Жанр: Любовные романы
Каникулы Рейчел
...ворят, что лучше одно
Привидение
, чем два
Ублюдка
. От
Привидения
кайф чище и белее.
По крайней мере, мне показалось, что он сказал именно это. Часа в два, хотя
к тому моменту время уже не имело никакого значения, вернулся Тьернан. Я
почти не надеялась снова его увидеть, так что поначалу решила, что у меня
галлюцинации. Но потом, когда поверила своим глазам, была готова просто
расцеловать его. Он, как и я, был совершенно пьян.
— Достал? — задыхаясь от волнения, спросила я. У меня сердце
замерло, когда он вынул маленький пакетик с белым порошком.
Я потянулась к пакетику, как роженица тянется к своему младенцу. Но Тьернан
был из тех, кто своего не упустит.
— Дорожка — моя, — напомнил он наш уговор, придержав пакетик.
— Ладно, — с горечью согласилась я, сгорая от желания поскорее
получить свою дозу.
На глазах у всего паба он насыпал две роскошные жирные дорожки прямо на
столе. Я опасливо огляделась по сторонам, не будет ли кто против, но,
похоже, никто не возражал. Тьернан свернул кулек из десятифунтовой бумажки и
аккуратно ссыпал в него одну из дорожек (ту, что побольше, со злостью
заметила я). Теперь настал мой черед. Сердце у меня заранее учащенно билась,
а голова кружилась от радостного предвкушения. В этой процедуре для меня
было нечто мистическое.
Уже собравшись вдохнуть, я вдруг услышала голос Джозефины:
Наркотиками вы
убиваете себя. В Клойстерсе вам указали другой путь. Вы можете быть
счастливой и без наркотиков
. Я заколебалась. Тьернан испытующе посмотрел на
меня.
Вы не должны этого делать. Вы еще можете остановиться, и тогда ничего
плохого не случится
.
Я медлила. Я так многому научилась в Клойстерсе, столько узнала о самой
себе, признала, что я наркоманка, я так надеялась на новую, лучшую, яркую,
здоровую жизнь в будущем. Неужели я откажусь от всего этого? Неужели все —
псу под хвост? Неужели?
Я взглянула на невинно белеющий на столе порошок, на тонкий, чуть изогнутый
ручеек кокаина. Не так давно я чуть не умерла от него. Стоит ли продолжать?
Стоит? Да! Я наклонилась к своему кокаину, к своему лучшему другу и
спасителю, и... глубоко вдохнула.
66
Очнулась я в больнице.
Правда, придя в себя, я не сразу поняла, что это больница. Изо всех сил я
старалась выплыть из глубин сна на поверхность. По идее, я могла оказаться
где угодно. В чьей угодной постели. Пока я не открыла глаза, можно было
допустить, что это любая из миллионов постелей на земном шаре.
Только увидев трубочку, идущую от моей руки, и ощутив этот особенный запах
больничной дезинфекции, я наконец поняла, где нахожусь. Я не имела ни
малейшего представления, как тут оказалась. И что со мной произошло. Но это
чувство, будто тебя оставили все на свете! Будто ты стоишь на краю земли и
заглядываешь в бездну. Пустота — снаружи и внутри. Какие ужасающе знакомые
ощущения! Я не испытывала их больше двух месяцев и успела забыть, как они
невыносимы, действительно невыносимы! И, конечно, чтобы избавиться от них,
мне сразу захотелось... что-нибудь принять.
Так что же, интересно, со мной случилось?
Я смутно помнила прогулку по вечерним, ярко освещенным улицам с моим новым
другом Тьернаном. Потом мы зашли в еще один паб и выпили еще, и опять нюхали
кокаин. Стоило проклюнуться легкой паранойе, как я заглушила ее пригоршней
недавно приобретенного темазепама. Кажется, я танцевала в том, другом пабе,
и казалась себе лучшей в мире танцовщицей. У-ух, как отвратительно!
Потом мы с Тьернаном отправились в следующий паб, где достали еще коки.
Потом в следующий. Потом, наверно, в еще один. Точно я уже не помнила. А
потом поехали с тремя, а может, и с четырьмя его друзьями к кому-то на
квартиру. Было уже темно. И мы еще приняли по парочке экстази. Кроме каких-
то вспышек и сцены в ночном клубе, которые, возможно, были плодом моего
воображения, я больше ничего не помнила.
