Жанр: Любовные романы
Каникулы Рейчел
...ия насчет Люка,
но моя ненависть к нему, кажется, отразилась у меня на лице.
— Люк — редкий мужчина, — сказала Джозефина. — Может быть,
сейчас вы так не думаете, но потом поймете, что он все сделал правильно.
Я ничего не ответила.
— Он — верный, надежный, цельный, умный человек, и еще, он
очень... — она помедлила, поправила волосы, — ... очень красивый.
Я была поражена. Значит, этой старой грымзе тоже не чуждо ничто
человеческое! Но недолго я так думала.
— Теперь, когда вы снова выходите во внешний мир, — сурово сказала
она, — все самое трудное только начинается. Вы должны будете научиться
жить со своим прошлым и правильно реагировать на новые ситуации. Это не
всегда будет легко.
Я не испугалась. Не то, чтобы я ей не верила. Мне просто казалось, что при
моем горячем желании начать новую жизнь я все смогу преодолеть.
— У вас по-прежнему напряженные отношения с матерью, — напомнила
Джозефина. — Когда вы будете жить вместе, противоречия, возможно,
обострятся. Постарайтесь не сорваться, если это случится.
— Обещаю, что не буду принимать наркотики.
— Мне можете ничего не обещать, — сказала она. — Это ведь не
моя жизнь будет разрушена.
— И моя не будет разрушена, — с вызовом заявила я.
— Ходите на собрания, помните, что вам здесь говорили, и со временем
все наладится, — пообещала она. — У вас огромные внутренние
ресурсы.
— Что еще за ресурсы? — удивленно спросила я.
— Мы здесь не слишком много говорим о хороших чертах наших пациентов,
не так ли? — улыбнулась она. — Что ж, вы умны, восприимчивы,
остроумны, очень добры, я видела, как вы себя вели с другими членами группы,
с новенькими. Вы умудрились наладить отношения даже с Мисти.
Я покраснела от гордости.
— И, наконец, должна сказать, что испытала огромное удовлетворение,
наблюдая, как вы менялись и взрослели на глазах.
— Неужели я была так ужасна? — спросила я из чистого любопытства.
— Вы были крепким орешком, но случались и похуже вас.
— Я вас ненавидела, — с удивлением услышала я собственные слова.
Но она вовсе не упала от них в обморок.
— Странно было бы, если бы не ненавидели, — кивнула она. —
Как это в том фильме:
Я самый ужасный из твоих кошмаров
?
— Откуда вам столько известно обо мне? — робко спросила я. —
Как вы чувствовали, когда я вру, а когда говорю правду?
— Я очень долго была
внутри
, — сказала она. Это ничего мне не
объяснило.
— Что вы имеете в виду?
— Я имею в виду, что я долгие годы жила с человеком, страдавшим
хроническим алкоголизмом и наркоманией, — сказала она, загадочно
улыбнувшись.
Я была потрясена. Бедная Джозефина! Кто же это был? Один из ее родителей?
Брат? А может быть, муж? Может быть, она была замужем до того, как сделаться
монашкой?
— Кто это был? — выпалила я.
Я ожидала, что она ответит какой-нибудь чопорной, холодной фразой, например:
Такие вопросы не задают, Рейчел
. Но она ничего такого не сказала.
Вместо этого она долго-долго молчала, глядя мне прямо в глаза, а потом тихо
ответила:
— Я.
60
Наконец наступил мой последний день в Клойстерсе. Это было как день
рождения, первое причастие, свадьба и похороны одновременно. Я была в центре
внимания, и мне это нравилось: открытка, прощальная речь, добрые пожелания,
слезы, объятия, обещания, что по мне будут скучать. Даже садистка Сейди,
шампанская приемщица и полоумный садовник Финбар пришли проводить меня. Плюс
доктор Биллингс, сестры, психологи и, конечно, пациенты.
Я произнесла речь о том, как я сюда пришла, думая, что со мной все в
порядке, как мне было жаль всех остальных, и так далее, и тому подобное. И
они присвистывали, подвывали, хлопали и смеялись, и кто-то, как всегда,
крикнул:
Закажи для меня пинту у Флинна!
