Жанр: Любовные романы
Подарок
... дымились.
— Ну вот, скоро будет тепло, — Дел с довольным видом кивнул.
От него так приятно пахло — смолой, и дымом, и еще им самим и мокрым лесом,
что Карен не выдержала и, подавшись вперед, потерлась лицом о теплое
мускулистое плечо. Он рассмеялся, схватил ее и опрокинул себе на колени,
весело глядя сверху.
— Перестань, я же весь липкий и противный, так ты, кажется, говорила?
Она с наслаждением вдохнула его запах и куснула гладкую грудь, точнее, сжала
кожу губами, щекотно проведя по ней языком.
— Я про себя так говорила, а ты вкусный и солененький. И лесом от тебя
пахнет, — она куснула еще раз.
Продолжая смеяться, он встал, поднимая и ее.
— Карен, хватит, тут же нет ковра. Она тоже рассмеялась.
— А что есть? — вскинула руки ему на затылок и поцеловала в шею, чувствуя, что он совсем не против.
— Кровать. Очень удобная, с гарантией.
— А ты откуда знаешь?
Дел сделал вид, что смутился, но потом снова рассмеялся.
— Милая моя, я когда-то сюда возил девушек, давным-давно, когда тебя еще и
на свете не было.
— Так давно? А может, кровать уже и не удобная?
— Сегодня опробуем, — Дел вздрогнул, почувствовав, как она лизнула ему мочку
уха, — как только комната согреется.
Карен потерлась об него и поцеловала в грудь, слегка прикусив сосок. С ней
происходило что-то странное, непонятное ей самой, внезапно и неудержимо, до
боли, до головокружения, она захотела его, и не в силах была этого скрыть.
Такой он еще никогда ее не видел. Обычно она лишь предлагала, но не
требовала, и лаская ее, Дел чувствовал, как постепенно пробуждается ее
желание, а сейчас сама тянулась к нему, дрожа и изнемогая.
Он поцеловал ее, прижав к себе одной рукой, и когда их языки встретились,
его словно ударило током. Свободной рукой сжал ягодицу, ловя губами
вырвавшийся стон — отстранившись, коленом раздвинул ей бедра, погладил между
ногами. Задыхаясь, еле держась на ногах, Карен попыталась сквозь тесные
джинсы потереться об эту руку и с трудом выдохнула:
— Дел?! — полузакрытые потемневшие от страсти глаза смотрели с мольбой и
легким испугом, словно она сама не совсем понимала, что с ней происходит.
Одним движением — вверх — он стянул с нее свитер и футболку, швырнул в
сторону и нагнулся, нетерпеливо стаскивая все остальное. На миг прижался
лицом к ее животу — выпрямился, подхватил Карен подмышки и посадил на стол.
Расстегнул молнию на джинсах и не раздеваясь, стоя, ворвался в нее — глубоко
и сильно, одним толчком. Карен вскрикнула, обхватывая его ногами. Ему
хватило всего нескольких ударов, чтобы она выгнулась и закричала, вцепившись
ему в плечи и содрогаясь. Он отстал лишь на несколько секунд — и с последним
мощным движением притянул ее к себе, вжимаясь как можно глубже в горячую
плоть и чувствуя, как его тело пронзает сладкая судорога наслаждения.
Когда Карен окончательно обмякла в его руках, он постоял еще минуту, уронив
голову ей на плечо и продолжая прижимать ее к себе. Потом медленно, все еще
не разъединяясь, провел губами по запрокинутому лицу, — она смотрела на него
беспомощно, словно не в силах отогнать плывущий перед глазами туман.
Легонько и нежно погладил ее по щеке, сделал шаг назад, прислонился к стене,
пытаясь удержаться на ногах, и соскользнул вниз, беззвучно смеясь. Сел,
привалившись спиной к стене, обхватив колени руками, запрокинув голову и
продолжая тихо смеяться с закрытыми глазами.
— Ты чего? — пробормотала Карен, не в силах шевельнуться.
— Хорошо... очень. Жить хорошо.
Она прикрыла глаза и погрузилась в блаженное полузабытье. Теплые волны,
истома во всем теле, запах смолы, — и этот тихий смех...
Постепенно придя в себя, Карен поняла, что все еще сидит на кухонном столе,
весьма скудно одетая, но холодно ей больше не было. Дел стоял около печки,
сунув руки в карманы и глядя на огонь, через открытую дверцу по всей кухне
плыли волны тепла. Ей показалось, что он о чем-то задумался — о чем-то, не
слишком приятном — но, услышав, как она шевелится, обернулся, подобрал с
полу ее одежду и протянул ей.