Послышался чей-то плач, судорожные всхлипы. Наверно, мама. Я с трудом
открыла глаза, и то, что я увидела, только усилило мою и без того
беспросветную тоску. Плакал отец.
— Не надо, — прохрипела я. — Я больше не буду.
— Ты уже это говорила, — он содрогался от рыданий, закрыв лицо
руками.
— Обещаю, — с трудом выговорила я. — На этот раз все будет
по-другому.
Оказалось, меня сбила машина. По словам шофера, я выскочила прямо на нее, и
не было никакой возможности меня объехать. В полицейском рапорте я значилась
как
сумасшедшая
. Мои новые приятели тут же разбежались, бросив меня одну
на проезжей части. Сказали, что мне исключительно повезло — я отделалась
огромным синяком и ссадиной на бедре. Так что все обошлось. Если, конечно,
не считать того, что я сходила с ума.
Мне очень, очень хотелось умереть! Больше, чем когда-либо раньше. Меня
словно придавила каменная глыба отчаяния. Это был целый коктейль: обидные
слова, которые кричала мне мама перед тем, как я ушла из дома, мой постыдный
срыв, история с Крисом...
Я лежала на больничной койке, и слезы текли по щекам на подушку. Меня
терзала тяжелая, тупая тоска. Я была самой большой неудачницей, которая когда-
либо рождалась на свет. Меня никто не любил. Меня вышвырнули из собственного
дома, потому что я оказалась глупой и никчемной. Я даже не могла больше
вернуться домой. И, честно говоря, мою маму очень даже можно было понять.
Она была права. И я подтвердила ее правоту своим срывом.
Эта мысль просто убивала меня. Я все разрушила, лишила себя малейшего шанса
на нормальную жизнь без наркотиков. Я презирала себя. И это — после того,
как папа потратил столько денег на мое лечение в Клойстерсе, после всего,
что для меня сделали родители! Я подвела всех: Джозефину, товарищей по
несчастью из Клойстерса, родителей, родственников, наконец, себя. Меня
терзало острое чувство вины. Мне хотелось исчезнуть с лица земли, умереть,
раствориться.
Потом я задремала, благодарная сну за эту возможность хотя бы какое-то время
отдохнуть от того ада, которым сделалась в последнее время моя жизнь.
Проснувшись, я увидела Хелен и Анну. Они сидели у моей постели и ели
виноград, который кто-то мне принес.
— Проклятые косточки! — пожаловалась Хелен, сплевывая в
кулак. — Неужели эти люди не знают, что существует виноград без
косточек — величайшее достижение двадцатого века? А-а, ты проснулась!
Я была так подавлена, что не могла даже говорить, только кивнула.
— Надо же, тебе и правда плохо, — жизнерадостно прокомментировала
Хелен. — Значит, опять в больнице, и опять из-за наркоты. В следующий
раз можешь отдать концы.
— Прекрати! — Анна толкнула ее локтем в бок.
— Не волнуйтесь, — с трудом выговорила я. — Вас это уже не
будет касаться. Как только я отсюда выйду, я уеду далеко-далеко, и вам
больше не придется со мной встречаться.
Я собиралась исчезнуть. Наказать себя одиноким и пустым полусуществованием
без семьи и друзей. Стану скитаться по свету, и мне нигде не будут рады.
Только такой жизни я и заслуживаю.
— Ну, прямо королева в изгнании! — издевательски заметила Хелен.
— Да хватит тебе! — заорала на нее вконец расстроенная Анна.
— Ты чего-то не понимаешь, — сообщила я Хелен, и сердце мое едва
не разорвалось от острой жалости к своей сиротской доле. — Мама велела
мне убираться и никогда больше не возвращаться. Она меня ненавидит. Она
всегда ненавидела меня.
— Кто? Мама? — удивленно спросила Хелен.
— Да, она всегда давала мне понять, что я ни на что не гожусь, —
сказала я. Мне было невыносимо больно говорить это.
А эта парочка у моей постели только презрительно фыркала.
