Жанр: Любовные романы
Подарок
...середине марта,
она снова напомнила о себе.
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Карен не спеша готовила завтрак, прислушиваясь к тому, как Дел плещется в
душе, когда в дверь внезапно позвонили.
Молодая блондинка, стоявшая на пороге, была очень красива и элегантна —
таких Карен видела только на обложках журналов и в фотографиях светской
хроники. Золотистые волосы, уложенные в модную, нарочито небрежную прическу,
жесткая, неожиданно знакомая линия рта.
Она поняла, кто перед ней, еще до того, как женщина, окинув ее взглядом,
спросила:
— Мистер Делвин Бринк здесь живет? Постаравшись взять себя в руки, Карен
спокойно ответила:
— Да. Проходите, пожалуйста.
Войдя, женщина окинула квартиру взглядом и презрительно улыбнулась — почти
незаметно, но для Карен абсолютно очевидно.
Предложив незваной гостье сесть в единственное кресло, она проскользнула в
ванную. Дел что-то напевал, стоя под душем. При появлении Карен он фыркнул,
попытался ее обрызгать — и тут понял, что ей сейчас не до шуток.
— Что случилось? — спросил он, выключая воду.
— Там, кажется, пришла твоя дочь
Его лицо мгновенно изменилось. Перед Карен снова стоял тот самый человек,
которого она когда-то увидела в баре — жесткий, напряженный, с темными
тревожными глазами. Несмотря на это, он ласково погладил ее по щеке и тихо
попросил:
— Скажи ей, что я сейчас выйду. И не бойся ничего.
Дел вышел через две минуты — босиком, в джинсах и футболке. Лицо у него было
абсолютно спокойное и ничего не выражающее — но Карен чувствовала, что
внутри он сжат, как пружина.
Ей казалось, что время тянется невыносимо долго, как в минуты смертельной
опасности, давая возможность подметить малейшие оттенки эмоций, каждый
взгляд, каждую интонацию. Ничего хорошего от этого визита Карен не ждала —
она помнила, с какой болью он тогда, на озере, сказал:
Я и понял — с тех
пор мы не видели друг друга
.
Молодая женщина смерила его холодным оценивающим взглядом, вежливо
улыбнулась и сказала:
— Здравствуй, отец.
— Здравствуй, Элинор, — в его ответе не было даже тени сердечности, все то
же спокойствие. Это скорее напоминало не приветствие отца с дочерью, а
рукопожатие двух боксеров на ринге.
— Отец, мы можем поговорить... наедине? — она подбородком указала на Карен,
прислонившуюся к кухонному столу и продолжавшую наблюдать за происходящим.
Карен шевельнулась, подумав, что ей лучше уйти в ванную, чтобы не мешать им,
но застыла, остановленная одним коротким словом, брошенным Делом:
— Нет.
Это было сказано все так же спокойно, но с легким оттенком злой насмешки.
Элинор явно опешила, маска светской благовоспитанности на секунду слетела с
ее лица и на нем проступило удивление, что все идет не так, как положено.
— Почему? — в ее тоне появилась тщательно скрываемая нервозность.
— Не хочу. — Дел пожал плечами, оттенок насмешки в его голосе стал
явственнее. Он сел на диван и откинулся на спинку. Карен не видела его лица
— только затылок — зато лицо его собеседницы было видно хорошо. Элинор явно
была раздражена тем, что он ведет себя так непонятно, и тщетно пыталась
скрыть это.
— То есть как это?
— Просто — не хочу и все.
— Ты хочешь, чтобы я разговаривала с тобой при этой... молодой особе? — она
снова подбородком показала на Карен.
— Нет, — в его голосе была уже откровенная издевка.
— Как это? — она явно удивилась.
— Разговаривать со мной хочешь ты, для этого и пришла.
— Ну хорошо, — она поджала губы. — Отец, тебя видели с какой-то молодой
женщиной. Мне уже многие знакомые об этом говорили.
Дел смотрел на нее, не произнося ни слова. Она помолчала и спросила:
— Почему ты не отвечаешь?
Этот разговор все больше напоминал Карен схватку двух боксеров или
фехтовальщиков. Медленное схождение, два-три молниеносных удара — и снова
скрещиваются только взгляды в поисках друг у друга слабого места.
