычную
рутину. И довольно скучную. Работа, собрания, вот и все. Девушки в общежитии
были, в основном, из сельской местности, из южных штатов — мировой столицы
инцеста. Они откликались на составные имена вроде Джимми-Джин, Бобби-Джейн,
Билли-Джилл. Мне очень хотелось с ними подружиться, но они вели себя
настороженно со всеми, кроме друг друга. Дружелюбна со мной была только
Ванда — вечно жующая жвачку техасска почти двухметрового роста, у которой
были явные трудности в общении с остальными. И еще — плотная, коротко
стриженая женщина с усиками, по имени Брэд. Вот она особенно хотела
подружиться со мной, и я прекрасно понимала, почему.
Это было странное время. Оказалось, что одиночество и оторванность от всех —
не так уж неприятны. Разве что время от времени я особенно остро ощущала,
что я снова в Нью-Йорке. Иногда ностальгия по прошлому просто убивала. А еще
я то и дело ужасалась, думая о своей прежней жизни. Вспоминая, как легко и
бездумно шла домой к совершенно незнакомым людям, я испытывала панический
страх за себя, прежнюю. Меня столько раз могли изнасиловать или даже убить.
Я вспомнила, как мне казалось, что весь город — против меня. Возвращение на
прежние места открыло шлюзы новой порции воспоминаний. Тоска по Люку все не
утихала. Даже наоборот. Я стала видеть его во сне. Изматывающие сновидения:
моя жизнь еще не погибла, он все еще любит меня... Разумеется, кошмаром был
не сон, а пробуждение.
Я знала, что должна увидеть его. По крайней мере, попытаться. Но я боялась
этого: он ведь мог встречаться с кем-нибудь другим, а этого я бы не
перенесла. Я пыталась утешать себя: может быть, у него нет сейчас девушки.
А, собственно, почему нет? Даже у меня было нечто отдаленно похожее на секс
за это время, а ведь мне было прописано воздержание.
Дни проходили в полусне. Надо мной, как дамоклов меч, висела необходимость
встретиться с Люком. И, как это свойственно мне, я все время откладывала
встречу. Трудно отделаться от старых привычек. Можно было бы оправдывать
промедление тем, что у меня нет его номера телефона. Но он у меня был! Я его
наизусть помнила. Даже два номера — рабочий и домашний. Если, конечно,
допустить, что он по-прежнему живет и работает там же, где и полтора года
назад. А это вовсе не обязательно — в Нью-Йорке часто меняют работу и
квартиру.
Однажды вечером, проведя в Нью-Йорке уже недель пять, я лежала на кровати и
читала. И вдруг... решилась позвонить. Мне внезапно показалось, что это
элементарно — подумаешь, большое дело! Быстро-быстро, пока не прошел порыв,
и пока я не отговорила себя сама, с кошельком в руке я помчалась в холл
общежития, едва не сбив по пути нескольких человек.
Звонить оттуда было, конечно, неудобно: все эти Бобби-Энн и Полли-Сью
выстроились в очередь за мной, вероятно, чтобы побеседовать со своими
любимыми, оставленными дома. Но сейчас мне было все равно. Я бесстрашно
набрала номер Люка, и только когда раздались первые длинные гудки, в панике
сообразила, что совершенно не знаю, что сказать. Может быть, так:
Люк,
приготовься к неожиданности
, или так:
Люк, угадай, кто это!
, или так:
Люк, не знаю, помнишь ли ты меня...
? Или, может быть, так:
Люк,
пожалуйста, не вешай тру...
?
Я так тряслась, что просто не поверила своему счастью, когда услышала этот
его проклятый автоответчик (
Жить молитвой
—
Бон Джови
). Я так мучалась,
а его... просто не оказалось дома. Испытав одновременно горькое
разочарование и огромное облегчение, я повесила трубку. Что ж, по крайней
мере, теперь я точно знала, что он живет по тому же адресу. Но после такого
испытания я почувствовала себя настолько измотанной, что решила лучше
сначала написать ему. По крайней мере, трубку не повесит.
После примерно ста семидесяти восьми безуспешных попыток я, наконец,
написала письмо, в котором в нужных пропорциях содержались самоуничижение и
дружеское расположение, без всяких претензий на что-то большее. В
большинстве черновиков, которые отправились в мусорную корзину, меня бросало
в крайности: то
я не достойна целовать подошвы твоих ботинок
, то довольно
холодные извинения, судя по которым можно было бы подумать, что не так уж
сильно я и сожалею. Я безжалостно комкала черновики и отправляла их в
корзину.
А последние слова!
Искренне твоя
или
Всегда твоя
? А может,
Спасибо, что
прочитал
? Или
С наилучшими пожеланиями
?
Самые теплые пожелания
? А
может,
С любовью
или
С самыми нежными чувствами?
, или просто
Люблю
? А
то еще можно:
О сексе не может быть и речи
. Какие слова лучше всего
выразят то, что я хотела бы сказать ему? Ведь я и сама толком не понимала,
что хочу ему сказать.
Дорогой Люк
, — было написано в письме, которое я, в конце концов, все-
таки опустила в почтовый ящик, —
Может быть, ты удивишься, получив от
меня письмо. Я ненадолго приехала в Нью-Йорк, и была бы тебе признательна,
если бы ты согласился уделить мне немного времени. Я очень хорошо понимаю,
как ужасно вела себя по отношению к тебе, когда мы были вместе, и мне бы
хотелось лично извиниться перед тобой. Меня можно найти по указанному
адресу. Если ты не захочешь иметь со мной ничего общего, я вполне пойму
тебя. С дружескими чувствами, Рейчел (Уолш)
.
Мне показалось, что тон письма — извиняющийся, но без глупости и пошлости;
дружественный, но без навязчивости. Я очень гордилась этим письмом до того
самого момента, как опустила его в почтовый ящик. Тогда я вдруг поняла, что
это самое ужасное и нелепое письмо из всех, какие когда-либо были написаны и
отправлены. Мне потребовалось сделать над собой огромное усилие, чтобы не
остаться дежурить у почтового ящика в надежде перехватить свое нелепое
послание, когда будут вынимать почту.
Я изо всех сил надеялась, что Люк откликнется. Но старалась морально
под
...Закладка в соц.сетях