— Ты ни на что не годишься? — весело изумилась Хелен. — Да
это же мне она всегда твердит, что я безнадежна. Особенно после того, как я
два раза провалила экзамены и нашла себе эту вшивую работу. Она через день
орет, чтобы я убиралась и не возвращалась никогда. Честно говоря, когда она
долго этого не говорит, я начинаю волноваться. Честное слово! Я не
вру, — закивала она в ответ на недоверие в моих глазах.
— Да нет, на самом деле, это меня она ненавидит, — сказала Анна, и
могло даже показаться, что она этим хвастается. — Она терпеть не может
Шейна. И все время спрашивает, почему его фирма не предоставила ему машину.
— А кстати, почему его фирма не предоставила ему машину? —
спросила Хелен. — Так, из чистого любопытства...
— Да потому что у него нет никакой фирмы! Он безработный, дура! —
закатила глаза Анна.
Настроение у меня поднялось на несколько градусов. Я стала подумывать: а
может, пока не кончать жизнь самоубийством и не убегать далеко-далеко, к
морю? Может быть, еще не все потеряно?
— Она, правда, так ведет себя с вами? — хрипло поинтересовалась
я. — Или вы просто пытаетесь подбодрить меня?
— Лично я никогда никого не пытаюсь подбодрить, — сварливо
ответила Хелен. — Да, она действительно ведет себя с нами ужасно.
Это было такое чудо — хотя бы на минуту вырваться из всепоглощающей, глухой
депрессии. Хелен неловко погладила меня по руке, и я была так тронута этим
скупым проявлением любви, что у меня слезы на глаза навернулись, в
восемьдесят девятый раз с тех пор, как я очнулась.
— Она же мать, — мудро заметила Хелен. — У нее работа такая —
на нас орать. Ее бы лишили звания, если бы она этого не делала.
— Тут нет ничего личного, — согласилась Анна. — Она просто
думает, что если ради профилактики будет выдавать нам иногда порцию дерьма,
мы образумимся и наконец сделаем в своей жизни что-нибудь путное. Она так
поступает не только с тобой, а с нами со всеми.
— Кроме Маргарет! — сказали мы все трое хором. Мне стало настолько
легче, что я сумела за пять минут раз двадцать-тридцать обозвать Маргарет
подлизой.
— Подлиза, это точно! — дружно согласились мы все. — Еще
какая подлиза!
— Так ты хочешь сказать, что слетела с катушек, потому что мама велела
тебе убираться и никогда больше не возвращаться? — Хелен все пыталась
докопаться до истины.
— Ну да, наверно, — пожала плечами я, сама удивляясь своей
инфантильности.
— Ну, ты и дура набитая! — добродушно сказала она. — В
следующий раз просто скажи ей, чтобы отвязалась, как я всегда говорю. Или
поинтересуйся, кто же станет за ней ухаживать, когда она состарится.
— Я не могу, как ты, — возразила я.
— Так научись, — посоветовала Хелен. — Держись пожестче. Ты
какая-то мямля. Нельзя же умирать всякий раз, как мама или еще кто-нибудь на
тебя наорет. Так ты и пяти минут не протянешь.
У меня в памяти всплыло предупреждение Джозефины. В голове что-то щелкнуло,
и я внезапно поняла, что она имела в виду, говоря, что между мною и моей
матерью осталась некая напряженность. Тогда я кивала и соглашалась с ней, но
все ее советы вылетели у меня из головы, когда эта самая напряженность дала
себя знать. Я не выдержала первых же трудностей. Надо бы учесть на будущее.
— Когда она снова начнет на тебя наезжать, просто не обращай на нее
внимания, — ободрила меня сияющая Хелен, словно прочитав мои
мысли. — Ну и что из того, что она тебя ни в грош не ставит? Главное,
чтобы ты сама в себя верила!
— Да к тому же, она вовсе не так уж плохо о нас думает, — вставила
Анна.
— О тебе — может быть, — сказала ей Хелен.
Я почувствовала, как черная густая туча унижения, которая окутывала меня,
рассеивается. Какое сказочное облегчение — обнаружить, что мои сестры
подвергаются со стороны мамы точно таким же нападкам, как я! Что
единственная разница между нами в том, как мы сами к этому относимся. Они
рассматривали это, как забавные перепалки, а я принимала близко к сердцу. С
этим пора кончать.