Потом все ушли на занятия, а я осталась ждать, пока меня заберут. Я уже
заранее скучала по тому, что оставляю здесь, и в то же время мне не
терпелось отсюда уйти. Начать новую жизнь.
Я провела в Клойстерсе почти два месяца и ухитрилась выжить. Гордость
переполняла меня.
Прибыли мама с папой. Когда мы выехали из ворот Клойстерса, я мысленно сняла
шляпу и слегка наклонила голову, вспомнив день, когда сюда приехала.
Взвинченная, ожидающая увидеть здесь знаменитостей. Мне казалось, что прошло
миллион лет, что все это происходило не со мной. Отчасти это так и было.
Если не считать выезда к зубному врачу, я не была во внешнем мире два
месяца. Поэтому путешествие из Уиклоу домой сильно меня взволновало. Сидя на
заднем сиденье, я то и дело восклицала:
— Ой, смотрите, почтовый ящик!
— Ой, смотрите, какие странные волосы у вон того человека!
— Ой, какой смешной автобус!
— Ой, смотрите, эта женщина покупает бумагу!
— Ой, вы видели, какие у мальчика уши? Прямо как у Спока!
Дома все вызывало интерес и восхищение. Я едва не забилась в истерике при
виде входной двери — двери, которую я могла открыть в любой момент и выйти,
а потом опять войти. Меня просто пришлось успокаивать, когда я оказалась в
своей комнате. Моя собственная комната! И никто не будет в ней красить ногти
на ногах! Моя кровать! Настоящее покрывало. Без этого странного запаха. И
оно не колется и не прилипает к одежде!
И никто больше не станет будить тебя посреди ночи, чтобы ты поджарила
семьдесят яиц. Если захочешь, можно хоть весь день в постели пролежать. И я
этого хотела! Я то и дело бегала в ванную — в ванную, которую мне придется
делить всего лишь с четырьмя людьми! Я любовно проводила ладонью по
телевизору: теперь можно смотреть сколько угодно всякой чепухи, пока спать
не захочется.
В прихожей стояла швабра, и я чуть-чуть задержалась, чтобы как следует
посмеяться. Мое краткое знакомство с ее родственницей в Клойстерсе — уже в
прошлом, и я больше не буду заниматься уборкой. Возможно, никогда.
Я распахнула дверцу холодильника и поглядела на всю эту аппетитную еду. И я
могла взять оттуда что угодно! Кроме, конечно, коробочек с шоколадным
муссом, которые Хелен замотала тройным слоем клейкой ленты. Потом я прошлась
по кухонным шкафам, в поисках, в поисках...
А потом мне стало очень, очень грустно. Очень грустно. Вот я вышла на волю.
И что?
И что мне теперь делать? У меня нет друзей, в паб мне путь заказан, и к тому
же у меня все равно нет денег... Неужели остаток своей жизни я проведу сидя
по субботам дома у телевизора и глядя
Звезды у них в глазах
вместе со
своей мамой? Или слушая, как они обсуждают, почему не победил Марти Пеллоу.
Ведь он на голову выше Джонни Кэша.
И неужели я приговорена к тому, чтобы из вечера в вечер, в половине
десятого, слушать, как отец говорит одну и ту же фразу
Ну, не сходить ли
мне за пинтой к Филанс
? И при этом все, включая маму, должны пропеть,
перевирая мотив:
Ах, Филанс! Что сравнится с Филанс...
Этот ритуал
существовал не менее двадцати лет, но я совсем забыла об этом в свой первый
вечер дома. И как раз оказалась вдвоем с папой на кухне. Так что вышло очень
неудобно, потому что, когда он объявил о своем намерении, а я не запела, он
спросил, глядя на меня глазами обиженной собаки:
В Нью-Йорке что, не поют?
Там это не принято?
Я выбежала из кухни.
— Боже мой! — жаловалась я маме. — Да здесь еще хуже, чем в
Клойстерсе. Гораздо больший процент сумасшедших.
Но мама призвала меня проявить понимание и сострадание. Она сказала, что с
тех пор, как возникла эта
Оклахома
, и все
триумфальные гастроли
оказались одним единственным спектаклем, папа просто сам не свой.
— Это засело у него в голове. Но постепенно он снова станет тем же человеком, каким был прежде.