— Через пару часов тебе теплая вода будет, я в бак накачал. А я сейчас пойду
в озере искупаюсь, и усмехнулся. — Вот теперь я уж точно липкий и противный.
Ей было страшно даже смотреть, как Дел лезет в ледяную воду, но он,
казалось, не чувствовал холода,— долго плескался, даже уплыл куда-то в
темноту. Стоя на берегу с полотенцем, Карен засунула его ковбойку под куртку
и прижала локтем, чтобы хоть одел потом теплое.
Возвращаясь к дому, он внезапно остановился и притянул ее к себе.
— Ну, не жалеешь, что приехала сюда?
Она замотала головой и уткнулась носом ему в плечо. Несмотря на купание в
ледяной воде, от него, казалось, исходило тепло.
— Здесь так хорошо, и хвоей пахнет. Я с детства в лесу не была. Давно у тебя
этот дом?
— Еще мой отец мальчишкой сюда приезжал на рыбалку. Я здесь не был двадцать
шесть лет, а сейчас кажется, что ничего не изменилось, все так же вода
светится, и тихо так же. Как будто вчера здесь был, а вся жизнь в этот день
вместилась, — Дел вздохнул. — Пойдем посидим.
— Простудишься, у тебя же голова мокрая!
Он нетерпеливо дернул плечом и уверенно повел ее по едва заметной тропинке.
За домом лежала перевернутая лодка. Дел усмехнулся и с облегчением произнес:
— Лежит еще. Садись, на ней удобно.
Уже стемнело. Перед ними, мерцая отражением звезд, расстилалось озеро —
тихое и гладкое, как осколок зеркала.
— Ночь будет холодной, видишь, какие звезды.
— Так тихо... Кажется,что остального мира просто нет. Ни людей, ни машин —
никого.
— До ближайшего города восемь миль.
— А какой тут город?
— Роузвуд.
— Никогда не слышала о таком.
— Да, он совсем небольшой, тысяч пять всего. Они посидели молча несколько
минут.
— Я, пока ты болела, много чего передумал, — неожиданно произнес Дел. — Ты
еще не замерзла?
— Нет.
— Нам надо поговорить... то есть... мне надо тебе кое-что рассказать. Давай
посидим еще, тут темно, и мне легче будет.
Карен не шевелилась, и в темноте Дел почти не видел ее лица. Так ему и в
самом деле было легче начать разговор, холода он сейчас не чувствовал.
— Ты правильно сказала —
мальчик-чистюля из хорошей семьи
— именно таким я
и был двадцать шесть лет назад, когда уезжал во Вьетнам. Война только-только
началась и я поехал добровольцем, и думал тогда, что поступаю правильно. Да,
в общем-то... я и сейчас думаю так же. Когда я записывался, мне дали
возможность выбрать, где служить — ну, я и выбрал спецвойска...
зеленые
береты
... толком даже не представляя себе, что это такое. По здоровью
подошел, попал в тренировочный лагерь, нас готовили очень серьезно, я до сих
пор многое могу.
— Я помню, как ты отделал Джейка в секунду.
— Вот именно. Справиться с ним было легко, — он криво усмехнулся, — труднее
было его не покалечить. После подготовки нас отправили во Вьетнам. Вот там я
и перестал быть
мальчиком-чистюлей
.
Карен не видела его лица, но услышала боль в его голосе.
— Кое-что я тебе уже рассказывал, да и Джед порассказал, конечно,
преувеличивал, но многое похоже. Хуже всего было не то, что меня могли
убить, я очень скоро перестал думать об этом. Страшнее было то, что
приходилось убивать самому. Нас отправляли на задания, и нужно было их
выполнять. В пытках я, слава богу, не участвовал, но приходилось и
ликвидировать пленных, и... многое другое. Я не собираюсь оправдываться, я
делал то, что должен был делать, и когда нужно было убить — убивал.
Понимаешь, у войны есть свои законы и человек, попавший туда, должен им
следовать.