— А ты ни о чем не спрашивала — только сообщила мне, что говорят твои
знакомые.
— Ты что, смеешься надо мной?
— Нет, просто... смотрю.
— На что? — она явно растерялась.
— На тебя. Ты очень похожа на свою мать. Элинор попыталась снова взять
инициативу в свои руки.
— Я вижу, что люди не ошиблись. Эта особа и сейчас здесь!
— Ну и что? — это было сказано лениво, скучающим тоном. Дел развалился на
диване, но Карен хорошо видела бугрящиеся на спине под футболкой напряженные
мышцы.
— Нам с мамой все знакомые сочувствуют! Как ты можешь?!
— Они сочувствуют ей уже лет двадцать пять, — он и не попытался скрыть
откровенный сарказм в голосе, — а могу я пока что... неплохо.
На лице Элинор выступили красные пятна, в голосе появились истерические
нотки — Карен даже показалось, что Дел намеренно провоцирует ее. Она никогда
не видела его таким жестоким, но не испытывала ни малейшего сочувствия к
этой женщине.
— Отец, ты позоришь семью подобным поведением!
Он вскочил и выпрямился, сунув руки в карманы и покачиваясь с носка на
пятку, постоял минуту, буравя Элинор глазами, прошел к столику у двери, где
лежали сигареты, сунул одну из них в рот, чиркнул спичкой — время тянулось
невыносимо долго, хотя прошло всего несколько секунд — и резко обернулся.
— У меня нет семьи. Во всяком случае, к вашей семье я больше не принадлежу.
— Ты сам так захотел. Не мог же ты рассчитывать, что мама останется с тобой
после того, что ты сделал.
Дел пожал плечами и снова сел на диван.
— Я не уверен, что ты адекватно оценила происшедшее. Впрочем, полагаю, ты
пришла сюда не для того, чтобы обсуждать события годичной давности. Итак,
что тебе надо? Точнее, что надо твоей маме — ведь это она тебя прислала, не
так ли?
Элинор глубоко вздохнула и попыталась взять себя в руки, несмотря на
откровенную издевку в тоне ее собеседника.
— Отец, мама просит тебя прекратить эту... позорную и смехотворную связь, —
она мазнула глазами по Карен, — или, по крайней мере, перестать ее
афишировать. Я не хотела говорить это при... этой особе, — снова кивок в
сторону Карен, — но ты сам меня вынудил. Кроме того, несмотря на то, что ты
опозорил нас, она предлагает... считает возможным... простить тебя и
попытаться снова наладить ваши отношения.
Дел несколько секунд молчал, потом неожиданно хрипло рассмеялся. Этот
надтреснутый звук был настолько непохож на его обычный смех, что Карен —
впервые за время разговора — стало не по себе. Но заговорил он спокойно и
насмешливо:
— Ты знаешь, дорогая дочка, я в последнее время не слишком интересуюсь
желтой прессой. Поэтому скажи-ка мне — этот... журналист, он что, уже послал
ее? Или она хочет иметь нас обоих? Я не сомневаюсь, что ты в курсе, она от
тебя никогда ничего не скрывала — вы всегда были две подружки.
— Как ты можешь так говорить о маме?!
— Не надо делать из меня идиота! Вы что, забыли, где я работаю? Служебное
расследование началось в день выхода этой статьи. А через неделю, прямо в
больнице, я получил полный отчет об этой... позорной и смехотворной связи,
как ты изволила выразиться, — сначала Дел почти кричал, но к концу фразы
снова сумел взять себя в руки, хотя Карен чувствовала, что он уже на
пределе. Он по-прежнему сидел спиной к ней, но конвульсивно сжатый кулак,
лежавший на спинке дивана, был ей хорошо заметен. — На бракоразводном
процессе этот вопрос не поднимался — и она решила, что ей все сошло с рук?
Не так ли?
— Отец, ну пойми правильно...
— Я все понял правильно — еще тогда. Просто хотел развязаться с ней как
можно скорее, а не ворошить грязное белье на публике.
— Подумай, вы с мамой могли бы попробовать заново. Неужели тебе, с твоими
деньгами, нравится жить в этой... халупе? — Элинор презрительным взглядом
обвела квартиру.
Карен стало на секунду обидно — по ее мнению, в их доме было уютно — но
ровный голос Дела поразил ее звучащей в нем ненавистью.