— Ну, тебе полегчало? — мягко спросила Анна. — Мама
взбесилась только потому, что очень испугалась, когда ты не вернулась
вечером домой. Она всю ночь билась в истерике, представляя себе, как вы с
этим Крисом жрете наркотики. Когда люди нервничают, они иногда говорят даже
то, чего на самом деле не думают. — Анна, слегка стесняясь
добавила, — честно говоря, я и сама волновалась.
— А ты-то сама — такая белая и пушистая, верно, Анна? — Хелен
зевнула и потянулась. — Сколько времени прошло с тех пор, как ты сама
завязала?
— Не твое дело! — сварливо ответила Анна. Между ними тут же
началась легкая перепалка, но я почти не слышала их, потому что вдруг
испытала ужасное чувство вины. Это были не та вина и не тот стыд, которые
терзали меня с того момента, как я пришла в себя. Мне было стыдно за то, что
я так поступила с мамой.
Конечно, она волновалась!
— вдруг поняла я с
ужасающей ясностью. Я ведь выписалась из Клойстерса всего неделю назад. Я
наркоманка, и это был мой первый выход в свет после больницы. К тому же, с
человеком, у которого плохая репутация. И вот я не прихожу домой. Она имела
все основания подумать самое худшее. Я вполне заслуживала того, чтобы на
меня наорали.
Она назвала меня эгоисткой и была права. Я поступила крайне эгоистично: была
так занята собой и Крисом, что даже не подумала о том, каково сейчас маме,
не знающей, где я и что со мной. Мне захотелось немедленно на коленях
просить прощения.
Стало немного легче, пока я не вспомнила, что ссора с мамой — не
единственный груз, который на меня давит.
— Я неудачница, — напомнила я Хелен и Анне, — наркоманка.
— Ну и что? — дуэтом спросили они.
Ну и что?
— подумала я с отвращением к себе. Было совершенно ясно, что они
не понимают, насколько серьезно мое положение.
— Так не принимай их больше, — пожала плечами Хелен. — Это же
все равно, что сидеть на диете. Если ты сегодня дорвалась и съела семь
батончиков
Марс
, это не значит, что завтра ты не можешь снова сесть на
диету. После семи
Марсов
— у тебя даже больше для этого оснований.
— Ах, если бы все было так просто! — грустно вздохнула я.
— Это именно так просто, черт подери! — раздраженно сказала
Хелен. — Хватит себя жалеть.
— Отстань ты! — пробормотала я.
— Сама отстань, — тут же привычно ответила она.
А ведь в том, что она говорит, есть логика. Может быть, я слишком серьезно
все воспринимаю.
А вдруг так и есть?
— с надеждой подумала я. Как было бы
чудесно обнаружить, что все действительно поправимо!
Мама пришла уже после ухода Хелен и Анны. Я села в постели. Я волновалась и
очень хотела поскорее извиниться, но она не дала мне и слова сказать.
— Прости меня! — произнесла она умоляюще.
— Нет, это ты прости меня! — ответила я с комом в горле. — Ты
права: я поступила, как последняя эгоистка, мне очень тяжело теперь оттого,
что я так тебя мучила. Но я больше так не буду, клянусь.
Она подошла и села на край моей кровати.
— Прости меня за все, что я тебе наговорила, — она опустила
голову. — Я вышла из себя. Это со мной бывает. Это потому, что я очень
хочу, чтобы у тебя все было хорошо...
— Прости меня за то, что я была такой плохой дочерью, — сгорая от
стыда, сказала я.
— Но это совсем не так! — воскликнула она. — Вовсе ты не
плохая дочь! Ты всегда была такая лапочка, самая ласковая, самая лучшая...
Моя деточка! — она зарыдала и бросилась мне на шею. — Моя
маленькая девочка!
После этих слов у меня из глаз хлынули потоки слез. Я плакала в ее объятиях,
а она баюкала меня, гладила по голове.
— Прости, что я съела пасхальное яйцо Маргарет, — захлебываясь
слезами, выговорила я.