Дел помедлил, глядя на озеро. Она почувствовала дрожь, пробежавшую по его
телу, и, сняв с себя куртку, накинула ему на плечи — он этого даже не
заметил, продолжая говорить:
— ...После заданий у меня внутри все как узлом завязано было. Джед точно
подметил, он вообще не дурак, хоть и болтает много. Когда мы в Сайгон
попадали, я из борделя не вылезал, мне казалось, что так напряжение
сбрасывается. Мне нужно было раза три-четыре, пока я вообще соображать
начинал. Другие наркотиками и выпивкой спасались, а я вот так. Там я больше
трех лет пробыл. Ранен был, на бедре шрам — это оттуда. На второй срок не
остался,уехал домой. — Только теперь он заметил, что Карен осталась без
куртки, и вздрогнул, наконец-то ощутив холод. — Ладно, пойдем в дом, мне еще
много чего рассказывать — если ты не устала.
В комнате было уже тепло и почти темно — лишь в небольшое оконце пробивался
слабый свет луны. Не зажигая света, Дел подвел ее к кровати и лег, не
раздеваясь, поверх покрывала. Разувшись, Карен вытянулась рядом с ним, он
обнял ее, устроив ее голову на своем плече.
— Вот так хорошо. Ты извини, что я света не зажигаю, мне легче говорить,
когда темно.Ты еще не устала?
— Нет, — тихо ответила Карен, не двигаясь. Она понимала, что сейчас ему
необходимо выговориться, выплеснуть из себя, наконец, то, что давно копилось
внутри.
— Ну вот... Приехал, проучился два года, психологию учил. Семейная жизнь не
ладилась, денег не хватало, и тут мне предложили неплохую работу — на год-
два. А проработал я там почти двадцать лет. — Он чуть сжал ее плечи. — Я
работал в ЦРХ девочка.
Карен слегка шевельнулась, ему показалось, что она повернула голову и
смотрит на него.
— Ты не знала?
— Откуда?
— Томми знает.
— Он многое знает, но не говорит. Ты был... настоящим шпионом?
Дел рассмеялся и потерся щекой об ее макушку.
— Нет, не совсем. Все было легально... ну, или почти легально. Я работал в
наших посольствах в Латинской Америке. Небольшие и незаметные должности —
заместитель военного атташе, помощник посла по культуре, но все это было для
виду. На самом деле я ездил по стране, наблюдал, читал газеты, разговаривал
с людьми, иногда негласно сотрудничал с местными властями. Бывало,
приходилось кого-то встретить, кому-то что-то передать... ну... разное
бывало. Если что-то происходило интересное, что называется,
держал руку на
пульсе
. Я свободно говорю по-испански, еще в школе учил, потом в колледже.
Меня переводили из страны в страну — разные люди, разные задания. Приезжал в
Штаты на пару месяцев и снова возвращался туда. Мне эта работа нравилась,
мне вообще там нравилось. У меня получалось неплохо, да и самому интересно
было... — Он шевельнулся и неожиданно попросил: — Принеси мне сигарету, в
кармане рюкзака под столом в кухне.
Двигаясь на ощупь, Карен нашла на кухне сигареты, принесла, дала прикурить и
при свете зажигалки увидела его напряженное лицо с темными провалами глаз.
Дел кивнул и снова заговорил ровным, спокойным голосом:
— Три года назад, в Колумбии, я занимался проблемой контактов местной
наркомафии с левыми повстанческими движениями. Колумбия — основной поставщик
наркотиков в Штаты, и нам было важно отслеживать любые изменения. Все это
делалось при содействии их правительства, которое, как и наше, было
обеспокоено происходящим и негласно оказывало нам помощь. Я числился
заместителем военного атташе и работал в контакте с одним из офицеров их
службы безопасности — звали его Агуэда. Мы с ним много ездили вместе по всей
стране и как-то, во время такой поездки, сфотографировались на память. Оба
были в камуфляжной форме — на дорогах иногда стреляли и так было безопаснее.
Кроме того, нас всегда сопровождал джип с автоматчиками. Когда мы
фотографировались, он в шутку сунул мне в руки автомат одного из солдат,
чтобы я выглядел, как он выразился,
более мужественно
. Сам он тоже был с
автоматом, он-то с ним не расставался, а я со Вьетнама впервые взял в
руки... — он остановился, собираясь с силами и подходя к самому тяжелому.