— Значит, она узнала про деньги? Этим и объясняется твой визит? — он
усмехнулся, — Как же я сразу не догадался!
— Но, отец... — Элинор поняла, что ляпнула что-то не то, и явно
запаниковала. Зато Дел теперь был абсолютно спокоен, в его голосе больше не
слышалось ненависти — только холодное презрение:
— Передай своей маме следующее. Я предлагаю ей оставить меня в покое — раз и
навсегда. И если ты сделаешь то же самое — я не обижусь. В случае же, если
она попытается меня еще как-то... достать, советую ей вспомнить, что у меня
все еще достаточно знакомств, чтобы весь Вашингтон в течение недели узнал о
тех обстоятельствах, которые не упоминались во время процесса. Результаты
служебного расследования по-прежнему в сейфе у моего адвоката, включая
фотографии — надо сказать, весьма пикантные. Твоя мама так любит видеть свое
изображение в разделе светской хроники, а вот в скандальной хронике оно ей
может не понравиться.
— Ты этого не сделаешь! Не посмеешь! Дел угрюмо кивнул.
— Не сделаю — если вы оставите меня в покое. И посмею — если вы попытаетесь
еще что-то предпринять. Кроме того, сообщи ей, что мой адвокат получил
распоряжение передать этот материал одному из моих родственников в том
случае, если я не смогу этого сделать сам — по независящим от меня
обстоятельствам. Она так долго карабкалась вверх, что обидно было бы
потерять все это в одночасье, а справиться с подобным скандалом она не
сможет. Поэтому ей... да и тебе тоже, лучше перестать, наконец, вмешиваться
в мою жизнь.
— Ты что, угрожаешь нам? — в голосе Элинор появилась злость, но Карен
послышался в нем и оттенок страха.
Дел медленно выпрямился и стоя посмотрел на дочь сверху вниз. Голос его был
по-прежнему спокоен, но Карен впервые почувствовала, что этот человек может
быть смертельно опасен.
— Нет, просто предостерегаю. Она знает, что я всегда держу свое слово — и
потому, если не станет больше меня доставать, то может не беспокоиться. У
тебя есть еще что-то мне сказать, или этого достаточно?
— Я вижу, нам не о чем разговаривать, — Элинор все-таки попыталась сделать
вид, что ничего не произошло, медленно встала и направилась к двери.
— Ты права, — Дел отпер дверь, выпуская ее.
Уже на пороге она на секунду остановилась и сказала — с прорвавшейся,
наконец, злостью, явно рассчитывая, что Карен тоже услышит эти слова:
— А твоя маленькая шлюшка знает, что живет с сумасшедшим убийцей? Неужели не
боится — или из жадности готова рискнуть? — помедлила и исчезла за дверью.
Дел постоял несколько секунд, глядя на закрытую дверь, неожиданно рявкнул: —
Сука! — и со всего размаха врезал по ней кулаком. Таким злым Карен его
никогда не видела — глаза его светились, как у разъяренного хищника.
Повернувшись к ней, он глубоко вздохнул и попытался улыбнуться, правда,
улыбка вышла кривой и не очень сочеталась с горящими яростью глазами.
Спросил:
— Испугались, сестрички?
Она оглянулась — оказывается, Манци спряталась за ней и сейчас выглядывала
одним глазом, готовая в любую минуту снова скрыться. Карен и не заметила,
когда она появилась.
Дел прошел в ванну. Оттуда послышался плеск воды, через минуту он вышел с
коробочкой пластыря и попросил:
— Слушай, приклей-ка мне, пожалуйста! — и показал руку — на суставах
красовалась пара ссадин. На ладони тоже выступила кровь — наверное, в какой-
то момент, забывшись, он слишком сильно сжал кулак.
Она чувствовала, что сейчас ему нужен не столько пластырь — царапины были
пустяковые — сколько просто ее близость и прикосновения. Не торопясь,
аккуратно, она начала отрезать кусочки пластыря и наклеивать их на
пострадавшие места. Дел обнял ее свободной рукой, уткнувшись лицом в волосы
за ухом и неожиданно сказал:
— Знаешь, именно сегодня я впервые пожалел, что у меня дочь, а не сын.