— Но ведь у него была всего лишь эпизодическая роль!
— Все равно, он ощущал свою значительность, — мудро заметила мама.
— Что мне делать? — стенала я.
Мне было скучно и гадко. Я провела дома всего лишь один день. Я скучала по
Клойстерсу, мне хотелось обратно.
— Почему бы тебе не походить на эти ваши забавные собрания? —
нарочито бодрым голосом спросила мама.
Вспомнив о расписании собраний, которым меня снабдили перед уходом из
Клойстерса, я вдруг поняла, что вовсе не хочу быть человеком, который ходит
на
забавные собрания
. Я действительно решила жить без наркотиков, но
добьюсь этого другим способом. Поэтому маме я туманно ответила:
— Э-э... Да. Через пару дней.
А чего мне на самом деле хотелось, так это позвонить Крису, но все было не
собраться с духом. В воскресенье я почувствовала себя так паршиво, что даже
согласилась пойти к обедне. Дальше было ехать некуда. Вернувшись домой, я
трясущейся рукой набрала номер Криса.
Каким же горьким было мое разочарование, когда кто-то, очевидно, мистер
Хатчинсон, ответил мне, что Криса нет дома! Я не назвалась и не стала ему
ничего передавать, чтобы не расстраиваться, если он не перезвонит мне. Так
что в понедельник пришлось вновь претерпеть всю эту нервотрепку с набором
номера и звонком. На этот раз он оказался дома.
— Рейчел! — воскликнул он радостно. — Я надеялся, что ты
позвонишь. Как дела?
— Прекрасно! — ответила я, внезапно воспрянув духом. Все вокруг
снова стало солнечным и удивительным.
— Когда ты выписалась?
— В пятницу. (Ты должен был это помнить!)
— Уже ходила на собрание? — спросил он.
— Э-э, пока нет. Много дел... — туманно ответила я.
Действительно, очень много дел: есть печенье, слоняться по дому, жалеть
себя.
— Не пренебрегай собраниями, Рейчел, — заботливо предупредил он.
— Не буду, не буду, — поспешно пообещала я. — Ну, как... может быть, нам встретиться?
— Да можно, пожалуй, — сказал он, но не с тем энтузиазмом, какого
мне бы хотелось.
— Когда? — надавила на него я.
— А тебя не предупреждали перед выпиской, чтобы ты воздерживалась...
от... от всего на свете в течение года? — спросил он.
Сначала я решила, что он спрашивает об этом, чтобы переменить тему, но потом
сообразила, что нет, это все на ту же самую тему.
— Да! — выпалила я, испытав некоторое унижение. Наверно, он
подумал, что я к нему клеюсь. — Никаких контактов с противоположным
полом! Это мне подходит, — соврала я. — А тебе посоветовали то же
самое?
— Ага, никаких романов, никакого алкоголя, и даже в карты не играть!
Удивительно, что они не запретили мне дышать. Вдруг подсяду на кислород?
Мы посмеялись. Потом он сказал:
— Как насчет среды? В семь тридцать,
У Стефана
?
— Отлично.
Я бодро повесила трубку. В конце концов, кокетничать-то и флиртовать можно.
По случаю свидания с Крисом я решила что-нибудь такое совершить: либо
депиляция ног, либо новая стрижка. И то и другое я себе позволить не могла,
да вообще-то, я и что-нибудь одно не могла себе позволить... Поэтому
остановилась на стрижке. Какой смысл брить ноги? Секс нам с Крисом запрещен,
так что все равно некому будет оценить гладкость моих ног. Если уж я
собираюсь потратиться, пусть все увидят результат.
Во вторник утром, в предвкушении встречи готовая от радости размахивать
сумочкой, я заставила маму отвезти меня в салон, чтобы Джасмин подстригла
меня. И что на меня тогда нашло? Я всякий раз уходила из парикмахерской,
едва сдерживая слезы.
Но потом ведь об этом забываешь. И только когда уже сидишь перед зеркалом, а
кто-то бесцеремонно перебирает пряди твоих волос, приговаривая:
Боже
праведный! Кончики мертвые!
, ты вспоминаешь обо всем. Но тогда уже поздно.