Рука Карен лежала у него на груди и девушка чувствовала, как сильно и быстро
бьется его сердце, но голос оставался все таким же ровным и спокойным:
— Через две недели после этого, когда мы летели на север, повстанцы подбили
вертолет и захватили нас. Пилота убили сразу, а меня и Агуэду привели в
лагерь. Это был своего рода тренировочный лагерь для подростков, где
мальчишек лет тринадцати-четырнадцати учили держать в руках оружие и
промывали им мозги соответствующей идеологией. На следующий день они убили
Агуэду — просто отдали этим зверенышам, те его буквально растерзали у меня
на глазах — их с детства учили ненавидеть полицейских. А меня посадили в яму
и стали решать, что со мной делать. Это была действительно яма, вырытая в
земле и прикрытая решеткой — метр на метр, не больше, а глубиной метра два с
половиной. Я провел там почти год.
Карен вздрогнула, но он не заметил этого, поглощенный воспоминаниями, и
продолжал говорить:
— Потом уже я узнал, что главари этих бандитов никак не могли решить — то ли
продать меня за выкуп, то ли устроить публичную казнь, то ли добиться в
обмен на меня освобождения каких-нибудь своих боевиков, сидящих в тюрьме.
Охраняли меня мальчишки, каждый день громко обсуждали между собой, что и как
будут мне отрезать, когда я им, наконец, достанусь, кидались камнями,
поливали меня сквозь решетку помоями... — он внезапно осекся. — Ладно, не
буду я тебе рассказывать все эти неаппетитные подробности...
Даже ей, даже ей! — Дел никогда не смог бы рассказать, как он стоял в этой
яме в собственных испражнениях, спал там же, скорчившись, еду ему кидали
сквозь решетку. Как болели ноги, как он не мог выпрямиться во сне, как эти
выродки мочились на него и смеялись над ним... и как он их всех ненавидел.
— ...В сезон дождей яму стало заливать водой. Вода подступала к самой
решетке, я висел и держался за нее сутками, чтобы не утонуть. Иногда они
откачивали воду, когда им было не лень. Я к тому времени уже мало что
соображал, просто держался за решетку и старался не заснуть — по двое-трое
суток. Начал слабеть, на ногах появились язвы. Я понимал, что еще немного, и
я сойду с ума или просто умру в этой вонючей дыре, и решил попытаться
бежать. Когда я висел, держась за решетку, то увидел, что вода принесла
большую ветку — она лежала близко, я сумел ночью до нее дотянуться и втащить
в яму. Отломал крепкую палку, ухитрился открыть ею засов и выбрался наружу.
На ногах я стоял плохо, но руки оставались сильными, и, чтобы выйти из
лагеря, я убил двух охранников — просто задушил. Это были мальчишки лет
четырнадцати, и я заранее знал, что мне придется это сделать. Понимаешь,
если бы они подняли тревогу, я бы не смог уйти.
Сказал — и замер. Когда-то эта девочка сказала, что он не может убить
ребенка, что он не способен на такое.Теперь она знает. И неожиданно
почувствовал, как Карен повернула голову и прижалась щекой и губами к его
руке, обнимавшей ее за плечи.
Дел немного помолчал, прежде чем снова заговорить:
— Дальше я почти ничего не помню, только какие-то обрывки — как я шел и все
время боялся упасть... потом реку... воду вокруг, я держался за что-то, и
меня несло неизвестно куда. Короче, через полтора месяца меня нашли на
территории Венесуэлы, милях в двухстах от этого лагеря. Самолетом доставили
в Штаты, долго лечили. Я почти ничего не помнил и не понимал, неделями не
прихода в себя, бредил, мне казалось, что я все еще в яме, держусь за
решетку и вот-вот упаду и утону в вонючей жиже. Ноги несколько месяцев никак
не заживали, говорят, на них уже живого места не было, сплошные язвы.
Постепенно, очень медленно, я начал выздоравливать, стал ходить. Помогло то,
что все-таки от природы у меня очень крепкий организм. Я думал, что все
плохое уже позади, а оказалось, что не совсем.
Он отодвинулся от нее и сел, обхватив колени руками. Карен боялась
шевельнуться, неужели может быть еще что-то, хуже того, что с ним уже
сделали?
— ...В одной из так называемых
прогрессивных
независимых газет появилась
статья под названием
Убийца на службе американской демократии
. Про меня.