Карен вопросительно подняла глаза, он кивнул и объяснил:
— Сыну можно было бы в такой ситуации дать как следует по морде! — грустно
усмехнулся. — Ладно, давай завтракать — есть хочется.
Карен видела, что Дел еще не совсем успокоился — да это было и естественно
после подобного разговора — тем не менее выглядел он уже почти нормально. Ей
даже показалось, что он чувствует какое-то непонятное облегчение.
— Ну, и что теперь будет? — спросила она, разливая кофе.
— А ничего не будет, — он беспечно махнул рукой и вцепился зубами в булочку.
Прожевав, объяснил, — она знает, что я не блефую. И, кроме того, если бы она
на что-то всерьез рассчитывала, то явилась бы сама. А тут прислала эту
дурочку — она ее всю жизнь использует, чтобы не нервничать и не портить себе
цвет лица, — в голосе его послышалась злость. — У нее, слава богу, и своих
денег хватает — но как же было не попробовать, а вдруг выгорит!
— Она точно ничего тебе не может... плохого сделать?
— Что могла — уже сделала. Не думаю, чтобы мы о ней еще услышали когда-
нибудь. Я же говорю — она всегда рассчитывает четко, когда следует
отступить, и не зарывается. Не бойся, все уже кончилось.
Он принялся за вторую булочку, жадно откусывая большие куски — очевидно, от
переживаний у него разыгрался аппетит. Усмехнулся, покрутил головой, словно
отвечая своим мыслям, и добавил:
— Знаешь, я даже рад, что она приходила. До сегодняшнего дня побаивался — не
вернется ли прежняя боль, если придется снова с ними столкнуться. А тут было
только противно, и все — особенно когда она про деньги ляпнула.
Съев почти все, что было на столе, он удовлетворенно откинулся на спинку
дивана. Карен унесла посуду и хотела вернуться в кресло, но обнаружила, что
Дел уже перебрался на ковер и удобно устроился, облокотившись на подушку.
Когда она подошла, он притянул ее за руку, чтобы она сидела, опираясь на
него, как на спинку кресла — надо сказать, весьма уютного.
— Ну что, достал я тебя своими семейными проблемами? — смотрел он виновато.
— Впрочем, как ни смешно — это уже действительно не моя семья и не мои
семейные проблемы. Все кончено, слава богу. Моя семья — это ты, — он
усмехнулся, — и Манци.
Погладив его по спине, Карен честно созналась:
— Я все время боялась, что она скажет тебе что-нибудь неприятное.
Дел махнул рукой.
— Мне не привыкать. Самым неприятным для меня было то, что она говорила о
тебе в таком тоне. Извини, что так вышло.
— Ну что ты в самом деле — еще извиняться за нее будешь! — возмутилась
Карен.
— Это же все-таки моя дочь, — он вздохнул, — впрочем для нее главное только
то, что она дочь Мэрион. Я для нее мало что значил и мы никогда не были
особо близки. Родилась она, когда я был во Вьетнаме, и увидел я ее впервые,
когда ей было уже года три. До сих пор помню... при виде меня она заревела и
убежала, а когда я ее нашел и попытался обнять, она ударила меня кулачком и
закричала:
Уйди, ты злой, я тебя боюсь
. Тогда мне было еще больно — с тех
пор я здорово натренировался
держать удар
. Да дело было и не в ней, а в
Мэрион.
Несколько минут Дел лежал, облокотившись на подушку и, казалось, вглядывался
во что-то, невидимое никому, кроме него. Потом взял Карен за руку и начал
говорить, поглаживая ладошку и пристально глядя на нее, словно читая что-то
по линиям руки:
— Ее отец преподавал у нас в колледже — такой, знаешь — левых взглядов и
богемных привычек. Ты видела Элинор — так вот, Мэрион тогда была очень
похожа на нее — только еще красивее. Мы познакомились месяца за два до моего
ухода в армию, случайно, на вечеринке, и я мгновенно влюбился по уши.
Ухаживал за ней, дарил цветы, чуть ли не серенады под окнами пел — и в конце
концов добился своего...
Он немного смущенно взглянул на Карен. Ей на секунду стало смешно и грустно
— она и раньше замечала, что он иногда боится шокировать ее, начисто
забывая, кем она была.