Я так давно в последний раз совершала такие обычные поступки, как, например,
визит к парикмахеру, что все эти зеркала, бутылочки, полотенца в салоне даже
вызвали у меня нечто похожее на волнение. Но мне не ответили взаимностью.
Приемщица едва взглянула на меня. Я объяснила, зачем пришла.
— Садитесь к раковине, — велела она и крикнула:
Грейн, Грейн,
клиентка у второй раковины!
Грейн не внушала доверия. Она выглядела совсем молоденькой. Я бы дала ей не
больше тринадцати, если бы не знала, что таким молодым не разрешается
обслуживать клиентов. Она доковыляла до меня на своих тоненьких ножках,
попыталась установить со мной контакт, для начала встретившись взглядами. Ей
это не удалось.
Она накинула на меня что-то и обмотала мне шею полотенцем. По-моему, ей было
трудновато стоять на ногах на такой платформе. Она открыла воду, и я
запрокинула голову. Но расслабиться не получилось.
— Э-э... Куда собираетесь в отпуск в этом году? — неловко начала
Грейн светскую беседу. Так, вероятно, ее учили. Видимо, она жаждала
заработать диплом не только по стрижке и окраске, но и по пустой болтовне.
— Никуда, — ответила я.
— О, это прекрасно, — неуверенно сказала она, намыливая мне
голову.
На несколько секунд воцарилась благословенная тишина.
— А вы там раньше бывали?
— Много раз.
Прошло еще немного времени, она сполоснула мои волосы, налив мне при этом
столько воды в уши, что мне показалось, она проникла в самый мозг.
— Вы собираетесь с друзьями? — поинтересовалась она.
— Нет. У меня нет друзей.
— Это здорово, — вежливо сказала она.
Пока Грейн намыливала, скребла, добавляла кондиционер, я испытывала
некоторую гордость: значит, я еще могу казаться обыкновенной.
— Кто вас сегодня делает? — спросила Грейн. Мне показалось, что оборот не слишком удачный.
— Джасмин.
— Пойду позову... — она издала странный смешок (ладно, лишь бы
открыто надо мной не смеялась), — позову Джасмин.
Она поковыляла от меня, сильно наклоняясь вперед из-за своих туфель и громко
крича:
— Мора, Мора, твоя клиентка готова!
Едва увидев Мору-Джасмин, я тут же вспомнила ее, и не только потому, что она
подравнивала мне волосы, когда я приезжала на Рождество. На ее лицо был
наложен такой темный тон, что, при своих почти белых волосах, она казалась
негативом фотографии. Такое трудно забыть. Проходя мимо Грейн, она что-то
сердито сказала ей шепотом, может быть, просила не называть ее Морой.
Должно быть, меня она не узнала, потому что, проделав обычную процедуру —
приподняв кончики моих волос, а потом отпустив их, она с отвращением и ярко
выраженным дублинским акцентом произнесла:
— Хосподи! Кто вас стриг в последний раз? Какой-то ка-ашмар!
— Меня стригли здесь, — поморщилась я. Мне пришлось сделать над
собой усилие, чтобы не начать говорить с тем же акцентом, что она. Я
стеснялась своего выговора девушки из среднего класса — опасалась, вдруг она
подумает, что я даю ей понять, что считаю себя лучше нее. Мне сейчас
хотелось быть как они, Грейн и Мора, — что называется, от сохи.
— Хто? — грозно спросила она.
— Кажется, вы, — стыдливо пробормотала я. В наказание она стала
лохматить мне волосы.
Парикмахеры — самая могущественная в мире профессия, и это не делает их
более гуманными. Итак, она терзала мои волосы, пропуская их между пальцами,
и издавала подобающее фырканье.
— Хосподи! — с отвращением заключила она. — Тонкие,
рассыпаются. Што вы с ними сделали?
— Не знаю.
— Вы еще скажите, что сушите их феном!
— Иногда.
— Вы што, с ума сошли? Такие ломкие волосы, как у вас, сушить нельзя. А
кондиционером хоть иногда пользуетесь?
— Разумеется, пользуюсь! Уж такие азы ухода за волосами я знаю. (Глупая
ты корова!)
— Придется поверить вам на слово, — она злобно прищурила глаза.