Под статьей стояла подпись одного известного журналиста, который часто
занимается подобными журналистскими расследованиями, но я сразу понял, что
писал ее не он. Имени моего в ней не называлось, просто мистер Б. — зато с
фотографией, по которой меня легко было узнать. Там говорилось, что уже
велись переговоры о моем освобождении, и через пару недель меня бы обменяли
на парочку их главарей, сидящих в колумбийской тюрьме, и что я, якобы, об
этом знал! Приплели туда и то, что я был в
зеленых беретах
, по их мнению,
я убил этих
бедных детей
из маниакального желания убивать, которым страдаю
с юности, потому-то и пошел во Вьетнам добровольцем
когда все порядочные
люди сжигали призывные повестки
. И про работу в ЦРУ написали, что я
занимался подрывной работой в странах третьего мира
. А фотография была та
самая, с Агуэдой, как доказательство того, что я в Латинской Америке только
и делал, что бегал по джунглям с автоматом и убивал детей. В конце задавался
вопрос, почему меня не судят за военные преступления или не помещают в
сумасшедший дом, как опасного маньяка.
В его голосе слышалась жгучая ирония и боль — такая, какую невозможно было
выдержать. Карен тихо сказала:
— Какие сволочи!
Ей хотелось плакать, но, прикусив губу, она продолжала слушать, — ведь и это
было еще не все!
— ...Через месяц после этой статьи моя дочь должна была выходить замуж.
Сразу после публикации она позвонила мне в больницу — меня вот-вот должны
были уже выписать — и попросила не приезжать на свадьбу. Объяснила, что,
конечно, ей все очень сочувствуют, но... гости не захотят общаться с
убийцей. Да и семья жениха очень обеспокоена, что среди ее родственников
есть человек с
повышенной немотивированной агрессивностью и маниакальной
жаждой насилия
. Я до сих пор помню эти ее слова. Короче, я сам должен
понять, что мне там появляться не стоит. Я и понял. С тех пор мы не видели
друг друга. А вот в сумасшедший дом я действительно попал, точнее, в клинику
для нервнобольных, — он нашел на ощупь ее плечо и сжал его. — Вот, пожалуй,
и все... Вся история. Я просто хотел, чтобы ты знала.
Подождав немного, Карен поняла, что больше он ничего говорить не собирается
и спросила нерешительно, испуганно:
— Дел, а зачем... кто... какая же сволочь написала эту статью?
И он ответил, очень тихо и очень спокойно:
— Моя жена.
Наступила тишина. Она хотела что-то еще сказать, но поняла, что подошла к
черте, за которую нельзя было заступать. Дел медленно растянулся рядом с ней
и притянул ее к себе.
— Ты вся дрожишь. Я совсем замучил тебя. От нежности, которая чувствовалась
в его голосе, ей еще больше захотелось плакать.
Жалость? Нет, жалеть его было нельзя. Что бы с ним ни сделали, он был не
жертвой, он победил! Победил, потому что выжил, потому что остался
человеком, потому что смеялся сегодня, сидя на полу, потому что был сейчас
рядом — теплый и живой, и его сердце билось у нее под рукой.
Плакать было нельзя, плакать было бы неправильно — но слезы упорно
наворачивались на глаза. И Карен сделала то немногое, что могла в этот миг —
протянула руку и бережно прикоснулась к его щеке.
Дел сдвинулся вниз и уткнулся лицом в ее грудь, как всегда, когда приходил в
себя после кошмара, но на этот раз нельзя было сказать ему:
Это только
сон.
Она обняла его голову и прижала к себе, баюкая, поглаживая и согревая,
чувствуя губами влажные волосы и дыша в них теплом.
Постепенно лихорадочное биение его сердца успокоилось, дыхание стало ровнее,
и Карен поняла, что он засыпает, по-прежнему прижавшись лицом к ее груди.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Проснулась она внезапно, словно от толчка. За окном было светло, Дел спал
рядом, по-прежнему одетый, — они так и заснули, не раздеваясь. Карен
осторожно слезла с кровати и вышла на кухню, плотно прикрыв за собой дверь.
В кухне, за дверцей, в которой она подозревала кладовку, обнаружилась
крохотная комнатка с душем, из которого с первой же попытки полилась чуть
теплая вода. Она быстро вымылась, не зная, надолго ли хватит воды, и надела
свежее белье, наслаждаясь ощущением чистоты, охватившей все тело.
Подключила баллон к переносной плитке, похоже, стоявшей здесь с незапамятных
времен, и поставила воду для кофе. Пока вода закипала, достала припасы,
предназначенные для завтрака — яйца и ветчину, вчерашние булочки. Заварив
кофе, медленно выпила чашку и вышла на улицу.