— ...Я начал рано — лет в четырнадцать. Но еще до того отец позвал меня в
кабинет — как он выразился,
для мужского разговора
и взял с меня слово
всегда пользоваться презервативом. Ну и я про это никогда не забывал и
всегда носил пару штук с собой, — он усмехнулся, — на всякий случай. И вот
однажды, за пару недель до отъезда, я, в нужный момент, не обнаружил их в
кармане. Мэрион сказала, что у нее безопасный день, и ничего страшного не
будет. Я до сих пор не знаю, действительно ли они выпали из кармана, или она
их нарочно вытащила. Во всяком случае, через три с лишним месяца, когда я,
честно говоря, про нее уже почти не вспоминал, она приехала ко мне в
тренировочный лагерь и сказала, что беременна. Плакала, говорила, что аборт
делать уже поздно, что она не знала. Может, и правда не знала — до меня у
нее никого не было — а может, просто тянула время. Для нее брак со мной был
очень выгоден — деньги, семейные связи, влияние. Она прекрасно знала, что
мой двоюродный дядя — сенатор от Оклахомы, что я состою в родстве еще с
десятком крупных шишек, что наш дом в центре Роузвуда посещают многие
влиятельные люди.
— А ты сам для нее что-нибудь значил? — не удержавшись, спросила Карен.
— Тогда она говорила, что любит меня. Но — сомневаюсь, чтобы это было
правдой... впрочем, может быть, я сейчас и необъективен. В общем, я выпросил
отпуск на три дня, приехал домой и рассказал все родителям. Скандал,
конечно, был жуткий — мать представляла себе мой брак несколько иначе и
никак не в девятнадцать лет. Но мы все-таки поженились и я уехал, а она
осталась жить у нас дома. Думаю, что ей там пришлось не очень весело —
характер у моей мамы был достаточно жесткий. Потом родилась Элинор и мать
даже немного оттаяла — тем более что моя жена была аристократична, красива,
хорошо воспитана.
Карен вздохнула, прекрасно понимая, что не обладает ни одним из этих качеств
— к сожалению. Визит Элинор — такой модной и элегантной — еще раз заставил
ее вспомнить, что Дел, как бы хорошо и легко ей с ним не было, принадлежит к
другому миру, в который такой, как она, доступа нет и никогда не будет.
— ...А потом грянула катастрофа. Мать случайно увидела Мэрион в сводке
местных новостей, марширующей под лозунгом
Убийцы, руки прочь от Вьетнама!
— сочла это предательством и выгнала из дома. На самом деле, как я теперь
понимаю, ее участие в этой демонстрации было лишь своего рода данью моде.
Дело в том, что левые тогда набирали силу в обществе, а Мэрион всю жизнь
было важно считаться
прогрессивной
и ни в коем случае не отстать от
других. Ну а дальше мать написала мне разъяренное письмо с требованием
немедленно развестись. Я отказался — у нас был ребенок, Мэрион писала мне,
что ждет, что скучает, и я считал, что ее политические взгляды — это не
причина для развода. Она поселилась у своего отца, продолжила учебу и к
моему возвращению уже получила диплом юриста и начала работать в Вашингтоне,
в крупной юридической фирме — она и сейчас там, только уже младший партнер.
Когда я вернулся, она надеялась, что я займусь политикой и смогу многого
добиться на этом поприще — возможности и связи были. Из Мэрион действительно
вышла бы идеальная жена для какого-нибудь крупного политика — умная,
амбициозная, легко умеющая приспособиться. Только оказалось, что я не
оправдал ее надежд — подобная карьера меня никогда не привлекала, и вместо
того, чтобы сунуться в политику, я пошел учиться. Мы сняли дом — дорогой,
зато в престижном районе, не стыдно было показать людям. Денег не хватало и
у нас начались ссоры — она начала называть меня убийцей, прямо при ребенке,
говорила, что ей противно, когда я до нее дотрагиваюсь, что мои руки похожи
на лапы зверя... ну и многое другое... — он поморщился, очевидно, вспомнив
что-то, особенно неприятное.
Карен незаметно погладила его по руке — большой, доброй и теплой, к которой
она так любила прижиматься лицом.