— Не извиняйся! — воскликнула она плачущим голосом. — Я
готова отрезать себе язык за то, что сказала это...
— Прости, что я так расстроила тебя своей наркоманией, — униженно
попросила я.
— Ничего, — утешала она, вытирая мне слезы рукавом своего
жакета. — Знаешь, могло быть много хуже. Вот, например, Хильда Шоу
беременна. Это у нее уже второй ребенок, а она до сих пор не замужем. А еще,
ты не поверишь, — она вдруг перешла на шепот, хотя кроме нас в комнате
никого не было, — Анджела Килфезер вдруг решила, что она лесбиянка...
С ума сойти! Анджела Килфезер, чьим белокурым кудряшкам я так завидовала в
детстве, — лесбиянка!
— ...шляется по улицам и целуется взасос со своей... — маме было
трудно даже выговорить такое, — подружкой. По сравнению с этим твоя
наркомания — это пустяки. Я думаю. Маргарет Килфезер считает, что мне еще
крупно повезло.
И мы рассмеялись сквозь слезы. И я торжественно поклялась себе никогда не
целоваться с женщиной взасос при всем честном народе, особенно при соседях.
По крайней мере, это я могла сделать для своей матери.
Папа сказал, что вскоре после того, как я выписалась из больницы, мне
звонила какая-то Нола. Та самая ослепительная блондинка Нола, которая
приходила к нам в Клойстерс на собрание Анонимных Наркоманов.
Слава тебе
господи
, — подумала я с огромным облегчением. Пора было начинать
ходить на занятия, а мне так не хотелось одной.
Я позвонила ей и, сгорая от стыда, рассказала о своем срыве. Она от меня не
отказалась. Как и в те два раза, когда я видела ее в Клойстерсе, она
показалась мне очень милой, разве что слишком активной. Очень скоро я
убедилась в том, что Нола действительно очень милая, разве что чуточку
слишком активная.
Она сказала, что, возможно, мне даже нужно было один раз сорваться, чтобы
убедиться в том, что больше я не хочу. Это было немного сложновато для меня,
но я охотно поверила в эту теорию, радуясь, что меня не поставили к
позорному столбу.
— Прости себе, но не забывай этого, — посоветовала Нола.
Она повела меня на собрание АН в церковь. Я тряслась от страха. Это был мой
первый выход с той памятной прогулки с Тьернаном. А мысль о том, что мы
можем столкнуться с Крисом, просто приводила меня в ступор. Я все никак не
могла отделаться от унизительных воспоминаний о нашей с ним ночи. К счастью,
мы его не встретили.
Это собрание совсем не походило на те, что были у нас в Клойстерсе. Было
гораздо больше людей, и все вели себя приветливо и дружелюбно. И вместо
одного выступающего, рассказывающего о своем наркоманском прошлом, несколько
человек поведали нам о своей теперешней жизни. О том, как они теперь
управляются с работой, общаются с любовниками и мамами, и все это — без
наркотиков. И еще как управлялись! Это вселяло надежду. Иногда, когда кто-
нибудь из этих людей говорил о себе, мне казалось, что это он обо мне
рассказывает. Я прекрасно понимала, что они хотят сказать фразой:
Я сравнил
то, что у меня внутри, с тем, что у других снаружи
. Я чувствовала себя
одной из них, и почему-то это меня радовало. Не говоря уже о том, что
сумасшедшая Фрэнси была совершенно права насчет множества парней, вполне
годных на то, чтобы с ними переспать. Их тут, действительно, было полно.
Отлично, — подумала я. — Один из этих ребят поможет мне забыть
эту историю с Крисом
.
— Даже не думай! — ласково улыбнулась мне Нола, увидев, что я
посматриваю на одного из них.
После занятия она позвала меня в ближайшее кафе.
— Ты что глазами стреляешь? — спросила она. Дождавшись, наконец,
случая, я излила душу — рассказала о своем позорном опыте с Крисом. И о
кошмарном бесконечном сексе, и о своем подозрении, что я никогда ему не
нравилась, и о своих опасениях, что он запал на Хелен, и о том
отвратительном чувстве унижения, которое я с ним испытала.
— Думаю, самое лучшее, что я сейчас могу сделать, это попробовать с кем-
нибудь другим, чтобы убедиться, что все не так плохо, — заключила я.