— Когда я говорю, что пользуюсь кондиционером, — взвилась
я, — я не имею в виду, что раз в неделю втираю в волосы подогретое
масло, а потом обертываю голову теплым полотенцем. Но я пользуюсь
обыкновенным кондиционером всякий раз, как мою голову.
— Понятно, — она поджала губы. — А следовало бы начать
следить за волосами. За такими сухими волосами, как у вас, надо ухаживать.
Она помолчала. Я терпеливо ждала. Я уже знала, что за этим последует.
— Мы можем предложить вам определенный набор услуг, — сказала она, оправдав мои ожидания.
Я трепетала в ожидании цены, выхватывая из речи Моры отдельные
словосочетания вроде
лабораторно проверенный
,
эксклюзивный
,
жизненно
необходимое питание
,
формула
,
ваша последняя надежда
.
— Сколько? — спросила я. Это был просто грабеж.
— Хорошо, — сглотнула я. — Я согласна.
— Вам еще понадобятся и шампунь, и мусс, и кондиционер, и пенка
антифриз, и...
— Подождите, — сказала я, решившись наконец произнести самые суровые слова в своей жизни.
Я чуть-чуть выждала, набрала в грудь побольше воздуха и сказала:
Я не могу
себе всего этого позволить
.
Ее глаза встретились с моими в зеркале. Я понимала, что она мне не верит. Я
знала, что она думает:
Вот дура набитая!
Я уже ждала, что она вцепится мне
в глотку с воплем:
А как же мои комиссионные?
Нет, не вцепилась. Я изо
всех сил старалась убедить себя, что нет никаких оснований чувствовать себя
виноватой. Но поделать ничего не могла.
— Дело ваше, — выдавила она. — Я лично щитаю, што они того
стоят. Но дело ваше.
— Я безработная, — пояснила я, надеясь, что она смягчится.
Она досадливо тряхнула головой, как сварливая жена, которая заранее отметает
все отговорки виноватого мужа.
— Хотите коротко? — холодно спросила она.
— Только самые кончики подрезать.
— Нет. Нет?
— Кончики мертвые, ломкие. Мне придется подстричь вот досюда, —
она провела рукой над моими плечами.
Я испытала острое чувство потери. Каждая клеточка моего организма
воспротивилась мысли о такой короткой стрижке.
(Нет. Джасмин, что угодно, только не короткие волосы! Имейте состраданье.
Пожалуйста!)
— Мне все равно, что они ломкие, — мягко заверила я. —
Честное слово, это ничего. Я могу это пережить.
— Но они же мертвые! И почти до самых корней. Посмотрите сами! —
велела она мне. — Вот!
— Да, я вижу, вижу, но...
— Да нет, вы не видите!
Я послушно пригляделась.
— Это ничего, — сказала я, когда сочла, что смотрела достаточно
долго. — Я предпочитаю длинные мертвые волосы коротким живым.
— Нет, так нельзя, — сказала неумолимая Джасмин. — С такими
волосами нельзя ходить. Это неприлично.
Нас прервала Грейн.
— Мора, мама звонит. Она говорит, что сегодня вечером не может сидеть с
ребенком, тебе придется придти пораньше.
— Черт подери, у меня дела, ты посидишь.
— Но...
— Тебе нужна работа или нет? — спросила Мора.
— О! — смирилась Грейн и заковыляла прочь. Мы с Джасмин снова
встретились глазами в зеркале.
— Сестра, — пояснила она. Я натянуто улыбнулась.
— Ну, значит, договорились, — нетерпеливо подытожила она.
А может, ничего?
— подумала я. Начать новую жизнь, отрезав все старое и
безжизненное. Вперед к здоровому, светлому будущему со здоровыми волосами!
— Хорошо, — согласилась я.
Миром правит рука, вооруженная ножницами.
Хелен подняла голову.
— У тебя же прическа, как у пожилой тетеньки! — удивленно
воскликнула она. — Ты зачем так подстриглась?
— Это не я так подстриглась, это меня так подстригли! — заорала я.