Солнце уже ярко светило, было тихо, только где-то щебетали птицы. В гладкой
темной воде озера отражались стоящие по берегам сосны. Карен прошла за дом и
села на лодку, глядя на воду.
До сих про она сознательно гнала от себя воспоминания о вчерашнем рассказе
Дела, боясь расплакаться. Она давно знала, что жизнь жестока и
несправедлива, может быть, даже слишком давно. Смерть, кровь, боль — все это
ей приходилось видеть, и все-таки... И все-таки именно за него ей было
обидно до слез.
Он все время спрашивал, не боится ли она его. Из-за этого? Но неужели он
винил себя хоть в чем-то, или считал, что она может не понять?
Убийца... опасный маньяк... — и его посмели так назвать?! Как можно было это
сказать, подумать, поверить? Он же самый добрый, самый порядочный, самый
лучший человек на свете!
Когда Дел впервые привез ее к себе домой, она не сомневалась, что он, так
или иначе, предложит ей переспать с ним, что бы он там не говорил. Она
хорошо видела, что он хочет ее, и готова была расплатиться с ним за ночлег,
за ужин и за Джейка тоже. Но он не воспользовался ситуацией, и ее
предложение было уже не платой. Той ночью Карен подняла, как ему плохо,
страшно и одиноко, попыталась помочь тем немногим, что могла сделать, и
никогда, ни на минуту не пожалела об этом.
Жажда насилия? Это у него-то? Бред, несправедливый и жестокий бред, и как
можно было сказать ему такое?!
Они были вместе уже три месяца... три месяца и двенадцать дней, — она
помнила каждый из этих дней. И ни разу Дел не повысил на нее голоса, не
сорвал настроение, не сделал больно.
Он возился с ней во время болезни — поил, держал за руку, утешал. И не отдал
в больницу, хотя мог, — и врач говорил, что так будет лучше, она сама
слышала. А он не отдал и терпеливо лечил эти уродские волдыри, и радовался,
когда ей стало лучше. И кормил ее с ложечки, и неумело жарил яичницу, такую
жесткую и такую вкусную, и не сердился на все ее капризы.
За что, почему с ним поступили так жестоко? Он почти никогда раньше не
упоминал о своей семье — Карен чувствовала, что ему неприятно об этом
говорить. Теперь многое понятно, но какой же надо было быть тварью, чтобы
ударить так больного измученного человека!
Война есть война — это хотя бы понятно. И в Колумбии, это тоже была война,—
хотя было страшно даже представить то, о чем он рассказывал. Ей тоже когда-
то выпало чувствовать себя беспомощной и терпеть издевательства, долго,
очень долго, может быть, поэтому она так хорошо понимала его.
Карен вдруг подумала, что, возможно, и он когда-нибудь смог бы понять и
принять то, что пришлось сделать ей, но привычный страх заставил ее
отбросить эту мысль.
И тут, повернув голову, она увидела, что Дел стоит на тропинке, глядя на
нее, в джинсах и выцветшей темно-красной ковбойке, и, возможно, стоит уже
давно. Прядь волос, как всегда, падала на лоб, и он улыбался своей обычной,
доброй и чуть насмешливой улыбкой, приподняв бровь.
Ее словно омыло теплой волной, на душе стало легко и радостно. Поняв, что
она его, наконец, заметила, Дел шагнул к ней.
— Вот где ты от меня прячешься!
Карен прижалась к нему и с облегчением вдохнула знакомый запах, чувствуя,
как большие теплые руки легли на ее спину. Он тихо рассмеялся.
— Ну, что, тебе еще не надоело общество неудачливого шпиона и опасного
сумасшедшего?
Он еще может шутить над этим!
— подумала она, а вслух сказала, нежным и
мурлыкающим тоном:
— Скажи, а сексуальным маньяком тебя никогда не называли?
Дел слегка отодвинулся и посмотрел ей в глаза.
— Нет, так, кажется, пока еще не называли. А что, ты что-нибудь замечаешь...
такое?
Ее руки сами потянулись вверх, — взъерошить ему волосы, потрепать, погладить
по шее.
— Замечаю. И это, кажется, заразно, вчера у меня уже приступ был. Ты не
знаешь, с чего бы это?
— А ты просто геронтофилка! — он захохотал, не пытаясь остановиться.
— Это еще что такое? Он продолжал смеяться.
— А это вот такая молодая и красивая девушка, которая может польститься на
старого, небритого и заляпанного смолой полуголого типа, вроде меня.
...Закладка в соц.сетях