— Уже после развода я иногда спрашивал себя — почему я не разошелся с ней
еще много лет назад? Пожалуй, просто повода не было. Мне весьма кстати
предложили работу — там неплохо платили, так что ссоры прекратились и мы
даже купили тот самый престижный дом — она и сейчас в нем живет. Правда,
Мэрион чем дальше, тем больше становилась нудной фанатичной ханжой — даже в
постели она стала признавать только позу, когда она сверху. Все остальное,
по ее утверждению, подходило только для созданий без чувства собственного
достоинства. Всякие подобные
истины
, высказываемые тихим голосом, с полной
уверенностью, что она всегда права — и откуда она только их брала?! Похоже,
из каких-то феминистских газет. И бесконечные диеты! То борьба с
холестерином, то вообще какое-то пакостное сено на обед — я только
гамбургерами и спасался. Но в Штатах я бывал от силы пару месяцев в году —
и, вкусив немного
семейных радостей
, уезжал в Колумбию или Венесуэлу — а
там жил, как хотел. Конечно, если бы в моей жизни появилась какая-то
женщина, которая бы значила для меня нечто большее, чем просто развлечение,
я бы развелся — а так... действительно, повода не было.
— А... Элинор? Ты о ней ничего не говоришь — словно ее и не существовало.
— А ее, в некотором смысле, и не существовало, как отдельной личности — с
момента, когда я ее увидел, это была маленькая копия Мэрион, которая из кожи
вон лезла, чтобы подражать маме и заслужить ее одобрение — так и осталось на
всю жизнь.
Дел тяжело вздохнул и Карен поняла, что он подошел к самому болезненному для
него моменту.
— А потом ты знаешь — я попал в эту... яму. И бежал, и чудом уцелел. Я и
сейчас считаю, что шансов у меня не было — просто повезло.
Она вздрогнула и плотнее прижалась к нему — ей стало не по себе от
промелькнувшей внезапно мысли, что он мог и не вернуться оттуда и они бы
никогда не встретились и не сидели бы здесь сейчас.
— Мэрион почти четыре месяца разыгрывала из себя любящую жену — приезжала ко
мне в больницу по два-три раза в неделю, расспрашивала обо всем, вроде бы
сочувствовала. Я тогда даже подумал, что все время был несправедлив к ней. А
потом вышла эта газета, и тут же началось служебное расследование. За ней
установили наблюдение и узнали, что у нее связь с журналистом, подписавшим
статью. Я получил материалы, свидетельствующие об этом, даже их фотографии в
постели—у меня в конторе работать умеют. Но я и без того мгновенно понял,
что статья написана или ею, или под ее диктовку — там были вещи, которых не
мог знать никто, кроме нее. И фотография — она была в моих вещах, которые ей
переслали из Колумбии.
— А зачем она это сделала? — тихо спросила Карен. У нее в голове до сих пор
не укладывалось, как можно было сделать такое.
— Я все думал — из-за этого журналиста. А теперь, кажется, догадался, что
там было на самом деле. Я так понимаю, что Мэрион весьма рассчитывала на
деньги, которые достанутся мне после смерти родителей — и получилось, что
зря. Мама умерла, пока я был в плену — я даже попрощаться с ней не смог — и
не оставила мне ничего, только доходы с капитала. После моей смерти и
деньги, и дом должны были уйти на благотворительность — специально, чтобы ни
Элинор, ни — в особенности — Мэрион, никогда не смогли ими воспользоваться.
Так что я был ей больше не нужен. А разводиться с мужем, который пострадал,
работая на дядю Сэма, чудом вернулся с того света и лежит в больнице —
значило выставить себя в дурном свете. Другое дело, когда речь идет об
убийце — тут она могла показать свою принципиальность и при этом не быть
виновной стороной в бракоразводном процессе. А может, она думала, что от
этой статьи я или покончу с собой, или свихнусь — мне и правда немного тогда
было для этого надо. Но я слишком упрям — ты же знаешь... — губы Дела
скривились в странной улыбке. Возможно, ему внезапно вспомнилось то же, что
и ей — как он когда-то убеждал ее переехать к нему.
— Знаю, — кивнула Карен.
— Но эта статья, конечно, сыграла свою роль. Мэрион пришла в больницу, я
показал ей газету — она ничего не отрицала и заявила, что это все правда. И
я взбесился, наорал на нее и под конец ударил — не слишком сильно, но при
свидетелях. И она, разумеется, с удовольствием подала на раз
...Закладка в соц.сетях