И я бросилась к зеркалу, чтобы снова убедиться, что все обстоит столь же
ужасно, как мне показалось в салоне. Нижняя часть лица была совершенно
белая, потому что с нее смыли тон. Под глазами — серые круги. Но хуже всего
были волосы — короткие и вьющиеся. Джасмин отчикала мне даже больше, чем
собиралась, выше плеч. И что особенно оскорбительно, уложила мне волосы
мелкими кудряшками. Так причесывали бабушек.
— Я так отвратительно выгляжу! — всхлипывала я, роняя крупные
слезы.
— Да уж, — согласилась Хелен.
Я была даже рада, что она со мной согласилась. Мама бы на ее месте
дипломатично сказала:
Они же отрастут
, и тогда со мной, несомненно,
случилась бы истерика. Я подумала о целых ярдах моих волос, оставшихся на
полу в салоне, о волосах, в которые Люк так любил запускать пальцы, и
зарыдала в голос.
— Жизнь кончена, — причитала я.
— Тебе некоторое время не стоит показываться на людях, —
посоветовала Хелен.
После этих слез я так задышала, как будто делала гипервентиляцию легких. Не
показываться на людях! Я собиралась завтра вечером показаться Крису! А
теперь, когда я все равно что лысая...
— Я ее ненавижу! — закричала я. — Подлая, толстая, намазанная
сучка! Ненавижу всех парикмахерш!
— Надеюсь, ты не дала ей на чай? — спросила Хелен.
— Да не будь ты дурой! — всхлипнула я. — Разумеется, дала.
Конечно. Джасмин ничего не следовало давать, кроме пинка под зад, но это
было выше моих сил. Я даже заставила себя пробормотать:
Очень мило
, когда
она показала мне мою бедную голову при помощи двух зеркал, спереди и сзади.
У меня хватило выдержки выйти из салона, и только тогда позволить слезам
пролиться. Я стояла на автобусной остановке, горько плакала и чувствовала
себя почти голой. Я не сомневалась.
что все вокруг смотрят только на меня, и на сей раз это была не паранойя, а
горькая правда.
— Это кто же такая, с такой интересной причесочкой? — услышала я.
Оглянувшись, я увидела, что на меня во все глаза смотрит целая компания
подростков. Они захихикали. Четырнадцатилетние мальчишки со своими
проклятыми гормонами. И они надо мной смеются!
— Они были такие красивые! — всхлипнула я.
— Кто они? — безразлично спросила Хелен.
— Мои волосы! — завопила я. — Пока эта сучка не наложила на
них лапу!
— Да, они были ничего, — согласилась Хелен. — Ну, не то чтобы
красивые, конечно, но...
— И они даже не предложили мне перелистать
Геллос
! — сокрушалась
я.
— Подлые обманщики, — посочувствовала Хелен.
— А сколько это стоило! — залилась слезами я. — Я потеряла не
только волосы!
— Знаешь, на кого ты теперь похожа? — задумчиво произнесла Хелен.
— На кого? — с замиранием сердца спросила я, надеясь на что-нибудь
ободряющее.
— На Бренду Фрикер.
— А-а-а!
— Помнишь, она еще играла мамашу в том фильме?
Я опять бросилась к зеркалу.
— Ты права! — прорыдала я. Я теперь была почти рада, что все так
смертельно. Это придавало моему положению истинный трагизм.
Пришли мама с папой, и им было предложено полюбоваться на свою изуродованную
дочь. Мама с некоторым сомнением произнесла:
— Они отрастут.
Папа с некоторой гордостью сказал:
— С каждым днем ты становишься все больше похожа на свою маму.
Я снова зарыдала.
— Знаешь, на кого ты похожа? — раздумчиво произнесла мама.
— Если ты скажешь, что на Бренду Фрикер, я покончу жизнь самоубийством. — предупредила я.
— Нет, вовсе нет, — милосердно сказала мама. — Нет, как же ее
звали? Такая актриса. Как же ее звали?
— Одри Хэпберн? — с надеждой подсказала я.
— Не-е-т! — мама замахала руками. — О господи, да как же ее
звали!
Я сомневалась, что она знает, кто такая, например, Линда Фиорентино.
— Линда Фиорентино? — осмелилась я спросить (один человек на
вечеринке как-то сказал мне, что я похожа на Линду Фиорентино, и я была так
тронута, чт
...Закладка в соц.сетях