— Да нет, — возразила Нола, и ее мягкость на сей раз меня не
обманула. — Зачем тебе это? Серьезные отношения в период выздоровления
— огромная ошибка. Тебе станет еще хуже.
Тут я никак не могла с ней согласиться.
— Ты слишком молода и неопытна, чтобы сделать правильный выбор.
— Мне двадцать семь, — мрачно сообщила я.
— Как хорошо быть такой молодой и прелестной! — просияла Нола,
ничего не поняв, намеренно, как я потом сообразила. — Но все
равно, — жизнерадостно продолжала она, — забудь на время о
мальчиках. Ты совсем недавно вышла из реабилитационного центра.
Ее слова меня очень расстроили, но... она была такая милая и симпатичная,
что мне не хотелось противоречить.
— Знаешь, — щебетала она, — ты будешь смеяться, но очень
многие ошибочно принимают АН за службу знакомств.
— Посмотри, что получилось из твоей встречи с человеком, который только
что вылечился! — Нола ласково посмотрела мне в глаза. — Получилось
то, что ты сорвалась. А ведь ты не хочешь сорваться еще раз, правда? Ведь ты
теперь относишься к себе с уважением, верно?
Вообще-то, я не слишком себя уважала, но она мне так нравилась, что я не могла не согласиться с ней.
— Вся эта история с Крисом — просто ужас — признала я.
— Конечно, ужас! — воскликнула Нола с такой убежденностью, как
будто кто-то утверждал обратное. — Но теперь просто забудь об этом.
Я вдруг подумала, что любой разговор между двумя женщинами, о чем бы он ни
был, в конце концов, на определенной стадии сводился к этой фразе.
— Дело в том, что очень трудно пережить, когда тебя отвергает тот, кого
ты просто обожала и чуть ли не обожествляла, — попыталась объяснить
я. — Он всегда давал мне советы, опекал меня в Клойстерсе. Он вел себя
так мудро.
— Да вовсе не мудро он себя повел! — невинно изумилась
Нола. — Он повел себя, как настоящее дерьмо!
Признаться, я была шокирована. Мне казалось, что она, такая милая и
ласковая, вообще не способна произносить такие слова.
— Именно так, — подтвердила она и хихикнула. — Как настоящее
дерьмо. Он, конечно, в этом не виноват, бедняжка, но никакой он не мудрый,
хоть и надавал тебе кучу советов. Слова недорого стоят. Суди о людях не по
словам, а по поступкам.
— Но он действительно был добр ко мне в дурдоме! — пришлось
возразить мне.
— Наверное, — согласилась Нола. — Особенно когда ты бывала
расстроена, правда?
— Да, — сказала я. Интересно, откуда она знает.
— Конечно. Многие наркоманы — хорошие манипуляторы, — сочувственно
вздохнула Нола. — Они просто безошибочно выбирают тех, кто в данный
момент наиболее уязвим. Скорее всего, ты была не единственной женщиной, к
которой этот несчастный был добр.
Она произнесла это так мягко и ласково, что я даже не сразу осознала, как
жестоки ее слова.
И она права в своей жестокости
, — решила я, вдруг
вспомнив некоторые эпизоды. Например, как Крис утирал Мисти слезы тем же
самым жестом, каким и мне незадолго до того. Как он смотрел на меня, зная,
что я чувствую, что он на меня смотрит. Это была своеобразная игра. И я,
после некоторой запинки, рассказала о ней Ноле.
— Вот видишь! — победоносно воскликнула она. — Тебе надо
преодолеть это. Бедный мальчик! Похоже, нет в нем ничего хорошего. Он внушал
тебе, что все про все знает, а сам оказался едва ли не беспомощнее тебя. И,
да простит ему Господь, он соблазнил тебя только для того, чтобы доказать
самому себе, что он тебе нравится.
Тогда я припомнила нашу с ним прогулку по двору Клойстерса. Как он меня
провоцировал. И все это он делал намеренно, нарочно, поняла я. Вот негодяй!
Я была просто в ярости. И я так терзалась из-за неудачного секса с ним! Еще
не хватало! Да
...Закладка в соц.сетях
